Коре сарам и Корея. Международное корейское сообщество (МКС): вызов времени

В. Хан фото — копия

Валерий  ХАН,
кандидат философских наук

 

Коре сарам и Корея. Международное корейское сообщество (МКС): вызов времени

С конца 1990-х годов на страницах печати и различного рода научных и иных конференциях, посвященных «корейской» проблематике, всё чаще обсуждается вопрос взаимоотношений Республики Кореи (а в перспективе и объединенной Кореи) с этническими корейцами, проживающих за пределами Корейского полуострова, или так называемая проблема «международного корейского сообщества» (GlobalKoreanCommunity или GlobalKoreanNetwork).

Тому есть ряд причин.

Во-первых, корейская иммиграция, имевшая место на протяжении последних 150 лет, и достигшая небывалого роста во второй половине ХХ века, привела к высокой степени дисперсности корейского этноса и образованию крупной корейской диаспоры. Корейцев сегодня насчитывается в мире 81 млн. человек. Сегодня в Южной Корее проживает более 50 млн. человек и в Северной Корее – более 24 млн. По данным Фонда зарубежных корейцев, в настоящее время за пределами полуострова проживало более 7 млн. корейцев. Если учесть интенсивность миграции корейцев, то в недалёком будущем численность корейцев за пределами полуострова может оказаться сопоставимой с населением КНДР. Вполне естественно, что столь стремительный рост корейской диаспоры не может не вызывать повышенного к ней внимания со стороны обеих Корей, особенно, Южной Кореи. Это, в свою очередь, порождает проблему диалога Корей и корейских диаспор мира.

Во-вторых, до недавнего времени корейские диаспоры были как бы «предоставлены самим себе» и не находились в фокусе  правительства и общественности Кореи. Первые волны корейских иммигрантов не обладали достаточным потенциалом, чтобы выступить как равноправные партнеры Кореи. А в качестве «бедных родственников» они не представляли для официальной Кореи интерес, тем более, стратегический.

Ныне ситуация радикально изменилась.

Во-первых, некогда «бедные родственники» упрочили свои позиции в странах своего проживания. Достаточно обратиться к примеру корейцев СССР, а ныне стран СНГ. В числе их представителей: крупные политики (члены правительств, сенаторы, депутаты парламентов),  руководители крупных промышленных и финансовых предприятий, известные, получившие международное признание ученые, спортсмены, писатели, композиторы, художники, артисты эстрады, оперы и балета и т. д.

В других странах корейские диаспоры также достигли впечатляющих результатов. Так, в США за американскими корейцами, наряду с выходцами из Японии и Китая, закрепился статус «образцового меньшинства» (modelminority). Возьмем, к примеру, получение образование в престижных американских университетах. Если выходцы из этих стран в 90-х годах прошлого века составляли лишь 2,4 % от населения США, то количество обучающихся «азиатских американцев» в Гарвардском университете составляло 17,1 % от общей численности студентов, в Калифорнийском университете Беркли – 27,3 %, аналогичные цифры по Колумбийскому, Йельскому, Принстонскому университетам, Массачусетскому технологическому институту.[1] Если взять сферу бизнеса, то по данным департамента иммиграции США, среди 17-ти новых иммигрантских групп корейцы имеют самый высокий рейтинг по созданию собственного самообеспечивающего бизнеса.[2]

Во-вторых, Республика Корея ныне занимает 11-12 место в экономической иерархии мира. Однако её политическое и культурное влияние в мире не соответствуют экономическому положению страны. Естественно, что Корея будет стремиться упрочить свои геополитические позиции и политико-культурное влияние в мире. И один из путей – корейские диаспоры.

МКС, корейская мета-нация и проблема идентичности

Что является основой для интеграции корейцев полуострова и корейских диаспор в нечто целое и устойчивое, что могло бы именоваться МКС?

Зачастую в качестве основного фактора указывают «принадлежность к корейской нации» (корейскую идентичность). Не случайно, что в связи с дивергентными процессами, в Корее часто выражается обеспокоённость  тем,  что этническая идентичность зарубежных корейцев испытывает «серьёзный кризис», особенно у представителей второго и третьего поколений, у которых ощущение родства с родиной предков становится всё слабее. [3]

Сразу хочу отметить, что моё видение вопроса как представителя диаспоры СНГ отличается от вышеизложенного подхода.

Во-первых, МКС в глазах корейцев полуострова – это сообщество, основанное на принципе «одной крови», где доминантой является так называемая «корейская идентичность», которая, в конечном счёте, тождественна культуре Корейского полуострова.

Корейцы полуострова, как правило, акцентируют внимание на общих этнических истоках, на том, что «все мы – корейцы», забывая о том, что «все мы – разные корейцы» и уже представляем собой различающиеся этнокультурные образования. В строгом смысле слова корейцы в различных частях света уже не являются чем-то единым, одной нацией, а образуют над-национальную ступень этнического развития (корейцы Севера + корейцы Юга + корейские диаспоры).

Интенсивность иммиграции корейцев и их длительное проживание за рубежом стали приводить к этнодивергентным процессам. Эти процессы имеют количественный и качественный параметры. Количественный параметр связан с ростом численности корейской диаспоры и дисперсностью ее расселения по всему миру. Качественный параметр связан с тем, что, адаптируясь и ассимилируясь в иноэтнической среде, корейские диаспоры различных стран приобретают всё больше черт, отличающих их от материнского этноса и друг от друга. Это связано как с общей трансформацией традиционных этнокультурных характеристик, так и с изменениями, имеющих локальный характер. Иначе говоря, корейские диаспоры и тенденции их развития имеют как общие, так и особенные черты. И степень развития последних сегодня такова, что может быть основанием для выделения новых субэтнических образований – китайских корейцев, американских корейцев и др. Фактически, на повестке дня стоит вопрос о переходе корейского этноса с национального уровня на пост-, над- национальный, а точнее, мета-национальный уровень.

Известно, что этнические общности могут иметь различные исторические формы. Результатом их естественноисторической эволюции в комбинации с конструированием этнополитических конфигураций стали нации как устойчивые этнические общности, связанные с созданием национальных государств. Однако в связи с глобализацией понятие национального государства и присущего ему суверенитета начинает все более размываться. Меняется и содержание понятия «нация», в котором этническое содержание вытесняется политическим, что и произошло в английском языке.[4] В специальной литературе начинают различать этнонации и гражданские нации.

Иначе говоря, нации (этнонации, нации-государства) не являются последней формой этнического развития. Они, как и все предшествующие этнические общности, сталкиваются с конвергентными и дивергентными процессами. Например, в результате конвергентных процессов в США сформировалась надэтническая общность «американский народ» не сводимая к определенным этническим группам, например,  потомкам англо-саксонцев. А в СССР сформировалась новая надэтническая и наднациональная общность (советский народ), не сводимая к определенным этническим группам или нациям (государственным образованиям, национальным республикам). В результате же иммиграционно-дивергентных процессов, нации и этносы начинают распадаться на субэтнические образования, также обретая наднациональный характер, но другого рода, нежели в случае межэтнической интеграции и синтеза, являющихся следствием конвергентных процессов. Так, наднациональный характер приняли этносы, расселившиеся по всему миру и образовавшие крупные зарубежные диаспоры (армяне, евреи, китайцы и др.). Например, количество армян за пределами Армении больше, чем в самой стране. Есть прецеденты, когда этнос образует не одно, а несколько государств, а также, когда диаспоры, составляют большинство или весьма значительную часть населения государства. Например, китайцы составляют не только титульное население в Китае и Тайване, но и большинство населения в Сингапуре (76%), значительную долю населения в Малайзии (25%), Таиланде (15%). Они же образовали крупные диаспоры в США (13 млн. человек), Индонезии (более 7 млн.), а в итоге около 80 млн. в 140 странах мира за пределами Китая. Это крупнейшая наднациональная общность в современном мире.

В случае корейцев, с определенными оговорками, можно говорить о сосуществовании трех наднациональных корейских сообществ: 1) сообществе, в котором аттрактором выступает Северная Корея; 2) сообщество, где таким аттрактором является Южная Корея; 3) некоторые диаспорные сообщества (например, коре сарам, которые являются одной субэтнической группой, но разделенной между различными государствами). Хотя отношения между этими сообществами весьма сложны и неоднозначны, глобальные тенденции в сфере этнополитических процессов позволяют обсуждать идею и о возможном формировании единой наднациональной корейской общности (корейцы Севера + корейцы Юга + корейские диаспоры). Конечно, принципиальным условием возникновения такой общности является улучшение отношений между Севером и Югом. В перспективе, оформленная в более или менее устойчивое образование, подобная общность могла бы знаменовать собой новую ступень в эволюции корейского этноса – ступень мета-нации как интегральной совокупности генетически однотипных, но культурно различающихся этнических общностей (материнского этноса и субэтнических образований), исторически принадлежащих к одной нации, и основанной на сочетании общего и особенного.

Широкая дисперсность расселения корейского этноса и увеличивающаяся дифференциация внутри него стали основанием для появления концепции «корейского суперэтноса», неоднократно озвученная российским философом Г. А. Югаем.[5] Под суперэтносом (данное понятие заимствовано автором у советского этнолога Л. Гумилева[6]) Г. А. Югай понимает «совокупность племен, родов, народов-этносов или же наднациональную стадию развития народов».[7] В этой концепции отражён тот факт, что по мере иммиграции корейцев и их ассимиляции в странах-реципиентах корейская идентичность начинает обретать новые формы и уже не может быть сведена к этническим характеристикам, получившим прописку на корейском полуострове. Так, определяя суперэтнос как «союз народов или этносов», Г. А. Югай приводит пример корейцев: «Да и одна нация, например, корейская раздробилась на множество субэтносов как на корейском полуострове, так и на диаспоры, расселившиеся по всему миру. Корейцы уже давно перестали быть одной нацией».[8]

Во-первых, в рамках обсуждения  концепции «суперэтноса» выражалось скептическое отношение к данному термину, поскольку приставка «супер» как бы выражает превосходство корейцев над другими народами. В связи с этим Г. А. Югай вынужден неоднократно оговаривать смысл употребляемого им термина, боясь быть неправильно понятым. Так, в одном месте он пишет: «Когда речь идет о суперэтносе, то нередко возникает психологическая ассоциация с каким-то сверхъестественным пониманием, гипертрофированным представлением о нем, или нации, как лучшей по сравнению с другими. Такое понимание неверно, является расизмом и национализмом. Такое представление ошибочно, ибо слово «супер» в переводе на русский обозначает не лучший, а всего лишь «над».[9] Буквально через несколько страниц автор вынужден опять возвращаться к этой теме: «Еще раз обращаем внимание и на то, что обычно при употреблении слова супер, смысл его искажается, ибо вместо «над» оно часто понимается как «сверх» и «лучший». И в этом случае применительно к национальной проблематике приобретает расистский и националистический оттенок».[10]

В связи этим хотелось бы сделать следующее замечание. Латинское «super» имеет не только значение «над», но и «сверх», «через», «выше», «пре-», «пере-». Латинско-русский словарь И. Х. Дворецкого дает более 270 слов с приставкой  «super» с самыми разными значениями, в том числе, как в значении «над», так и в значениях «сверх» и «лучший».[11]

Такое же многообразие значение приставки «super» вошло и в современные европейские языки. Так, в английском языке приставка «super» действительно имеет значение «над» (superstructure – надстройка, supervision – надзор). Но она также имеет значение и «сверх» (superman – сверхчеловек, supernatural – сверхъестественный). Также она может выражать и степень превосходства, в смысле «лучший» (superfine – самый лучший, superior – высший, превосходный). [12] Поэтому употребление приставки «super» в двух последних смыслах (в значениях «сверх» и «лучший») не ошибка в переводе самого значения приставки, а вариации допустимого перевода. Другой вопрос, насколько они соответствуют тому смыслу, который вкладывает в приставку «супер» Г. А. Югай.

Во-вторых, термин «суперэтнос» является весьма неопределенным. Если под ним понимать «совокупность племен, родов, народов-этносов», то любая историческая форма этнической общности может выступать как «супер-этнос»: племя по отношению к роду (поскольку племя есть союз родов), народность по отношению к племени (поскольку народность состоит из племен), нация по отношению к народности.  Но в таком случае понятие «супер-этнос» теряет свою инструментальную функцию: в самом понятии племени заложен его над-родовой характер, в понятии народность – над-племенной характер.

В ряде мест Г. Югай использует термин «супер-этнос» в значении, противоречащему вышеприведенному определению. Так, на с. 32 он пишет: «Его точный синоним – совокупность, союз народов-этносов, образующий интернациональное, наднациональное объединение народов. Исторически из родоплеменных отношений возникает народ, или этнос. В последующей эволюции из этноса формируется нация, которая затем перерастает в наднациональное образование – суперэтнос».[13] Таким образом, суперэтнос – это наднациональное образование, а не над-родовое или над-племенное. Но в таком случае это понимание суперэтноса противоречит тому, что дано на с. 28, где в суперэтнос включаются союзы племен и родов.

В этом смысле понятие «мета-нация» в своем определении отличается однозначностью содержания. Во-первых, в нём отсутствуют какие-либо оттенки степеней превосходства, вследствие чего отпадает всякая необходимость оправдываться относительно его толкования. Во-вторых, в нём фиксируется новая форма этнической общности, которая возникает после нации.[14] В-третьих, в нем отражены одновременно и наднациональный характер новой общности, и этническая преемственность ее составляющих с точки зрения исторической принадлежности к единой нации. Главными признаками мета-нации являются:

– общие исторические этнические корни;

– наличие самой нации со всеми её атрибутами и, прежде всего, национального государства;

– высокий уровень миграции за пределы национального государства;

– образование за пределами национального государства общин, с одной стороны интегрированных и ассимилированных к новой среде, а с другой – сохраняющих свою исторически-культурную и генетическую идентичность;

– наличие этнического самосознания;

– наличие взаимосвязей и взаимоотношений между материнским этносом и родственными субэтническими группами, придающих мета-нации черты устойчивого образования как общности.

Мы и они

На различных международных корейских конференциях, официальных и неофициальных посиделках с участием представителей Корейского полуострова и корейских диаспор часто слышится фраза: “Все мы – корейцы!”. Если учесть тот пафос, с которым произносится эта фраза, речь,  конечно, идет не о простой констатации факта генетического родства. Как правило, речь идет о том, что все те, в чьих жилах течет “корейская” кровь, должны стремиться к некоторому национальному единству.

Под последним обычно подразумевается не просто схожая внешность, общность языка или кухни, а нечто большее – выработка одинаковых парадигм в психологии (корейской ментальности или национального сознания); наличие корейских организаций, объединяющих корейцев в некоторую управляемую целостность; программы и практические шаги, направленные на укрепление “корейской идеи” и “корейского единства”.

На практике это проявляется в том, что собирают международные научные форумы, где представлены только ученые-корейцы, создаются ассоциации бизнесменов, где все члены – только корейцы и т. д. Иначе говоря, сам по себе факт принадлежности к корейскому этносу считается самодостаточным, чтобы тот или иной профессор-кореец участвовал в международной конференции, даже если уровень его интеллекта и квалификации заставляет желать лучшего.

Насколько фраза “все мы – корейцы” применима к корейским диаспорам, например к коре сарам? Данный вопрос не случаен, т. к. очень часто факт корейской общности (“все мы – корейцы”) воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Итак, можно ли считать утверждение “Все мы – корейцы” истинным? И да, и нет. С одной стороны, у нас много общего: антропологический тип, кухня, обычаи, язык и т. д. С другой стороны, у нас не менее различного: та же кухня, те же обычаи, тот же язык. Даже внешне мы различны. По крайней мере, всегда можно различить узбекистанского корейца от корейца из Кореи.

Коре сарам отличны как от северо-, так и южнокорейцев по языку, менталитету, ценностям, идеалам, мировоззрению, поведению, обычаям, традициям. Культурный генетический фонд коре сарам это синтез традиционной корейской, русской, советской, центрально-азиатской и европейской культур. Для нас характерно:

– существенная трансформация культурного генетического фонда (исходных этнических характеристик);

– протекание этого процесса в полиэтническом окружении;

– адаптация к культурам, существенно отличных от традиционно корейской культуры;

– выход за рамки мононационального (восточного) сознания;

– высокий уровень ассимиляции и натурализации;

– динамизм и интенсивность этих процессов.

Степень различия между корейцами из Кореи и диаспорными корейцами столь существенна, что может служить основанием для выделения новых субэтнического образования, например, коре сарам. Нам, корейцам СНГ, легче порой понимать психологию и поведение русского, узбека или казаха, чем корейца из Кореи. Иван-дурачок из русской сказки, Ходжа Насреддин из среднеазиатского устного творчества, Д’Артаньян из романов француза А. Дюма, Айвенго из романа английского писателя Вальтера Скотта, персонажи братьев Гримм, Шарля Перо, Андерсена нам более знакомы и близки, нежели Чхун Нян или Хон Гиль Дон.

Таким образом, говоря “все мы – корейцы” (это особенно любят подчеркивать корейцы с Кореи) по отношению к диаспорным корейцам, было бы не лишним выявить, а много ли в них “корейского”, чтобы это могло служить достаточным критерием для такого подчеркивания.

Я не случайно акцентирую внимание на фразе “все мы – корейцы”. Дело в том, что принимая данный постулат в качестве априорной посылки, отсюда делаются далеко идущие выводы и практические шаги. Например, что все мы должны приобщаться к корейской культуре и развивать корейскую культуру, все мы должны изучать корейский язык, все мы должны оказывать всемерную помощь корейцам из Кореи, приехавшим в СНГ, все мы должны способствовать процветанию Кореи и т. д. Если бы коре сарам были бы носителями такой же психологии и менталитета, как и корейцы с Кореи, это было бы логично и оправданно. Но поскольку различий между нами может быть больше, чем общего, принцип долженствования здесь неприемлем. Это должно быть делом внутреннего выбора каждого человека, нежели парадигмой коллективного сознания.

Попытки навязывания коре сарам модели поведения и сознания, исходя из принципа долженствования (“раз ты кореец, ты должен поддерживать все корейское”) рано или поздно должны были привести к негативной реакции. В свете этого интересна динамика изменения отношения советских корейцев к корейцам с полуострова.

На первых порах, в период перестройки, все советские корейцы вдруг осознали себя корейцами, и так или иначе хотели быть похожими на настоящих корейцев. Возникла мода на корейские курсы, куда записывался и стар, и млад, на этикет и поведение, которые демонстрировали корейцы с полуострова. Все, что последними не делалось, вызывало восхищение.

Ярко демонстрируемый нашими корейцами комплекс национальной неполноценности (мол, мы не такие, ненастоящие, деформированные корейцы), самоуничижение и самобичевание стали приводить к тому, что корейцы как Юга, так и Севера заняли высокомерную, менторски-поучающую позицию по отношению к коре сарам. Представители корейских посольств стали бесцеремонно вмешиваться в деятельность корейских организаций, газет, телевидения и т. д. Если иметь в виду, что советские корейцы достигли значительных результатов в самых различных областях жизни (среди них члены правительства, академики, олимпийские чемпионы, известные писатели, руководители учебных, научных, промышленных, и сельскохозяйственных заведений, носители высшего звания Героя и т. П.), по широте своего кругозора во многом превосходят многих корейцев с полуострова, замкнутых в мононациональной культуре (советская корейская интеллигенция была воспитана на традициях мировой культуры и системы образования, считавшейся одной из лучших в мире), то вполне естественно, что на определенном этапе это не могло не привести к пересмотру исходных позиций. Коре сарам между собой все чаще стали критически оценивать мышление, ценности, моральные качества и поведение корейцев с полуострова. И здесь уже фраза: “Мы не такие” становилось не проявлением комплекса неполноценности, а наоборот, чувства гордости и даже превосходства, поскольку позволяла причислять себя не к мононациональной, а мировой культурной традиции.

Таким образом, фразу: “Все мы – корейцы” нужно принимать с существенными оговорками. Она вовсе не должна означать, что корейская диаспора в СНГ должна безоговорочно заимствовать матрицы сознания и поведения, принятых в Корее. Мы живем в ином социально-культурном измерении, поэтому этот процесс заимствования будет мало чем отличаться от внешнего, а значит бескультурного, подражания. Попытки подражать, быть похожими на “настоящих” корейцев обрекают коре сарам на комплекс неполноценных корейцев, корейцев второго сорта. Но мы являемся ни “более настоящими”, ни “менее настоящими” корейцами, нежели корейцы из Кореи. Мы просто другие корейцы и являем собой иную этническую реальность.

Данная ситуация характерна не только для корейцев СНГ, но и для других диаспор, в частности для корейцев Европы, США и Канады (полуторное и второе поколения). Кроме того, и это принципиально, для поколений корейцев, родившихся за пределами Кореи, их «не корейское» (американское, русское, центрально-азиатское и т. д.) является не менее, а порой и более органичным, нежели «корейское». Ни один молодой американский кореец не согласится терять своё «американское Я», точно также как и корейцу СНГ дорого его «евразийское Я».

Таким образом, обсуждая вопрос об интеграции корейцев, необходимо в одинаковой мере исходить из двух основополагающих фактов: из того, что нас объединяет, и из того, что нас различает. Иначе говоря, сутью будущего международного корейского сообщества должно быть единство в разнообразии.

Принципы взаимоотношения Кореи и диаспоры

МКС в глазах корейцев полуострова мыслится не только с точки зрения единой этнокультурной идентичности, сформированной в Корее, но и как нечто такое, что находится в сфере экономического и политического влияния Кореи. С моей точки зрения, если МКС и возможно, то только как демократическое образование, учитывающее не только интересы и позицию Кореи, но и зарубежных диаспор.

Во-вторых, очень важно, чтобы взаимоотношения между диаспорами и Кореей строились на следующих принципах.

Принцип равноправия.  В процессе строительства МКС не должно быть деления на «настоящих» (представителей полуострова) и «не настоящих» (диаспорных) корейцев. Подобное деление само по себе не верно, а  в упомянутом контексте несёт в себе оскорбительный смысл.

Принцип равноправия также подразумевает отсутствие политики дискриминации. Однако принятый парламентом Южной Кореи, но не подписанный президентом, закон о правах диаспорных корейцев развёл по разные стороны корейцев развитых стран, например, США, и стран с переходной экономикой (корейцев России, Центральной Азии и Китая). После этого выражение типа «мы все одной крови» из уст южнокорейских чинов выглядит, по меньшей мере, странным.

Принцип взаимоуважения. Часто диаспорные корейцы слышат упрёки в том, что у них недостаточно «корейского», что у них язык не тот, что у них обычаи не те, что они ведут себя не по «корейски».

Трансформация характеристик этнической культуры и сознания – вовсе не является кризисом в отрицательном смысле слова. Всякая этническая культура не стоит на одном месте. Она развивается, испытывает влияние других культур. Исключение составляет изоляционизм, который был характерен для Кореи до 19-го века. Действительно, корейцы СНГ утеряли многое из культуры предков. Но они создали свою, неповторимую культуру евразийских корейцев, которой они могут по праву гордится. Кризисом это можно назвать лишь с позиций пресловутой «корейской идентичности».

Необходимо осознать, что особенности корейских диаспор – это реальность, и её надо воспринимать таковой. Не будет взаимоуважения и терпимости – не будет и вожделенного сообщества.

Принцип невмешательства. Ни для кого не секрет, что корейские посольства неоднократно вмешивались в дела корейских организаций СНГ, оказывая прямое давление на принятие тех или иных решений. К чему это привело? Только к реакции отторжения. Взаимоотношения Кореи и корейских диаспор должны строиться на принципах невмешательства.

Принцип взаимопомощи. Взаимопомощь должна базироваться на взаимно обоюдных интересах. Когда корейцы из Кореи стали прибывать в страны СНГ, они были заинтересованы в налаживании выгодных связей, в продвижении своего бизнеса на новых рынках. Местные корейцы помогли им в этом. Теперь корейский бизнес в СНГ, и в частности, в Центральной Азии, имеет столь прочные позиции, что составляет в этом регионе достойную конкуренцию самым мощным державам мира. Что касается помощи из Кореи корейцам СНГ, то в основном она связана с поддержкой очагов корейской культуры (корейских курсов по изучению корейского языка, корейских СМИ, эстрады, традиционных праздников и т. д.), поскольку это соответствует представлениям южнокорейцев о «корейской идентичности». Безусловно, помощь очагам корейской культуры нужна. Однако проблемы «корейской идентичности» не являются самыми актуальными для корейской диаспоры СНГ. Достаточно сделать самый простой опрос, чтобы убедиться в том какие проблемы волнуют людей.

В заключение хотелось бы отметить следующее опасение. Формирование МКС – процесс не простой и весьма деликатный. Пытаясь избежать глобальной интернационализации и стандартизации и стремясь сохранить свою самобытную «идентичность» корейцы могут впасть в другую крайность – национализм, являющийся формой этноцентристского и мононационального сознания. Если учесть, что национализм достаточно распространен на Корейском полуострове, то его политизация и распространение под вполне благозвучном лозунгом МКС может противопоставить корейские диаспоры инокорейскому этническому окружению в своих странах, что в свою очередь обязательно негативно скажется и на МКС.

[1]См.: Griffiths, Ann Hagen. The Korean Americans. New-York: Facts on File, Inc. 1992, p. 99.

[2] Ibid., p. 102-103.

[3]См.: Jeong Young Hun. Global Korean Community and the Problem of National Identity. Korean Identity in the New Millenium. 11th International Conference on Korean Studies. Pundang, The Academy of Korean Studies, 2000, panel 10, p. 27-34.

[4] При переводе на английский язык терминов «нация», «национальность» может возникнуть путаница, что очень часто и происходит. Дело в том, что русское «национальность» нужно переводить как «ethnicity» (этничность), в то время как аналогом английского «nationality» будет русское «гражданство», что точно соответствует английскому «citizenship». Английское «nation» имеет два значения – народ определенной страны (по признаку гражданства), например, Americannation (американская нация, американский народ) или это синоним государства, например, UnitedNations (ООН).

[5] См. доклады Г. А. Югая на 2-м и 3-м философских конгрессах, организуемых Философским обществом Республики Корея (Сеул, 1995; 1999), а также его монографию: Югай Г. А. Общность народов Евразии – арьев и суперэтносов – как национальная идея: Россия и Корея. – Москва, 2003.

[6] Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – Москва, 2002.

[7] Югай Г. А. Общность народов Евразии … С. 28.

[8] Югай Г. А. Указ. соч. С. 20.

[9] Там же. С. 27-28.

[10] Там же. С. 32.

[11] https://antic.slimhost.info/index.html

[12] См.: О’Брайн М. А. Новый русско-английский и англо-русский словарь. – М., 1998. С. 310.

[13] Югай Г. А. Указ. соч. С. 32.

[14] Приставка «мета» (с древнегреческого μετά – после, за, позади) уходит своими истоками в образование понятия «метафизика». Когда Андроник Родосский (I век до н. э.) систематизировал рукописи Аристотеля, то он поместил его философские трактаты после сочинений по физике и дал им заглавие: «То, что после физики». Так образовалось новое слово – “метафизика”. Неологизмы с приставкой «мета» достаточно распространены в концептуальном аппарате современной науки.

Настоящий очерк составлен из трех сокращенных и ранее опубликованных докладов (1994 г., 2007 г.) и статьи (2001 г.):

“Мы” и “Они” // Известия корееведения Казахстана. Выпуск 6. – Алматы, 1999. С. 103-107.

Международное корейское сообщество: утопия или перспектива? // “InternationalJournalofCentralAsianStudies”. Vol. 6. Seoul: Institute of Asian Culture and Development. 2001, pp. 90-104.

Корейская диаспора СНГ и Корея // Дiалог культур Кореï та краïн СНД. Мiжнародна наукова конференцiя. – Киïв, 2007. С. 191-203.

Сведения об авторе: Кандидат философских наук, доцент (Узбекистан).

FulbrightResearchScholar, CenterofRussian, Eastern European and Eurasian Studies, University of Kansas, USA. Е-mail: khanval@yahoo.com

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »