Ланьков А.Н. Быть корейцем

Ланьков А.Н. Быть корейцем. М., 2006. – 544 c.

Книга представляет собой сборник различных очерков, дающих представление о корейском менталитете, культуре и обычаях.

Очень короткое предисловие

Как появилась эта книга? Да очень просто! С 1997 года в Сеуле выходит газета “Сеульский вестник”. Учитывая скромный размер рынка, само существование этой газеты нельзя не счесть маленьким чудом, опровергающим суровые законы экономики. Чудо это стало возможным благодаря энтузиазму владельца-спонсора газеты Сон Бом-сика и её малочисленной редакции, в состав которой, вместе с Татьяной Габрусенко и Евгением Штефаном, вхожу и я. В качестве соредактора мне приходилось писать немалое количество статей и заметок по Корее. Кроме “Сеульского вестника”, писал я и для других изданий – журналов “Эксперт”, “Компания”, “Русский фокус”. Наконец, в последние годы многие мои статьи появляются в газете “Российские корейцы”. В результате журналистских трудов у меня накопился немалый материал о Корее, её прошлом и настоящем.Некоторые из статей основывались на моих специальных работах по корейской истории и этнографии (как и положено, эти работы сначала печатались в очень толстых и очень малотиражных журналах, а потом некоторые из них вошли в состав монографий), другие – на материалах, которые я готовил для корейского иновещания (“Международное радио Кореи”), третьи – писались непосредственно для газеты, а четвёртые – делались изначально для иных изданий. Кое-что писалось в самой Корее, кое-что – Канберре, где я преподаю корейский язык и историю в Австралийском Национальном Университете, а кое-что – и в России, где я обычно провожу зимы, трудясь в Институте национальной модели экономики.

Однако статьи в “Сеульском вестнике” и “Российских корейцах” доходят лишь до немногих читателей, ведь тираж этих изданий невелик. Посему и возникла идея отобрать часть статей и составить из них этот небольшой сборник. Вошли в него и материалы, которые по разным причинам так и не появились на страницах газет.

Результат получился весьма хаотичным, но – и что с того? Зато эту книгу можно читать с любого места. При отборе заметок предпочтение отдавалось менее злободневным, ведь книга – не газетная статья. Поэтому, например, сюда вошло мало статьи по текущей политике страны. Политика меняется, а обычаи и культура – остаются. А в общем, уважаемые читатели – делайте своё дело, читайте! Не буду Вас слишком долго задерживать…

Корея официальная

Сеул – город немаленький

Когда меня спрашивают, что я же могу сказать о Сеуле, я всегда отвечаю: “Сеул – очень большой город. Ну очень большой!” Сеул, действительно огромен. Огромно и его значение в жизни Кореи – страны до предела централизованной.

Начну, наверное, с физических размеров города и его населения. Сейчас оно достигло 10 с половиной миллионов человек (точнее, на июнь 2002 года – 10.310.026 человек). Это означает, что в Сеуле живёт каждый четвёртый кореец. Вдобавок, говоря о населении Сеула, следует принять во внимание и пригороды, которые с административной точки зрения частью Сеула не считаются, но фактически входят в тот же гигантский мегаполис. Сами корейцы часто говорят не столько о Сеуле, сколько о так называемой “столичной зоне”, которая включает все многочисленные пригороды и города-спутники корейской столицы. Эту зону можно упрощённо представить в виде огромного круга радиусом около 80 километров, центр которого находится где-то на южной окраине столицы. Вся “столичная зона” буквально пронизана линиями электрички и метро, и значительная часть её населения работает или учится в Сеуле (или же, наоборот, живёт в Сеуле, а работает в одном из городов-спутников). Население “столичной зоны” сейчас составляет 19 миллионов человек, или, иначе говоря, примерно 40% всего населения страны. Для сравнения, все москвичи – это только 1/15 населения России. В мире вообще мало стран со столь высокой концентрацией населения в столице и её округе. Жители Лондона, например, составляют только 13% населения Англии, жители Токио – 10% населения Японии, жители Парижа – 4% населения Франции.

Даже по мировым масштабам Сеул довольно заметен, сейчас в этом городе живёт каждый 500-й житель нашей планеты (а если опять говорить о “столичной зоне”, то и вообще каждый 250-й землянин). Надо сказать, что стремительный рост населения Сеула начался только в нашем веке, вскоре после захвата Кореи Японией. До этого на протяжении почти 5 столетий население корейской столицы оставалось сравнительно постоянным и колебалось на уровне 100-150 тысяч человек. В 1936 г. оно уже составило 727 тысяч, в 1945 г. (первый год корейской независимости) – 901 тысячу, а всего через пару лет перевалило за миллионный рубеж. В 1960 г. в городе было уже полтора миллиона жителей, в 1975 г. – пять с половиной миллионов.

Площадь города равняется сейчас 605,52 квадратным километрам, что чуть больше площади Токио, и заметно больше площади Парижа. Впрочем, площадь – понятие условное: настоящий город куда больше своих формальных границ, не менявшихся уже четверть века. Сеул по плотности населения оставляет далеко позади большинство крупных городов мира, ведь плотность застройки в корейской столице исключительная, дома жмутся друг к другу, оставляя место лишь для узких, извилистых переулков, на которых порой не могут разъехаться и две встречные машины. Не удивительно, что в административном отношении Сеул является сейчас так называемым “специальным городом”, по правам приравненным к провинции (хотя на практике его политическое значение куда больше, чем у любой корейской провинции). В то же время, только 40% населения города является коренными сеульцами, то есть родились в корейской столице. Тех же, у кого в Сеуле родились и отцы, вообще всего лишь 7%. Сеульцы в своём большинстве прекрасно помнят, откуда они сами или их родители пришли в этот город. Поэтому всякие проблемы региональной политики, конфликты между провинциями (а в Корее такие конфликты очень сильны) – всё это отражается и в Сеуле.

Пусть и с некоторой долей преувеличения, но можно сказать, что Корея является своего рода городом-государством, ибо в Сеуле не только сосредоточена почти половина населения страны, но и протекает почти вся политическая, деловая и культурная жизнь Кореи. Это началось не вчера и даже не полвека назад. Высочайшая централизация всегда была характерна для Кореи. Так, двести лет назад, в конце XVIII века, из двух с половиной тысяч чиновников страны, примерно две тысячи было сосредоточено в Сеуле, и только несколько сотен работали за пределами столицы. Сохраняется эта традиция и в наши дни. Официальный корейский Институт проблем градостроительства лет пять назад опубликовал свои подсчёты удельного веса Сеула в различных областях жизни страны. Как уж они там считали и как получили такие удивительно точные результаты – не знаю, и просто сообщу Вам их цифры. Итак, в соответствии с их подсчётами, в Сеуле сосредоточено 76% всего экономического потенциала страны, 92% внешнеполитического потенциала, 62% всех финансовых возможностей. В Сеуле обучается 26% всех корейских студентов, работает 41% всех корейских врачей.

В Сеуле делаются почти все карьеры, почти все состояния страны. Даже если заводы находятся где-то на периферии, штаб-квартира любой компании обязательно располагается в Сеуле. Биографии большинства генералов корейской индустрии, корейских “олигархов”, очень схожи: родившись обычно где-то в провинции, все они в молодые годы приходили в Сеул делать славу и деньги, и в итоге добивались своего. Понятно, что миллионы других людей тоже приходили в Сеул, мечтая о славе и деньгах, и в итоге оставались ни с чем, но важно, что реализовать свои мечты будущие автомобильные короли и стальные бароны могли только в Сеуле.

Хорошо это или плохо, но Сеул – это Корея, и, скорее всего, такое положение сохранится ещё надолго.

“Всё устроить из ничего”: корейское экономическое чудо 1961-1987 гг.

Когда заходит речь о корейском экономическом развитии в 1960-1985 гг., одним из самых расхожих штампов являются слова “корейское экономическое чудо”. Возможно, это выражение уже набило оскомину, но нельзя не признать, что возникло оно не на пустом месте: экономическое развитие Кореи в 1960-1985 гг. действительно было чудом.

Сейчас, глядя на сияющие небоскрёбы Сеула, на потоки машин, на нарядно одетых людей, на забитые товарами витрины магазинов, трудно даже представить, как выглядела Корея всего лишь 40 лет назад, на памяти очень многих ныне живущих корейцев. Сказать, что Корея 1960 г. была бедной страной – не сказать ничего: она была страной, нищей даже по тогдашним убогим меркам “третьего мира”. По уровню ВНП на душу населения (80$ в 1960 г.) Корея отставала от Нигерии и Папуа Новой Гвинеи. В стране не было ни одного многоэтажного жилого дома, электричество даже в крупных городах подавалось не круглые сутки, а канализацией в Сеуле была обеспечена лишь четверть всех домов. Корейцы старшего поколения хорошо помнят времена, когда в начальной школе лишь 4-5 из 40-50 учеников в классе могли позволить себе есть рис. По весне трава и отваренная кора деревьев были обычными “блюдами” на крестьянском столе. В общем, ситуация в тогдашней Корее мало отличалась от той, что  существовала где-нибудь в Эфиопии или Сомали – в чем-то она была даже хуже.

Не изменила ситуацию даже и огромная американская помощь – на протяжении 1946­1976 гг. США предоставили Корее помощи на 12,6 млрд. дол. Таким образом, в пересчёте на душу населения, корейцы тогда были третьими в мире получателями американской халявы (на первом месте находились израильтяне, на втором – южные вьетнамцы, которым эта помощь, как известно, не слишком-то помогла). При этом львиная доля американской помощи была предоставлена Корее именно в пятидесятые годы – и не принесла никаких результатов. Большая часть средств была попросту разворована тогдагшним президентом Ли Сын-маном и его окружением, а остальные использованы с минимальной эффективностью. К концу 1950-х годов американские дипломаты и экономисты попросту списали Корею со счетов – как бездонную бочку, в которую приходится вкладывать средства без малейшей надежды на отдачу, из одних только геополитических соображений.

Однако прошло всего лишь несколько десятилетий – и Корея превратилась в одну из великих промышленных держав, в то время как Бразилия или Нигерия, в 1950-е годы жившие куда лучше Кореи, и поныне прозябают в нищете. Как же это случилось? И, главное, можем ли мы, россияне, усвоить корейские рецепты и повторить корейский успех?

У “корейского чуда” есть вполне определённая дата рождения – 16 мая 1961 года. В тот день в Корее произошёл переворот: при американской поддержке местные генералы свергли гражданское правительство, которое за год своего существования сумело поставить страну на грань краха. С этого времени и до 1987 г. Южной Кореей управляли военные. Во главе переворота 1961 г. стоял генерал Пак Чжон-хи, которому предстояло превратиться в ключевую фигуру корейской истории XX века. Генерал был выходцем из бедной крестьянской семьи, но смог получить образование, работал учителем, а во время Второй мировой войны, окончив японское офицерское училище, служил в японской императорской армии (до 1945 г. Корея была японской колонией). После 1945 г., подобно многим корейским интеллигентам того времени, Пак Чжон-хи увлёкся левыми идеями и даже одно время был участником подпольной коммунистической организации, но быстро разочаровался в коммунизме и в 1950-1953 гг., во время Корейской войны, стал одним из лучших боевых офицеров армии Юга.

В самом перевороте 1961 г. не было ничего необычного. В те времена подобные выступления правых офицеров при американской поддержке время от времени происходили во всем мире – в тех странах, где возникла реальная угроза усиления коммунистов или иных антизападных группировок. В особенности подобные режимы были распространены тогда в Латинской Америке. В своём большинстве они отличались пристрастием к шумной риторике на темы “демократии” и “защиты интересов свободного мира” и эпическим казнокрадством (причём под клятвы в верности Вашингтону разворовывалась обычно именно американская помощь – обычно в таких странах больше воровать было нечего). Поэтому южнокорейский военный переворот 1961 г. особого внимания в мире не привлёк: левая печать ограничилась дежурными нападками на “американский империализм” и его “марионеток”, либералы немного поворчали о “попрании демократии”, правые же более или менее активно приветствовали “восстановление порядка” и “удар по подрывным планам прокоммунистических сил”. После этого мир о Корее благополучно забыл.

Однако ни сам Пак Чжон-хи, ни его окружение вовсе не хотели оставаться лишь очередной группой американских марионеток в третьеразрядной развивающейся стране. Не хотели они и следовать примеру своих предшественников из окружения свергнутого Ли Сын- мана – заурядных казнокрадов, паразитировавших на расхищении западных кредитов и американской помощи. Пак Чжон-хи и его соратники хотели видеть Южную Корею сильным и богатым государством – но проблемы, стоявшие тогда перед страной, казались неразрешимыми. Как впоследствии написал сам генерал: “У меня было такое чувство, как будто я принял дела обанкротившейся фирмы”.

В Корее практически нет полезных ископаемых, так что Пак Чжон-хи не мог следовать примеру арабских стран, которые как раз тогда начинали делать состояния на нефти. Более того, даже сельскохозяйственными продуктами небольшая, но густонаселённая Корея себя не обеспечивала, и физическое выживание населения зависело от американской продовольственной помощи. Единственным наличным ресурсом Кореи были сами корейцы, их высокая трудовая культура, их готовность добросовестно работать за мизерную плату – в самом буквальном смысле слова, за чашку риса. Именно на это и была сделана ставка.

Схема, которую Пак Чжон-хи положил в основу своей экономической стратегии, была проста: брать за границей кредиты и на эти кредиты строить фабрики, которые бы работали на импортируемом сырье и по иностранной технологии. Продукция этих фабрик должна была отправляться на экспорт, а вырученные деньги – использоваться на закупку нового сырья и новых технологий, а также на развитие инфраструктуры и образования. Таким образом, страна превращалась в своего рода огромную супер-фабрику, занятую переработкой импортного сырья.

Однако правительство Пак Чжон-хи столкнулось и с ещё одной проблемой: корейцы 1960-х годов в своём большинстве отличались неприхотливостью и были готовы добросовестно работать за гроши, но при этом они не имели ни образования, ни вообще профессиональной подготовки. Вдобавок, нищета страны делала невозможной сколь-либо масштабные иностранные инвестиции – найти желающих вкладывать заметные суммы в малоизвестную страну “третьего мира” было трудно. Поэтому поначалу, в 1962-1970 гг., ставка была сделана на лёгкую промышленность и иные отрасли, которые отличались немалой трудоёмкостью, но не требовали ни квалифицированной рабочей силы, ни сложных технологий, ни крупных капиталовложений. Пришедшие из деревень крестьянки, работая по 12-14 часов в день, шили по иностранным выкройкам рубашки, делали парики, мягкую игрушку. В те времена корейские плюшевые мишки буквально заполонили весь западный рынок, а ткани и одежда составляли примерно половину всего корейского экспорта (41% в 1965 г.). Для того, чтобы освоить подобное производство, особого образования не требовалось, главными необходимыми качествами были дисциплина и добросовестность.

Когда в 1962 г. генерал Пак Чжон-хи объявил о принятии первого Пятилетнего плана, который предусматривал экономический рост на уровне 7-8% в год, мир (точнее, те его немногие представители, которые вообще интересовались Кореей) не воспринял эти планы всерьёз. Однако уже в следующем, 1963 г. корейский ВНП вырос на 9,1%. Поначалу многим казалось, что это – всего лишь случайный успех, но на протяжении почти двух десятилетий правления Пак Чжон-хи (1961-1979) годовой рост ВНП составлял 8-10%, изредка поднимаясь до 12-14% и никогда не опускаясь ниже 6%! К всеобщему удивлению, Южная Корея, положение которой ещё недавно казалось безнадёжным, превратилась в одну из самых динамичных экономик планеты и удерживает это положение до сих пор. ВНП страны утраивался каждое десятилетие, а его душевой показатель, который в 1960 г. равнялся 80$, достиг 1000$ к 1979 г. и превысил 10.000$ в середине 1990-х гг.

К началу семидесятых годов накопленный опыт и капитал дали возможность сделать следующий шаг – от лёгкой промышленности, от плюшевых мишек и париков к капиталоёмким, но технологически не самым продвинутым отраслям: металлургии, судостроению, химической промышленности. Именно в это время в Корее появляются огромные металлургические комбинаты, которые вскоре превращают страну в одного из крупнейших в мире производителей стали, а также верфи, которые уже к 1980 г. производили около трети всего мирового корабельного тоннажа. За металлургией и судостроением последовала автомобильная промышленность, развертывание которой началось после 1976 г., а за ней – электроника, эпохой развития которой стали уже восьмидесятые годы.

Разумеется, развитие страны при Пак Чжон-хи было капиталистическим. Однако капитализм этот обладал рядом весьма своеобразных черт. Ни о каком “свободном рынке в шестидесятые и семидесятые годы не было и речи, и экономическая политика Кореи была весьма далека от идеалов экономического либерализма. Государство вырабатывало стратегию развития, а частные фирмы послушно выполняли приказы власти. С самого начала ставка была сделана на крупные многопрофильные концерны, которые были бы тесно связаны с правительством, и которыми – уже просто в силу их малочисленности – было проще манипулировать. Строго говоря, по-настоящему крупных фирм в Корее в 1961-1962 гг. не было вообще, так что их пришлось создавать искусственно. Именно так появились нынешние корейские монополии – “чэболь”. По сути, все крупнейшие корейские компании – и “Хёндэ” (у нас её часто неправильно именуют “Хюндай”), и “Самсон” (“Самсунг”), и недавно обанкротившаяся “Тэу” (“Дайву”) достигли своих гигантских размеров потому, что когда-то их основатели были выбраны генералом Пак Чжон-хи на роль корейских “олигархов”. Однако важно, что в Корее не олигархи управляли президентом и его окружением, а, наоборот, президент управлял олигархами. В отличие от своих предшественников и, увы, своих преемников Пак Чжон-хи не брал взяток и не стремился обеспечить свою семью на веки вечные. Ему были нужны не конверты с пачками долларов, а исполнение приказов и экономическая эффективность – причём под эффективностью он понимал не столько прибыльность, сколько способность производить качественный экспортный товар. Большинство фирм имели плановые задания по увеличению объёмов экспортной продукции, за выполнение которых отвечали лично их владельцы. Все знали, что генерал шутить не будет, и что в сейфах Голубого дома лежит достаточно компромата для того, чтобы надолго отправить в тюрьму любого корейского “олигарха”.

К концу семидесятых годов созданные при государственной поддержке корейские монополии – “чэболь” – достигли огромных размеров. В 1981 г. суммарный объём продаж 10 крупнейших концернов Кореи равнялся 48,1% всего валового национального продукта страны (в 1984 г. он уже составил 67,4% ВНП)! Мировая история знает мало примеров подобной концентрации производства в нескольких сверх-монополиях.

Государство и само активно инвестировало в экономику – в первую очередь, в инфраструктуру, в те отрасли, которые не дают немедленной отдачи, но необходимы для развития экономики в целом. С конца 1960-х годов, когда в Корее ещё практически не было автомобилей, государство начало строить сеть скоростных магистралей, без которых невозможно представить себе сегодняшнюю Южную Корею. Строительство скоростной магистрали Сеул-Пусан в 1968-1971 гг. обошлось в сумму, равную четверти (точнее, 23,6%) всего корейского государственного бюджета за 1967 г. Разумеется, подобные вложения были абсолютно неподъёмны для частных фирм, так что расходы по развитию инфраструктуры неизбежно взяло на себя государство.

Государство вкладывало немалые средства в образование, которое в эти годы пережило настоящий бум. В 1965 г. в корейских вузах обучалось 105 тыс. студентов, а в 1988 чуть более миллиона. Ещё в 1961 г. правительство национализировало банки и установило жёсткий контроль над валютными операциями. Кредиты на льготных условиях выдавались в первую очередь крупным фирмам, которые должны были стать основой экономического развития страны, а также тем, кто доказал свою способность производить качественный экспортный товар. В то же самое время, система социального обеспечения в стране фактически отсутствовала – бремя заботы о больных, о безработных, о старых да малых возлагалось на семью, которая, надо признать, была в Корее исключительно прочна. Отсутствие социальных расходов позволяло держать налоги на низком уровне: ставка подоходного налога в Корее даже сейчас составляет 10-20%, в то время как в развитых странах Запада она колеблется между 25% и 50%!

Но не только правильно выбранная экономическая стратегия сделала возможным “корейское экономическое чудо”. Оно бы не состоялось без двух дополнительных, но очень важных условий, о которых нельзя не сказать.

Первым из этих условий была обильная иностранная помощь – в основном американская, но отчасти и японская. Несмотря на некоторое первоначальное недоверие к планам Пак Чжон-хи, США предоставляли Корее кредиты и безвозмездную помощь – хотя, что немаловажно, объём помощи в шестидесятые и, особенно, семидесятые годы был меньше, чем в пятидесятые. США при этом руководствовались, в первую очередь, своими военно-политическими интересами: Южная Корея всегда была стратегическим плацдармом США в Восточной Азии, так что её политическая стабильность не могла не волновать Вашингтон. Под американским давлением пошли на определённые компромиссы и японцы, которые, вообще-то говоря, традиционно относятся к Корее и к корейцам без особых симпатий (вполне взаимно). Нельзя сказать, что отношения Вашингтона и Сеула были совсем уж безоблачными: Пак Чжон-хи не был “лакеем американского империализма” и часто откровенно использовал своих заокеанских патронов в собственных целях. При необходимости южнокорейская разведка подкупала американских конгрессменов и воровала технологические секреты у дорогого союзника. Тем не менее, в целом союз, направленный против общих врагов – Пхеньяна, Москвы и Пекина – был весьма прочен.

На протяжении 1960-1985 гг. Корея активно брала деньги в долг – и у частных банков, и у правительств, и у международных организаций. В результате размеры внешней задолженности Кореи к концу правления военных достигли внушительных размеров: в 1985 г. внешний долг страны составил 46,7 млрд.дол. В тот год по размерам своей задолженности Корея занимала четвёртое место в мире, уступая лишь латиноамериканской тройке – Аргентине, Мексике и Бразилии. Однако давали в долг Корее охотно – в первую очередь потому, что в мире она имела репутацию идеального должника. Вопроса о том, платить или не платить по кредитам, не стояло в принципе – платили всегда, причём в срок, безо всяких громких споров о “реструктурировании” и прочем. В редких случаях банкротства той или иной частной фирмы правительство брало на себя выплату её задолженности иностранным организациям. В результате этой “непатриотической” политики, этого “низкопоклонства перед иностранным капиталом” Корея имела доступ к льготным кредитам, которым, конечно же, активно пользовалась.

Второе важнейшее условие, без которого “корейское экономическое чудо” было бы невозможным – это диктатура или, скажем мягче, авторитарная власть. Нет сомнений в том, что режим Пак Чжон-хи (1961-1979) и его менее удачливого преемника Чон Ду-хвана (1980­1987) был диктатурой, хотя и относительно мягкой – особенно по сравнению с ультра- сталинистской Северной Кореей. Определённые политические свободы существовали в Корее и при военных режимах, хотя то, что сейчас в России лукаво именуется “административным ресурсом” использовалось на полную катушку и, как правило, обеспечивало угодным правительству кандидатам победу на выборах. В то же самое время режим всё-таки оставался диктатурой, пусть и в “бархатной перчатке”. На первых порах, до начала 1970-х годов, экономические достижения ничего не давали большинству жителей страны, которые, несмотря на тяжёлый труд, по-прежнему оставались нищими. В этих условиях правительство было готово поддерживать политическую стабильность любыми средствами. С особой свирепостью подавлялись попытки создания независимых профсоюзов. Едва ли не важнейшим преимуществом Кореи в международной конкурентной борьбе в те

времена была дешевизна рабочей силы, готовность рабочих трудиться за мизерную зарплату. Даже в конце правления военных, в 1985 г., средний уровень зарплаты в Южной Корее составлял 11% от уровня США. При этом даже официальная продолжительность рабочей недели достигала 54 часов! Правительство считало, что деятельность независимых профсоюзов может в итоге сделать Корею неконкурентоспособной на мировом рынке. Как сейчас ясно, в долгосрочном плане эта политика себя оправдала, хотя в плане краткосрочном она делала существование миллионов людей ещё более тяжёлым.

Впрочем, социальная стабильность обеспечивалась не только жёстким подавлением всех тех сил, которые не соглашались с логикой капиталистического развития в понимании Пак Чжон-хи. Сам бывший сторонник левых идей, генерал отлично понимал: чтобы там не говорила официальная пропаганда, возникают эти идеи отнюдь не на пустом месте. Страны “третьего мира” всегда характеризовались вопиющим имущественным неравенством – причём богатые в таких странах обычно не только не стесняются своего богатства, но, наоборот, всячески демонстрируют его. Сияющие “Мерседессы”, шкафоподобные телохранители, увешанные золотом миллионерские жёны и содержанки – все эти, теперь хорошо знакомые и россиянам, картины вот уже многие десятилетия являются обычными в странах “третьего мира”. Генерал Пак Чжон-хи последовательно боролся как с самим неравенством (насколько это в принципе возможно при капитализме), так и с демонстративным, престижным потреблением верхушки. Немалую известность получил скандал, который президент устроил нескольким олигархам после того, как их жёны появились на каком-то приёме, увешанные бриллиантами. Корейский олигарх образца 1970 г. должен был жить скромно и своим богатством не кичиться! Впрочем, всё не ограничивалось чисто демонстративными, пропагандистскими акциями. Уровень неравенства, измеряемый так называемым “коэффицентом Джини”, в Корее был куда ниже, чем в большинстве стран “третьего мира“. В 1980-е годы по уровню социального неравенства Корея примерно соответствовала полусоциалистической Швеции. Разумеется, отсутствие острых контрастов немало сглаживало социальные проблемы: рабочие за мизерную зарплату по 10 часов в сутки стояли у станков и сборочных линий, но при этом им не мозолили глаза “Мерседессы“ богачей.

Немалую роль в смягчении социальной напряжённости играла и система образования. В годы правления военных произошёл её взрывообразный рост, причём доступ в университеты был открыт любому, кто мог только сдать конкурсные экзамены. Коррупция на экзаменах практически отсутствовала, и правительство делало всё возможное, чтобы свести к минимуму влияние доходов родителей на качество обучения (отказ от платных и специализированных школ, кампании против репетиторства и т.п.). Все знали, что жёсткая конкуренция за вузовские дипломы идёт честно, и это давало даже самым бедным и социально неудачливым родителям надежду на то, что их дети со временем смогут “выйти в люди“. Университетский диплом служил пропуском в ряды быстро растущего среднего класса, и получить этот пропуск мог любой молодой кореец или кореянка.

Результат политики Пак Чжон-хи у всех перед глазами: мощная индустриальная держава, созданная буквально на пустом месте, из ничего. Этот пример заманчив, и поэтому корейский успех изучали и пытались повторить очень многие. Однако не удалось это никому. Единственное исключение – страны Восточной Азии, пресловутые “тигры”, но и они не столько повторили корейский успех, сколько добились собственного одновременно и параллельно с Кореей. За пределами же Дальнего Востока корейские рецепты пока не сработали ни разу – смею думать, и не сработают. Время от времени высказываемые надежды на то, что, мол, стоит нам, россиянам, только хорошенько изучить корейский опыт – и мы тоже всё сможем, представляются совершенно необоснованными. Корейская политика времён экономического чуда основывалась на культурной специфике Кореи, которая складывалась тысячелетиями.

Традиционно Корея и Дальний Восток в целом был, в первую очередь, цивилизацией риса. По сравнению с другими сельскохозяйственными культурами, рис даёт максимальную отдачу калорий с единицы обрабатываемой площади и, значит, позволяет кормить большое

население, живущее на небольшой территории. Однако рис – растение специфическое и очень трудоёмкое. В отличие от, скажем, пшеничного поля, рисовая плантация представляет из себя сложную гидротехническую систему, состоящую из десятков и сотен небольших полей, разделенных дамбами и соединённых специальными каналами. Сооружение такой системы и поддержание её в рабочем состоянии требовало систематических усилий сотен и тысяч человек. Без этих постоянных и коллективных усилий никакое сельскохозяйственное производство на Дальнем Востоке, а, значит, и физическое существование его населения было бы невозможно. Жизнь в подобных условиях на протяжении десятков поколений сформировала корейское отношение к миру, выработала склонность к систематическому, кропотливому труду. В то же самое время, даже самый упорный труд не мог обеспечить дальневосточным крестьянам высокого уровня жизни. Скудость быта корейского крестьянина, его способность довольствоваться малым и готовность безоговорочно подчиняться властям поражала европейских путешественников даже в те времена, когда жизнь простых людей у них на родине никак нельзя было назвать зажиточной.

Именно на этих национально-культурных особенностях корейцев и основывалась в первую очередь выбранная Пак Чжон-хи экономическая стратегия. Он сделал ставку на способность корейцев работать много и добросовестно, не задавая лишних вопросов, терпеливо перенося лишения и подчиняясь начальству. Принял он в расчёт и воспитанное конфуцианской культурой уважение к образованию, и прочность семейных связей, и многое другое.

Корейская стратегия предназначалась для небольшого государства, лишённого природных ресурсов, населенного неприхотливым, исключительно трудолюбивым и дисциплинированным но (первоначально) не слишком образованным народом. Не надо объяснять, что ни нынешняя Россия, ни большинство стран СНГ под это описание никак не попадают. Конечно, опыт Кореи надо изучать и даже отчасти копировать, но рассчитывать на то, что он может быть применим к нашей российской реальности, увы, не приходится…

Hyundai: величие и крах “Современности”

История “корейского экономического чуда“ неотделима от истории корейских семейных холдингов – чэболь. Самым крупным из этих холдингов на протяжении трёх десятилетий была группа “Хёндэ”, созданная в 1947 г. Чон Чжу-ёном (1915-2001). Похоже, правда, что гигантский холдинг ненадолго пережил своего основателя. Впрочем, в любом случае история “Хёндэ”поучительна: в ней как в зеркале отразилась вся новейшая история самого крупного из “азиатских тигров“.

История чэболь интересна для нас и потому, что призывы к изучению – и, как подразумевается, копированию – южнокорейского опыта в последние годы часто раздаются в постсоветской России. Между тем, в самой Южной Корее отношение к чэболь и их основателям далеко не так однозначно. Корейские правые – убеждённые поклонники свободного рынка и певцы частного предпринимательства (а также поклонники жёсткой руки) воспринимают отцов-основателей чэболь как героев корейского капитализма, как воплощение «современного корейского духа». Левые, влияние которых в южнокорейских СМИ и университетских кругах быстро растёт, относятся к основателям чэболь совсем иначе. Для них чэболь – это воплощение «нео-колониальной стратегии развития» Южной Кореи, а корейские олигархи – это, само собой, злодеи-эксплуататоры, успех которых основан исключительно на махинациях и коррумпированных связях с государственной верхушкой.

Я подозреваю, что спор этот будет длиться многие десятилетия, если не столетия – не только потому, что в идеологизированном споре истина рождается достаточно редко, но и потому что обе стороны по своему правы. Для успеха в бизнесе необходимы разнообразные качества – как положительные, так и не очень…

В своём большинстве биографии южнокорейских олигархов первого поколения подтверждают старую мудрость: «чтобы стать миллиардером, надо родиться в семье миллионера». С миллионерами в колониальной Корее дело обстояло не лучшим образом, так что на практике только немногие из олигархов были рождены в по-настоящему богатых семьях. Однако почти все они происходили из крупных землевладельческих родов. Чон Чжу- ён был исключением: он был выходцем из бедноты.

Будущий магнат родился в 1915 в маленькой деревне Асан, которая после раздела страны оказалась на территории Северной Кореей, в семействе небогатого крестьянина. Он был старшим из семи детей. Семья будущего олигарха была вполне типичной для колониальной Кореи. Однако родители решили отправить мальчика в начальную школу – шаг, достаточно необычный по тем временам для крестьянской семьи.

Тогда Чон Чжу-ён хотел стать школьным учителем. Это была, пожалуй, самая головокружительная карьера, о которой только мог мечтать крестьянский сын в те времена. Однако семья не могла учить даже старшего сына, и подросток решил взять свою судьбу в собственные руки.

Летней ночью 1931 года Чон Чжу-ён (ему было 16 лет), вместе с другом убегает из дома. Друзья устроились на строительстве железной дороги, где требовались землекопы. Приключение продолжалось два месяца. Будущий олигарх орудовал лопатой по 15 часов в день, а полученных им денег хватало только на койку в общежитие и самое скромное питание. В конечном счете Чон Чжу-ён был обнаружен отцом, который силой увёз его домой.

Однако Чон Чжу-ён не был готов смириться с судьбой. Огромное влияние на него оказал рассказ Ли Кван-су, самого известного корейского писателя тех лет. В рассказе речь шла о бедном крестьянском сыне, который, несмотря на все трудности, получил образование и в конце концов стал известным адвокатом. Чон Чжу-ён не слишком разбирался в тонкостях литературных жанров, и воспринял рассказ как документальный очерк, как рассказ о реальной судьбе – и решил делать жизнь в выдуманного героя рассказа. Под влиянием прочитанного он решил опять бежать из дома. На этот раз Чон Чжу-ён не собирался горбатиться на стройке: его целью был Сеул, где, собственно, только и можно было сделать карьеру и фортуну. Однако, побег 1933 года также окончился неудачей: беглец был перехвачен отцом недалеко от родного Асана.

За вторым побегом последовал третий. Для решения финансовых проблем Чон Чжу-ён «произвёл несанкционированное заимствование из семейного бюджета» – украл 70 вон, которые его отец выручил за проданную корову. По тем временам это были большая сумма, что-то вроде трёх месячных зарплат неквалифицированного рабочего. С такими деньгами в кармане, Чон Чжу-ён мог даже позволить себе поехать в Сеул на поезде!

В Сеуле Чон Чжу-ён поступил в школу бухгалтеров. Однако отец смог найти его и в столице – и опять забрать его домой. При встрече отец даже не упомянул о украденных деньгах. Родители надеялись, что Чон Чжу-ён наконец-то образумится и станет справным сельским хозяином – но он бежал снова, и на сей раз никто не остановил его. В 1935 г. Чон Чжу-ён пришёл в Сеул. Будущему олигарху было 18 лет…

Впрочем, ничего в его судьбе не предвещало будущего взлёта. Столица генерал- губернаторства притягивала молодых провинциалов, и крестьянский сын без особого образования был лишь одним из многих тысяч. Несколько лет он работал грузчиком в порту Инчхона, затем трудился на сторойплощадках и, наконец, нашел работу в магазине, торговавшем рисом. Будущий автомобильный король крутил педали грузового велосипеда, на котором развозили мешки с рисом.

Вскоре Чон Чжу-ён получил повышение и стал управляющим лавки, но в 1939 г. в связи с разворачивающейся войной в Китае, в стране были введены новые правила торговли рисом, и большинство частных магазинов было закрыто. В 1940 г. на занятые у друзей деньги Чон Чжу-ён открыл маленькую автомастерскую. Кстати сказать, молодой

бизнесмен тогда не имел никакого автомобильного опыта: грузовой велосипед был наиболее сложным транспортным средством, с которым ему до того приходилось иметь дело.

Именно эта мастерская и получила название «Хёндэ» – так читаются по-корейски два китайских иероглифа, которые в языках Восточной Азии означают «современность». Впоследствии Чон Чжу-ён часто вспоминал начало своей автомобильной карьеры – и, кажется, не особо стеснялся, когда рассказывал о том, как продавал подержанные запчасти под видом новых. Разумеется, он всегда добавлял, что делал это исключительно из патриотических соображений, ведь клиентами его были японцы.

Тем не менее, в 1945 г. Чон Чжу-ён был далек от настоящего успеха. В отличие от большинства своих соотечественников, он мог есть досыта – но этим его богатство и ограничивалось. Первый шаг к настоящему успеху был сделан в 1947 г., когда Чон Чжу-ён основал строительную фирму Hyundai Civil Industries (впоследствии – Hyundai Construction).

В момент создания фирма представляла собой, скорее, бригаду шабашников: весь её штат состоял из хозяина и 11 рабочих. Однако вскоре на помощь пришёл младший брат основателя, Чон Ин-ён, который к тому времени окончил языковые курсы в Японии и неплохо говорил по-английски. Это редкое по тем временам обстоятельство оказалось решающим: новая компания не имела себе равных в получении подрядов от американских военных. Платили американцы хорошо, и в смету особо не вникали – ведь, во-первых, расплачивались они казёнными деньгами, а, во-вторых, по американским меркам любые проекты в нищей Корее всё равно стоили копейки. Заказчики были вполне готовы доплачивать за возможность поговорить с «азиатами» на человеческом языке. Чон Чжу-ён мог выставлять завышенные счета – и, разумеется, делал это. Впрочем, немалую роль в его успехе играли пунктуальность и способность строить в срок – качества, которые в те времена, как утверждают мемуаристы, были в Корее достаточно редкими.

Как многие другие богатые корейцы, у которых были основания бояться коммунистов, Чон Чжу-ён летом 1950 бежал из Сеула и провёл большую часть Корейской войны в Пусане. Семью Чон Чжу-ён оставил в оккупированной столице, но вот с братом не расстался. Секретом успеха компании оставалось сочетание языковых и дипломатических навыков Чон Ин-ёна, который умело добывал американские заказы, и бешенной энергии Чон Чжу-ёна, которые эти заказы осуществлял.

К тому времени «Хёндэ» представляла собой уже не ту бригаду шабашников, которой она являлась в 1947 г. Её поручались и довольно крупные проекты. Например, во время недолгой оккупации Пхеньяна американцами в конце 1950 г., именно Чон Чжу-ён занимался восстановительными работами в на пхеньянском аэродроме. Впрочем, контрнаступление китайской армии сорвало этот проект.

К середине пятидесятых «Хёндэ» уже представляла собой крупную по корейским меркам компанию. Беда была в том, что мерки эти были весьма жалкими: в те времена по уровню ВНП на душу населения (80$ в 1960 г.) Корея отставала от Нигерии и Папуа Новой Гвинеи.

Следующий шаг к успеху был сделан в конце 1950-х гг. В те времена (как, впрочем, и в последующие – вплоть до начала 1990-х гг.) решающее значение в корейском бизнесе имели связи с властями, и Чон Чжу-ён старался играть по правилам, изо всех сил налаживая контакты с чиновниками. Однако ему, выскочке и крестьянскому сыну, было далеко до, скажем, основателя Samsung Ли Бён-чхуля, дворянина из хорошего рода, на содержании которого в 1950-е годы находилась заметная часть южнокорейских министров и парламентариев. Тем не менее, владельцу «Хёндэ» повезло. По-видимому, решающую роль сыграл сравнительно скромный проект – восстановление разрушенного во время войны моста Индогё в центре Сеула. Хотя проект принёс фирме убытке, сама способность провести сложные по тому времени работы в срок, а также активный пиар привлекли к фирме благоприятное внимание властей. К 1961 г. «Хёндэ» была крупнейшей строительной фирмой Кореи.

В этой обстановке весной 1961 г. произошёл военный переворот, организованный генералом Пак Чжон-хи, с именем которого и связано “корейское экономическое чудо“. Новое правительство сделало ставку на развитие экспорта – ведь Корея практически лишена полезных ископаемых, её единственным наличным “ресурсом“ в начале 1960-х гг. была дешёвая и дисциплинированная, хотя и неквалифицированная, рабочая сила. Корею следовало превратить в страну-фабрику, которая бы импортировала сырье и экспортировала готовую продукцию. Однако большинство карликовых корейских фирм того времени не могло и думать об успешном выходе на международный рынок. Поэтому после прихода к власти генерал целенаправленно “отобрал“ несколько десятков фирм, которые казались ему наиболее перспективными (основным критерием отбора были при этом личные качества руководителей, а не особенности фирм). Фактически владельцы привилегированных компаний были “назначены олигархами“. Их компаниям власти оказывали всяческую поддержку, предоставляли льготный доступ к кредитам и иностранным инвестициям. Свою благодарность “избранные“ должны были выражать не конвертами с валютой (в отличие от большинства иных правителей “третьего мира“, взяток Пак Чжон-хи не брал), а дисциплинированным исполнением правительственных предписаний. Так появились на свет южнокорейские “чэболь“ – многопрофильные семейные холдинги.

В этих условиях и взошла по-настоящему звезда “Хёндэ“. В начале шестидесятых Пак Чжон-хи решил, что одним из направлений корейского экспорта должно стать строительство “под ключ” объектов на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии. Естественно, что в этих условиях внимание президента оказалось привлечено к строительному сектору. Чон Чжу-ён решил воспользоваться этой ситуацией. Хитроумный Чон добился для “Hyundai Construction подряда на восстановление взорванного во время Корейской войны моста Индогё в Сеуле. Этот контракт принёс компании убытки, но это не имело значения: главной функцией всего проекта была рекламно-пиаровская. Работы на столь заметном объекте в центре столицы были проведены с примечательной эффективностью и завершены досрочно. Этот успех, как и планировалось, привлёк к будущему олигарху внимание самого президента, и вскоре “Хёндэ”была выбрана в качестве одного из главных экспортёров строительных услуг сначала во Вьетнаме и странах Юго-Восточной Азии, где в годы Вьетнамской войны компания строила американские военные объекты, а потом – и на Ближнем Востоке, который в семидесятые годы стал главной ареной деятельности корейских строительных компаний. Немало объектов строила компания и в самой Корее.

На протяжении последующих десятилетий корейская экономика росла рекордными темпами, прирост ВНП составлял 8-10% в год. Вместе со страной рос и “Хёндэ“. Подобно другим чэболь, компания рано занялась диверсификацией, и стала вкладывать капитал во всё новые и новые отрасли, создавать всё новые и новые дочерние фирмы. С начала семидесятых правительство провозгласило политику преимущественного развития тяжёлой промышленности – и “Хёндэ”не остался в стороне. В 1973 г. начала работать верфь Hyundai, которая к 1984 г. сделала Корею второй кораблестроительной державой мира. Правительство помогло получить кредиты на строительство, а также предоставило финансовые гарантии, под которые верфи “Хёндэ”получили первые зарубежные заказы. В семидесятые годы “Хёндэ”стал активно строить и автомобильные заводы, продукция которых вскоре также пошла на экспорт. Усилиями бывшего автослесаря Чон Чжу-ёна к 1990 г. Корея вошла в число ведущих мировых производителей автомобилей. Начало восьмидесятых было эпохой зарождения корейской электроники, и опять “Хёндэ”оказалась в первых рядах: в 1983 г. была создана дочерняя компания “Hyundai electronics, со временем ставшая одним из крупнейших мировых производителей полупроводников.

К концу семидесятых группа “Хёндэ”вошла в состав “большой четвёрки” корейских концернов, существовавшей вплоть до азиатского кризиса 1997 г. (кроме Hyundai, в эту четвёрку входили Samsung, LG, Daewoo). На протяжении четверти века “Хёндэ”занимала в списке чэболь первую или вторую строчку. В 1987 г. в состав холдинга входили 34 дочерние компании, на предприятиях которых работало 159 тысяч человек. Концерн производил корабли, автомобили, электронику, локомотивы, станки, электрооборудование, сталь, занимался нефтехимией, строительством и страхованием. Сложная система перекрестного владения акциями означала, что все компании концерна находились под твердым контролем совета директоров холдинга, в котором определяющую роль играл сам Чон Чжу-ён и его многочисленные родственники – братья, племянники, кузены. Влияние рядовых акционеров на дела холдинга было ничтожно, а большинство топ-менеджеров либо принадлежало к клану Чонов по рождению, либо было связано с ним брачными узами. Впрочем, такая же картина существовала и в большинстве других чэболь.

Власть Отца-основателя в концерне оставалась абсолютной на протяжении полувека. В начале 1990-х гг. Чон Чжу-ён, которому тогда уже было далеко за 70, стал проявлять немалую политическую активность (чего за ним раньше не замечалось). В 1992 г. Чон неожиданно решил принять участие в президентских выборах – поступок, немыслимый для корейских олигархов, которые всегда подчёркивали своё смиренно-подчинённое отношение к государственной власти. Выборы Чон, как и следовало ожидать, проиграл, набрав лишь 16% голосов. Однако истэблишмент отомстил нарушителю традиций: Чон Чжу-ёна обвинили в нарушении законов о финансировании избирательных компаний, и он был приговорён к 3 годам тюремного заключения (условно).

Другим проявлением политических интересов Чона стала активность в развитии контактов со своей “малой родиной“ – Северной Кореей, в которой по-прежнему правил ультра-сталинистский режим. Чон Чжу-ён стал едва ли не первым крупным южнокорейским деятелем, который встретился с Ким Ир Сеном. Помимо щедрых пожертвований, Чон стал активно инвестировать в Северную Корею – видимо, не столько рассчитывая на материальные и финансовые выгоды, сколько в надежде на то, что таким образом он будет способствовать примирению двух корейских государств. Самым масштабным из проектов “Хёндэ”в КНДР стала Кымганская туристская зона (с 1998 г.). В рамках этого проекта южнокорейские туристы прибывают в КНДР на круизном лайнере, любуются там знаменитыми горами Кымгансан, а потом возвращаются домой. Во избежание нежелательных контактов, из туристского района было удалено всё местное население, а необходимая инфраструктура построена за счёт южнокорейской стороны. Неизвестно, задумывал ли Чон Чжу-ён этот проект как филантропическую акцию или всё же рассчитывал получить прибыль, но если такие расчёты действительно существовали, то они не оправдались. К началу 2001 г. “Хёндэ”инвестировала в проект 305 млн. дол., а выручка составила всего лишь 62,2 млн. В своих первоначальных расчётах организаторы Кымганского проекта исходили из того, что ежегодно Север будет посещать около 500 тыс. человек. В действительности же за три года в горах Кымгансан побывало только 390 тысяч южан. Вдобавок, число туристов сокращается. Интерес к северокорейской экзотике в последние годы упал, и большинство южан предпочитают за те же самые деньги съездить, скажем, в Китай или Таиланд, где можно увидеть что-то помимо горных пейзажей и бдительных физиономий северокорейских особистов. Столь же неудачными в финансовом отношении оказались и иные инвестиции “Хёндэ”в КНДР.

Однако главный удар по позициям “Хёндэ”нанёс азиатский кризис 1997 г., который докатился и до Кореи. Строго говоря, кризис длился недолго, ситуация стабилизировалась меньше чем через год: в 1999 г. рост ВВП составил 10,2%, а в 2000 г. – 8,8%. Однако после кризиса отношение к чэболь резко изменилось. В общественном мнении суперконцерны в одночасье превратились из символа успеха и процветания в символ коррупции и неэффективности. В новых условиях правительство приступило к программе реструктуризации чэболь. Её главная цель – сделать корейских гигантов похожими на “нормальные“ западные концерны: специализирующиеся в нескольких отраслях и управляемые профессиональными менеджерами, а не членами клана основателя концерна. Правительство дробит чэболь, заставляя их предоставлять самостоятельность своим дочерним компаниям, настаивает на введении в состав руководства менеджеров “со стороны“, на увеличении влияния рядовых акционеров, ограничивает размеры задолженности.

В отличие от другого гиганта – Daewoo, разорившегося в 1999 г., “Хёндэ”избежал прямого банкротства, но дела у него складывались заметно хуже, чем у двух других супер- чэболь – LG и Samsung. Сказывались тут и опрометчивые шаги, предпринятые Чон Чжу-ёном в 1990-е гг., и его дорогостоящие политические игры с Севером, и неблагоприятная рыночная ситуация, и общая неповоротливость менеджмента компании. 27 марта 2000 г. на соответствующим образом обставленной церемонии Чон Чжу-ён сообщил о своём отходе от дел и о передаче компании своему сыну Чон мон-хону. В этот момент он вполне мог бы процитировать знаменитые слова Николая I, обращённые к наследнику: “Сдаю тебе команду не в добром порядке”.

Проблем у Hyundai, действительно, было немало. Подобно другим чэболь, концерн был отягощён огромной банковской задолженностью, кредитные средства превосходили собственный капитал холдинга в 4 раза (цифра, чудовищная по западным меркам, но вполне обычная для крупных компаний Кореи). Многие производства к концу 1990-х гг. были убыточными, в том числе важнейшее производство полупроводников. Давление правительства и общественного мнения, которые требовали раздела чэболь, постоянно возрастало. Инвестиции в зарубежные проекты и, особенно, в Северную Корею не окупались.

Чон Чжу-ён не увидел конца своего детища. Когда в марте 2001 г. отец-основатель скончался на 86-м году жизни, холдинг ещё существовал. Однако смерть старого олигарха стала началом конца величайшей из всех чэболь. Ещё при его жизни, в сентябре 2000 г., из состава холдинга выделилось одно из самых прибыльных подразделений – автомобилестроительная компания ’’Hyundai Motors”, во главе которой встал брат (и соперник) нового главы холдинга – Чон Мон-гу. Вслед за автомобилестроителями независимость получила группа компаний ”Hyundai Heavy Industry” (кораблестроение и машиностроение), а также ”Hyundai Semiconductors”. Чтобы подчеркнуть свою независимость, новое подразделение взяло себе новое название – ”Hynix Semiconductors”.

Неопределённо и будущее группы “Хёндэ” как таковой. В июле 2001 года центральное руководство холдинга прекратило своё существование – символический акт, который подчёркивает отказ от надежд сохранить целостность холдинга. Однако пока непонятно, какова будет судьба подразделений чэболь и как будут его дробить дальше. Руководство наиболее крупных подразделений холдинга героически сражается против правительственных планов дальнейшего раздела холдинга. Вероятно, на месте павшего гиганта возникнет ещё несколько новых подразделений – помимо ныне независимых ’’Hyundai Motors”, ’’Hyundai Corporation”, ’’Hyundai Heavy Industries” и ”Hynix Semiconductors”. Однако как бы ни сложилась судьба осколков империи, уже ясно: за полвека своего существования “Хёндэ”оставила свой след и в истории Кореи, и в мировой истории.

История с демографией

Как менялось население Кореи на протяжении веков? Сколько человек жило в ней раньше, сколько живёт сейчас, как будет изменяться её население в будущем?

Ответить на эти вопросы не всегда просто. Главная проблема, с которой сталкиваются историки, которые занимаются демографией средневековой Кореи (да и вообще любого средневекового государства) – это отсутствие сколь-либо надёжных статистических материалов. В этом отношении историки Кореи находятся ещё в довольно выгодном положении, ведь здесь с давних времён достаточно регулярно проводились переписи населения.

На первый взгляд, эти переписи были организованы по стройной схеме. Раз в три года деревенские старосты сообщали чиновникам о том, сколько семей (“дворов”) имеется в том или ином селе, и сколько человек живёт в каждом дворе. Сведения эти направлялись в уезд, потом – в провинцию, и, наконец – в столицу, где их и обобщали.

Однако давно уже известно, что результаты этих старинных “переписей” крайне ненадёжны. Во-первых, проводились они менее регулярно, чем теоретически полагалось. Во- вторых, по оценкам современных историков, эти переписи могли занижать реальную численность населения в два с лишним раза. Зачастую две переписи, проведённые с интервалом всего лишь в несколько лет, давали совершенно разные результаты. Причин тому было несколько. Главная из них заключалась в том, что перепись проводилась властями отнюдь не в целях праздного демографического любопытства. Правительству нужно было знать, сколько в стране налогоплательщиков и сколько военнообязанных. На основании данных переписи определялись налоговые и призывные квоты для каждой провинции и каждого уезда. Понятно, что в своём большинстве народ особо не рвался ни платить налоги, ни вступать в славные ряды вооружённых сил. Поэтому любая деревня, любой уезд стремились преуменьшить численность своего населения, ведь это означало, что потом им придётся меньше платить налогов и отправлять в солдаты меньше мужиков. Таким образом представленные “наверх” данные были всегда в той или иной степени заниженными. Немногочисленные чиновники просто не имели возможности всерьёз их проверять, да, зачастую, и не особо стремились к этому (особенно если излишнее чиновничье любопытство нейтрализовывалось подношениями от заинтересованных жителей уезда).

Поэтому все данные о численности населения Кореи в доколониальную эпоху, то есть в период до 1910 г., крайне ненадёжны. По-видимому, в XV веке в стране жило примерно 7-8 миллионов человек, то есть в 10 раз меньше, чем сейчас (напоминаю, что речь идёт об обеих половинах Кореи, а в настоящее время суммарное население Севера и Юга – 72 миллиона человек). 15-миллионный рубеж был преодолён в конце XVIII или начале XIX века. Подавляющее большинство корейцев, примерно 96-98%, жило тогда в деревнях. Население Сеула, насколько мы можем сейчас судить, на протяжении пяти веков правления династии Ли колебалось между 100 и 150 тысячами человек. Это был, безусловно, крупнейший город Кореи, ведь население даже самых больших провинциальных городов в те времена не превышало и 10 тысяч.

Уже в прошлом веке, в 1918 г., в Сеуле насчитывалось 189.153 жителя, то есть в шесть с лишним раз больше, чем в Кэсоне, который тогда имел население в 27.659 человек и являлся вторым городом страны. Любопытно, что на третьем месте находился тогда Пхеньян (21.869 человек – население российского райцентра средней руки), на четвёртом и пятом – совершенно захолустные сейчас Санчжу и Чончжу, в то время как нынешние мегаполисы Пусан, Тэгу, Кванчжу занимали весьма скромные места: двенадцатое, шестое, и…тридцать шестое соответственно.

Первая относительно надёжная, то есть организованная по современным научным методикам, перепись была проведена в Корее только в 1910 г. Она дала результат 17 миллионов 420 тысяч человек. Для сравнения, население России составляло тогда 160 миллионов человек, США – 92 миллиона, Франции – 40 миллионов, Китая – 450 миллионов. Иначе говоря, в 1910 г. население Кореи было 9 раз меньше российского (сейчас – в два раза меньше) и в 6 раз меньше американского (сейчас – в четыре раза меньше). В 1945 г., когда Корея была разделена на Север и Юг, в ней жило уже 28 миллионов человек: на Юге было около 19 миллионов, а на севере – около 9 миллионов жителей. Это соотношение (2:1 в пользу Юга) в целом сохраняется и до сих пор.

Как и везде в мире, население Кореи до начала нашего века было очень молодым. Рождаемость была очень высокой, женщина за свою (обычно – недолгую) жизнь обычно рожала 7-10 раз, но примерно треть детей умирала, не дожив до года, и ещё треть не доживала до десятилетнего возраста. В этом нет ничего удивительного: в столь сейчас идеализируемой царской России в конце XIX века, по официальным данным, из каждой 1000 новорождённых 279 умирало, не дожив до года! В Корее в 1910 г. средняя продолжительность жизни мужчин составляла всего лишь… 24 года. Женщины жили немного дольше – 26 лет. Цифры эти для нас кажутся ужасающе низкими, но, опять-таки, для тех времён они являются вполне обычными. Поэтому население Кореи, несмотря на высокую рождаемость, росло очень медленно. Высокая рождаемость “компенсировалась” высокой смертностью.

В колониальную эпоху ситуация в Корее существенно улучшилась. Новые лекарства, европейская медицина и, особенно, распространение современных представлений о гигиене сделали излечимыми многие болезни – от аппендицита до холеры – которые раньше были смертельно опасны. Поэтому к 1945 г. средняя продолжительность жизни для мужчин составила 43, а для женщин – 44 года, то есть почти в два (!) раза больше, чем всего лишь за три десятилетия до этого.

Вообще говоря, демографическая ситуация в Корее в 1920-1970 гг. была очень похожа на ту, что сейчас существует в Африке или в странах Ближнего Востока: в течение этого времени рождаемость оставалась высокой, а вот смертность быстро снижалась. Результатом стал стремительный рост населения. За прошедшее столетие население Кореи выросло в четыре раза, причём по большей части этот рывок произошёл всего лишь за 15 лет: 1945­1960 гг.! Для сравнения: за это же столетие население Франции увеличилось в 1,4 раза, Испании – в 2,0 раза, Г ермании – в 1,2 раза, Японии – в 1,9 раза.

В шестидесятые годы темпы роста населения вызывали в Корее – в те времена бедной стране – немалое беспокойство. Власти даже проводили тогда кампанию по ограничению рождаемости, хотя и не такую активную как в нынешнем Китае. Многие корейцы старшего поколения помнят кампанию “3-3-35! “ (рожайте три раза, с интервалом в три года, и прекращайте рожать после 35!). Семьи, в которых было более трёх детей, платили дополнительные налоги и лишались некоторых привилегий. Однако лучшим решением проблем, как это всегда и бывает, оказались не громкие лозунги, плакаты и настойчивые призывы к гражданскому самосознанию, а экономическое развитие страны. По мере роста уровня жизни и уровня образования рождаемость в Корее стала быстро снижаться. Так происходит всегда и везде: чем лучше живут люди в той или иной стране, тем, как правило, меньше у них детей (хотя в России почему-то думают по-другому).

Всего лишь за два десятилетия Корея из типичной развивающейся страны превратилась в типичную высокоразвитую: с низкой рождаемостью, низкой смертностью, высокой продолжительностью жизни. В 1998 г. корейцы в среднем жили 71,7 лет, а кореянки

  • 79,2 года, то есть в три раза дольше, чем всего лишь столетие назад.

Однако у этой новой модели есть и оборотная сторона. Как и в большинстве развитых стран, в наши дни в Корее не обеспечивается даже простое воспроизводство на селения. В 1960 г. среднестатистическая кореянка за свою жизнь рожала 6 раз. В 1970 г. этот показатель опустился до 4, а к 2002 г. средний уровень составил вообще 1,17 рождений на женщину (и продолжает падать). Это почти в два раза ниже того уровня, который необходим для поддержания стабильной численности населения. При том, что в своём большинстве замужние женщины в Корее не работают, они больше не хотят иметь много детей. Это и понятно. В старые времена дети, особенно сыновья, были гарантией обеспеченной старости. Вдобавок, в крестьянских семьях (то есть в 9/10 всех семей) дети начинали работать с 10-11 лет, и их трудовой вклад в семейный бюджет мог быть весьма значительным. Сейчас ситуация изменилась. Образование детей стоит очень дорого, работать начинают они очень поздно, да и способов обеспечить себе старость появилось немало.

Понятно, что для того, чтобы население оставалось на более или менее стабильном уровне, на каждую женщину в среднем должно приходиться чуть больше двух рождений. Такая ситуация, например, существует в США, где в среднем у женщины 2,1 ребёнка. Однако среди развитых стран США с их культом семьи и “семейных ценностей” – это исключение. Корея с её 1,17 ребёнка на семью – куда типичнее. Население Кореи, правда, продолжает расти, но происходит это за счёт продолжающегося и по сей день увеличения продолжительности жизни и постоянного снижения смертности. Как ожидается, около 2030 г. население страны достигнет максимума, а потом начнёт постепенно сокращаться. Однако ещё до этого Корее предстоит столкнуться с разнообразными проблемами, вызванными стремительным старением населения.

Другие проблемы вызваны заметным дисбалансом в числе мальчиков и девочек. После того, как в конце 1980-х годов появилась возможность легко определять пол нерождённого ребёнка, многие кореянки, беременные девочками, стали делать аборты. Теоретически определение пола зародыша запрещено, но на практике многие семьи обходят этот запрет. В результате сейчас на 100 девочек рождается 110 мальчиков, в то время как естественное соотношение – 100:105. В результате через 10-15 лет примерно каждый седьмой молодой кореец не сможет найти себе жены – по крайней мере, у себя в стране.

В 2000 году население Южной Кореи составило 47 миллионов 676 тысяч человек. Плотность населения составляет 475 чел. на кв.км (по этому показателю Корея находится на третьем месте в мире, после Бангладеш и Тайваня). Данные о населении Северной Кореи не очень надёжны, но оно, скорее всего, около 24 миллионов. Если считать и северян, и южан, то по численности населения Корея находится на 12-м месте в мире. Если даже говорить об одной только Южной Корее, то и она – не самая маленькая страна: Южная Корея с её 46 миллионами жителей относится примерно к той же “весовой категории”, что и Англия (57 миллионов), Польша (38 миллионов), Франция (58 миллионов), Испания (40 миллионов).

“Отважный тигр” и “могучий слон” (корейские ордена)

Орден – это изобретение европейское, западное, и в Корее ордена появились сравнительно недавно, чуть меньше столетия назад. До этого в Корее тоже, конечно, награждали отличившихся в боях воинов или образцовых чиновников, но награды эти обычно были вполне материальными, денежными. Впрочем, не следует думать, что предки корейцев были такими уж прагматиками: не дающие никаких материальных благ почётные звания тоже нередко присваивались в старой Корее. Однако ни орденов, ни медалей до начала XX века в Корее не было.

Только в 1900 г., то есть в те времена, когда корейцы начали активно заимствовать новые западные идеи и изобретения, да и вообще постепенно перестраивать всю жизнь страны на новый лад, появилось и первое корейское положение об орденах. Ордена быстро завоевали популярность среди корейской верхушки, и на старых фотографиях начала века генералы, сановники, да и сам король часто запечатлены в мундирах западного образца, с огромными эполетами, и со множеством орденских знаков на груди.

Однако всего лишь через 10 лет, в 1910 г., Корея потеряла независимость, и самостоятельная система корейских орденов и медалей прекратила своё существование. Вновь государственные награды были учреждены лишь после провозглашения республики Корея в августе 1948 г. Первой наградой независимой Кореи стал орден “За заслуги в создании государства”, который был учреждён 27 апреля 1949 года. Окончательно же корейская наградная система сформировалась к 1963 году, когда вступил в действие закон “О государственных наградах”, который с некоторыми изменениями действует и поныне.

В настоящее время в Корее существует 10 орденов, каждый из которых, в свою очередь, имеет несколько степеней. При этом, в отличие от советской/российской системы, степени не нумеруются, а имеют специальные названия (у каждого ордена – свои). Существуют в Корее и орденские ленточки, а знаки высших степеней большинства орденов по парадным случаям могут носиться на специальной шейной перевязи. По своей форме корейские ордена представляют из себя многолучевые звёзды. Любопытно, кстати, что внешне знаки разных степеней одного и того же ордена почти не отличимы друг от друга.

Высшей наградой Кореи является орден “За заслуги в создании государства”. В отличие от остальных орденов, он имеет только три степени (высшая – “республиканская”, средняя – “президентская”, низшая – “гражданская”). Изначально этим орденом награждались участники освободительного движения, герои борьбы за независимость (многие из них были удостоены этой награды посмертно). Впоследствии этот орден также присваивался за особый вклад в развитие и укрепление корейского государства. Представляет он из себя восьмилучевую золотую звезду, в центре которой находится один из символов Кореи – круг, образованный двумя каплевидными знаками, которые символизируют позитивное и негативное начала “инь” и “янь”. Та же самая эмблема изображена на корейском государственном флаге, и “капли” на флаге тех же цветов, что и на ордене – одна красная, а другая – синяя.

Кроме этой, главной, награды, в Корее существует ещё девять орденов, причём каждый из них присваивается за заслуги в какой-то определённой области. “Орден трудового отличия” и “Гражданский орден” присваиваются в основном государственным служащим, а также и рядовым гражданам, которые своим трудом внесли особый вклад в развитие страны. Часто государственные чиновники получают ордена почти автоматически, за беспорочную службу в течение определённого периода времени. Недавно, например, было принято решение, что школьные учителя, отработавшие в системе народного образования более 40 лет, представляются к “Гражданскому ордену” второй степени (эта степень именуется “Пион”). Отмечают “Гражданским орденом” и героические поступки индивидуальных лиц. Один из недавних примеров этого – посмертное награждение “Гражданским орденом” тридцатитрёхлетнего жителя Пусана, который погиб, спасая тонущих в море детей. Кстати, одновременно с вручением ордена его семье было также выплачено правительством единовременное пособие в 85 миллионов вон (примерно 65 тысяч долларов по нынешнему курсу).

Орден “За боевые заслуги” вручается участникам Корейской войны и лицам, отличившимся во время иных боевых операций Корейской армии. В настоящее время его удостоено примерно 180 тысяч человек, то есть почти все ныне здравствующие участники военных действий, так что он по своей функции несколько напоминает советский/российский Орден Отечественной войны, который в последние годы у нас тоже стали вручать всем ветеранам.

Остальные шесть корейских орденов являются, так сказать, специализированными. Для военных, отличившихся в мирное время, предназначен орден “За оборону страны”. Любопытно, кстати, что этот орден присваивается и северокорейским военнослужащим, перешедшим на сторону Юга (поступок, как к нему ни относись, действительно, требующий немалой личной храбрости). Так, в ноябре 1996 года орден “За оборону страны” получил Ли Чхоль-су, бывший северокорейский лётчик, который несколькими месяцами раньше перегнал в Сеул свой “МИГ-19”.

Особо удачливых предпринимателей и организаторов индустрии награждают “Промышленным орденом”. Массовые вручения этой (да и многих других) наград стараются приурочить к разного рода знаменательным датам. Вообще говоря, старая советская практика массовых награждений “к датам” не чужда и Корее. Так, в 1998 году состоялось несколько массовых награждений “Промышленным орденом”. 18 марта, когда в Корее отмечался “день торговли и промышленности” орден вручили 137 бизнесменам, в том числе и Чон Мон-гу, президенту крупнейшей корейской компании “Хёндэ” (в России её часто неправильно именуют “Хьюндай”). 6 июля того же года, 28 кореянок также получили этот орден по случаю проводившегося в Корее “дня женщины-предпринимательницы”.

Заслуги в развитии сельского хозяйства отмечаются “Орденом новой деревни”. Впрочем, сейчас этот орден практически перестал вручаться, по крайней мере, в корейской прессе упоминания о награждениях им в последние годы практически не попадаются. Это, однако, вызвано не внезапным падением интереса к сельскому хозяйству, а тем, что само название ордена напоминает о т.н. “Движении за новую деревню”. Движение это (кстати, достаточно успешное) организовали военные режимы, отношение к которым в Корее сейчас достаточно негативное. Похоже, что орден стал жертвой этих исторических ассоциаций.

Достижения творческих работников отмечаются в Корее “Орденом культуры”, а спортсменов – “Орденом спорта”. К спорту отношение в Корее серьёзное, власти воспринимают его как важное средство повышения международного престижа страны, а сами рядовые корейцы являются страстными болельщиками, что при их эмоциональности и не удивительно. Поэтому кавалерами “Ордена спорта” становятся почти все корейские спортсмены, добившиеся заметных успехов на международных соревнованиях.

Наконец, есть в Корее и орден “За установление дипломатических отношений” Он остался как напоминание о тех давних временах, когда Южная Корея ожесточённо соперничала с Северной на международной арене. Главным показателем успеха тогда было количество стран, которые поддерживали официальные дипломатические отношения с каждым из соперничающих корейских государств. Дипломатическая дуэль уже давно и безоговорочно выиграна Югом, но напоминанием о ней остался орден, который присваивается как корейским гражданам, так и иностранцам за заслуги в деле развития связей между Кореей и иными государствами (в этом отношении он отчасти напоминает советский орден “Дружбы народов”).

Все корейские ордена, кроме главного – ордена “За заслуги в создании государства”, имеют по пять степеней. Как я уже упоминал, все степени имеют особые названия, которые могут быть довольно цветистыми. Так, пять степеней “Промышленного ордена” именуются “Золотая башня”, “Серебряная башня”, “Медная башня”, “Железная башня” и “Каменная башня”. Степени “Гражданского ордена” носят “цветочные” названия: “Роза Шарона” (мугунхва, символ Кореи), “Пион”, “Камелия”, “Магнолия”, “Гранат”. Однако, на мой субъективный взгляд, самые интересные и колоритные названия – у степеней “Ордена спорта”, которые именуются: “Синий дракон”, “Отважный тигр”, “Могучий слон”, “Белый конь” и “Единорог”.

Присваиваются корейские ордена специальным декретом, который подписывает президент Республики. При этом часто орденоносцам полагаются либо разовые денежные выплаты, либо пожизненная пенсия. После смерти награждённого орден остаётся на хранении в семье, однако его наследники не имеют права ни продавать, ни уничтожать, ни как-либо повреждать его. Если орденоносец совершит преступление, которое карается более чем тремя годами тюремного заключения, либо же во время войны перейдёт на сторону противника, либо же своими действиями поставит под угрозу безопасность государства, то он, как правило, лишается своих наград.

Случаи демонстративного отказа от получения правительственной награды в Корее редки, но временами подобные инциденты всё-таки происходят. Первый из них случился в 1995 году, когда бывший депутат корейского парламента, награждённая за заслуги в развитии женского движения, отказалась от ордена на том основании, что одновременно с ней к награде были представлены люди, связанные с тем самым военным режимом, против которого она когда-то боролась. Однако таких случаев очень мало, и в целом корейцы относятся к орденам достаточно серьёзно. Сами ордена одевают довольно редко, а вот орденская ленточка на костюме нет-нет, да и попадается на глаза.

Есть ли у Вас сеульская прописка?

С давних времён государства стремились контролировать своих подданных и одним из лучших способов такого контроля всегда были удостоверения личности. Однако система этих удостоверений в разных странах очень разная.

Хуже всего приживались удостоверения в странах с давними и прочными демократическими традициями. В США, например, как и в большинстве других англосаксонских стран, удостоверений личности формально нет. Время от времени правительство, правда, пытается их ввести, но эти поползновения встречают решительное сопротивление и кончаются ничем (в США последняя такая попытка была предпринята в 1970-е гг.). Однако в действительности удостоверение личности есть и в США, и в других странах Запада: роль привычного россиянам «внутреннего паспорта» выполняют там водительские права – машина ведь есть у всех.

Корейская система удостоверений личности, о которой у нас и пойдёт разговор, впрочем, куда ближе к японской, чем к американской. Система удостоверений личности в её нынешнем виде была введена в Корее в мае 1962 года, вскоре после того, как к власти в стране пришли военные во главе с генералом Пак Чжон-хи. По сути новые власти просто скопировали японскую систему, которую они по собственному опыту сами знали очень неплохо. Введённая тогда система впоследствии особо не менялась, и, по большому счёту, сохраняется до наших дней.

В соответствии с корейскими законами любой житель страны по достижении 16 лет должен обратиться в местную администрацию, где ему выдаётся удостоверение личности. По сути – это южнокорейский “внутренний паспорт”, хотя на российский/советский паспорт он внешне походит мало. Корейское удостоверение личности представляет из себя небольшую прямоугольную карточку. Карточка эта делается из картона, а потом запечатывается в прозрачный пластик (то есть ламинируется). Впрочем, недавно корейским правительством было принято решение заменить эти карточки на удостоверения личности нового образца, которые внешне выглядят довольно похоже, но изготавливаются из пластика.

На карточке есть фотография владельца, а также его основные биографические данные. По сути, в южнокорейском удостоверении личности указывается почти такая же информация, как и в советском паспорте: имя, год и место рождения, пол, отношение к воинской обязанности, и, наконец, прописка.

Да, прописка! В Корее есть система регистрации населения по месту жительства, которая по сути мало отличается от нашей родимой “прописки”. Единственная (хотя и немаловажная) разница – это то, что в Корее речь идёт именно о регистрации. В случае смены места жительства все корейцы обязаны в установленный срок сообщить об этом властям и сдать своё удостоверение для того, чтобы в него внесли новый адрес. Однако власти не могут разрешать или запрещать кому-либо поселиться в том или ином городе. Сеульская мэрия не может вести себя так, как, например, ведёт себя московская городская администрация, и превращать “сеульскую прописку” в привилегию. Любой, кто приехал в Сеул и купил или снял там жильё, получает эту прописку автоматически.

Есть, однако, в корейском удостоверении личности и графы, для нас необычные. Например, в карточке-удостоверении указывается семья, членом которой является человек, а также имя главы этой семьи. Действительно, в Корее “глава семьи” – это не бытовая, а вполне официальная категория. В последние годы эта особенность корейской “паспортной системы” вызывает всё большую критику. Корейские феминистки видели в наличии графы “глава семьи” ущемление прав женщин, ведь главой семьи всегда считается мужчина. Вообще в последнее время в Корее были ликвидированы многие проявления былого юридического неравенства мужчин и женщин. Например, до 1997 г. гражданином Кореи становился тот человек, отец которого также был корейским гражданином. Гражданство матери при этом значения не имело. В 1997 под давлением феминистских групп (а также кореянок, состоящих в браке с иностранцами) этот закон был пересмотрен, и теперь ребёнок может получить гражданство Кореи и в том случае, если корейской гражданкой является только его мать, но не отец. Поэтому нет ничего удивительного, что и в закон об удостоверениях личности были недавно внесены соответствующие изменения. В новых удостоверениях графы “глава семейства” больше нет.

До декабря 1997 года все совершеннолетние корейцы были обязаны всегда иметь при себе удостоверение личности. Хотя это требование уже не действует, большинство по старой привычке всегда берут удостоверения с собой. В конце концов, небольшая карточка не занимает много места, да и пластик делает её весьма долговечной. Вдобавок, спрашивают её действительно часто, так что и поныне маленький картонный прямоугольник можно найти в кармане у большинства корейцев.

В этой связи, кстати, часто спрашивают: а может ли иностранец стать корейским гражданином. До недавнего времени корейские власти не слишком приветствовали подобное намерение, да и желающих было не слишком много. Сейчас ситуация изменилась, и южнокорейское гражданство ежегодно получает около тысячи иностранцев. В основном, правда, это супруги южнокорейских граждан. При этом властям приходится бороться и с фиктивными браками, которые заключают, в основном, этнические кореянки из Китая. Тем, кто женат или замужем за корейцем, для получения гражданства достаточно прожить в стране два года. Кроме того, на корейское гражданство может претендовать любой иностранец, легально проживший в стране не менее пяти лет, и сдавший экзамен на знание корейского языка и культуры.

Непобедимая и легендарная…

Как и все иные государства мира, Корея имела вооружённые силы с незапамятных времён, и дела корейским военным всегда хватало. Корея – это маленькая страна, расположенная в стратегически важном регионе, так что воевать ей приходилось часто. Тут можно вспомнить и ожесточённые конфликты с китайскими империями, и продолжительное сопротивление монголам, и бесконечные столкновения с японцами. Однако в 1910 г., когда Корея стала японской колонией, современная армия существовала только в самом зародышевом состоянии. Поэтому в своём нынешнем виде корейские вооружённые силы возникли уже после Второй мировой войны и освобождения страны от японских колонизаторов. Ещё в конце 1945 года американская военная администрация, которая тогда управляла Южной Кореей, начала формирование “полевой полиции”, которая и стала зародышем вооружённых сил Южной Кореи. Официально же армия была создана только после того, как 15 августа 1948 года в южной части Корейского полуострова была провозглашена Республика Корея.

Южнокорейской армии не исполнилось и двух лет, когда 25 июня 1950 года части вооружённых сил Северной Кореи внезапно пересекли разделявшую Север и Юг демаркационную линию (“38-ю параллель”). Так началась Корейская война, которая поначалу разворачивалась крайне неудачно для Юга. Фактически южнокорейская армия была почти полностью разгромлена в первых же сражениях, и к началу сентября 1950 г. северяне заняли более 90% всей территории страны. Только вступление в войну США спасло тогда Южную Корею от окончательного поражения. Опыт лета 1950 г., воспоминания о произошедшей тогда военной и политической катастрофе, о фактической беспомощности корейской армии перед лицом хорошо вооружённого и обученного врага во многом сформировали мировосприятие южнокорейских военных и государственных деятелей. В этом смысле Южная Корея отчасти напоминает СССР, где раны лета 1941 г. не могли зажить очень долго. Решимость не допустить повторения подобной катастрофы до сих пор в немалой степени определяет южнокорейскую военную политику.

Во многом это вызвано и тем обстоятельством, что юридически Южная Корея – это и поныне воюющая страна. В 1953 году Корейская война закончилась не миром, а только перемирием, соглашением о прекращении огня. В Корее нет мирного договора, то есть формального соглашения, которое прекратило бы состояние войны, так что с международно­правовой точки зрения Корейская война как бы ещё и не окончена. И это не только какие-то юридические тонкости. Граница между Севером и Югом неспокойна, северокорейские диверсанты регулярно появляются на юге страны, а засланные с севера террористы по меньшей мере трижды – в 1968, 1974 и 1982 гг. – организовывали покушения на южнокорейских президентов. “Малая” война разведок и спецназов в любой момент может перерасти в большую войну, так что военные специалисты уже несколько десятилетий относят Корейский полуостров к числу наиболее нестабильных регионов планеты. Не удивительно, что в жизни Республики Корея армия играет немалую роль.

Южнокорейская армия обучена американскими инструкторами, и вооружена в основном американским оружием. На территории Кореи по-прежнему находятся американские войска, которые в случае войны должны действовать совместно с корейской армией. Поэтому структура корейских вооружённых сил более или менее копирует американскую, и во многом отличается от привычной нам российской/советской структуры.

В Корее существуют три вида вооружённых сил: армия, авиация и флот. Как и в США, они весьма независимы друг от друга. Во главе армии, опять-таки по американскому образцу, стоит Комитет начальников штабов, который играет роль Генерального Штаба и осуществляет оперативное руководство вооружёнными силами. Существует в Корее и Министерство Обороны, но оно является гражданской организацией, ответственной за бюджет вооружённых сил, их снабжение и кадровые вопросы. Кроме того, в Корее существует независимая морская пограничная охрана, равно как и части гражданской обороны.

Военно-политическая ситуация, существующая на Корейском полуострове, оставляет мало сомнений по поводу того, кто же является вероятным противником для корейских военных. Ни для кого не секрет, что Армия республики Корея готовится к возможной войне со своим северным соседом (военные Северной Кореи, впрочем, тоже не скрывают, что для них вероятный противник – это армия Юга и находящиеся там американские войска).

В начале этого 1998 года вооружённые силы Республики Корея насчитывали 672 тысячи человек. Надо учесть, что вооружённые силы вероятного противника – Северной Кореи – насчитывают 1.100 тысяч человек, то есть по численности превосходят южнокорейскую армию почти в два раза. И это несмотря на то, что численность населения в Северной Корее в два раза меньше, чем на Юге! Превосходство вероятного противника в живой силе Юг стремится компенсировать главным образом за счёт использования более современных систем вооружения (северокорейская армия вооружена в основном советскими системами 60-х и даже 50-х годов, а также их аналогами собственного производства).

Из 672 тысяч южнокорейских военных 560 тысяч служит в сухопутных войсках, 60 тысяч в ВМФ, и 52 тысячи в ВВС (здесь и далее все цифры приводятся по западным публикациям, в первую очередь – по материалам авторитетного Лондонского Института стратегических исследований). Сухопутные войска состоят из 22 пехотных и мотопехотных дивизий и ряда отдельных бригад, в том числе 7 бригад спецназначения, 3 бригад борьбы с силами спецназначения, 3 бригад ПВО. На вооружении сухопутных войск находится 2130 танков, 2490 бронетранспортёров, 3500 несамоходных и 900 самоходных орудий, 143 боевых вертолёта. Львиная доля вооружённых сил сконцентрирована у самой границы с Севером. Стратегическое положение Южной Кореи незавидное, ведь её столица, в которой сосредоточена треть населения и почти весь научно-технический потенциал страны, находится всего лишь в 30-40 км от границы, в зоне артиллерийского огня вероятного противника. Поэтому защита Сеула – одна из важнейших задач корейских сухопутных сил.

Южнокорейское оружие частично американского, а частично – собственного производства. Так, из 2130 состоящих на вооружении танков 800 произведено в Южной Корее (тип 88), 80 – в России (Т-80), а остальные 1250 – американские (М-47 и М-48). Корейская промышленность самостоятельно и по лицензиям производит стрелковое оружие всех видов, артиллерийские системы, танки. В последнее время Южная Корея стала изредка закупать оружие и в России. Москва проявляет в этой области активность, надеясь поставками оружия частично погасить свою немалую задолженность Сеулу. Однако попытки закупать российское оружие обычно встречаются в штыки американцами, и корейцы, прислушиваясь к настойчивым советам союзников, проявляют немалую осторожность, закупая русское оружие лишь маленькими партиями.

Авиации в Южной Корее также уделяется немалое внимание. Военная доктрина страны требует немедленного достижения превосходства в воздухе, без которого положение южнокорейских вооружённых сил и корейской столицы в случае войны будет незавидным. Значительную роль в этом должны сыграть, как предполагается, части американских ВВС – и те, что уже находятся в Корее, и те, что туда могут быть переброшены в случае необходимости. Однако корейские ВВС и сами по себе представляют немалую силу. На их вооружении состоят 460 боевых самолётов и вертолётов, в том числе 195 истребителей F-5 и 60 истребителей F-16 (частично – корейской сборки). Кроме этого, в Южной Корее имеется 143 боевых и значительное количество транспортных вертолётов, входящих в состав сухопутных войск, а также самостоятельная авиация военно-морского флота. Как и в случае с сухопутными силами, большинство самолётов и наземного оборудования поставлено американцами, а экипажи и наземный персонал обучены в соответствии с американскими уставами. И в ВВС время от времени идут разговоры о возможной и даже желательной диверсификации, о закупке части боевой техники в России, но пока дальше разговоров дело, кажется, не идёт (и, смею предположить, и не пойдёт – слишком уж сильны американские интересы).

ВМФ до недавнего времени был достаточно второстепенным видом корейских вооружённых сил, хотя в его состав, по американскому образцу, входили две хорошо обученные и вооружённые дивизии морской пехоты (25 тысяч человек). Подразумевалось, что в случае войны значительную часть бремени должны были бы взять на себя США. В последнее время, однако, роль флота в Южной Корее постепенно возрастает. В его состав сейчас входит 9 подводных лодок, 40 боевых надводных кораблей, не считая многочисленных сторожевых кораблей и десантных средств. Корея налаживает постройку собственных подводных лодок, а время от времени начинаются даже разговоры о покупке или постройке в будущем первого корейского авианосца.

Армия в Южной Корее не “профессиональная” (то есть, называя вещи своими именами, наёмная), а призывная. Срок службы зависит от рода войск, от семейных обстоятельств кандидата, от ряда других факторов, но в целом составляет от 1,5 до 2,5 лет. Отношение к призыву очень серьёзное. В армии служат практически все мужчины, вне зависимости от их образования или от связей их родителей. В 1997 году, когда в Корее проходили президентские выборы, одной из причин поражения кандидата от правящей партии стало то, что он, похоже, помог своему сыну избежать армейской службы. Как только это стало известно, авторитет кандидата в президенты в глазах избирателей был безнадёжно подорван, и выборы он с треском проиграл. Отсрочек по учёбе в Корее нет (студентов берут в армию прямо из вузов), отсрочки по болезни даются очень неохотно. Право на отсрочку имею немногие. Во-первых, это те, у кого рост меньше 141 см или вес меньше 44 кг. Во-вторых, те, у кого близорукость больше 10 диоптрий. В-третьих, те, кто страдает от диабета или некоторых иных хронических болезней. Наличие реальной и всеми осознаваемой угрозы национальной безопасности, наверное, оказывает немалое влияние на отношение корейцев к военной службе: уклоняться от нее, “косить” в Корее не принято. Во многих случаях это, как говорится, и себе дороже: мужчина, не служивший в армии, вызывает при трудоустройстве немалые сомнения в отделах кадров серьёзных компаний.

Самолётом – лучше

В наше время Южная Корея – одно из самых “авиационных” государств планеты. Несмотря на то, что страна эта очень невелика, её жители летают на самолётах часто и охотно, так что в 1998 году по объёму пассажироперевозок Корея занимала 11-е место в мире. Способствует популярности авиатранспорта и то, что цены на авиабилеты в Корее невысоки, примерно в три раза ниже среднемировых, и то, что практически любой крупный город имеет свой аэропорт. Как же начиналась история корейской гражданской авиации?

Впервые самолёт жители Сеула увидели в 1913 г. Именно тогда лейтенант Нарахара поднял в воздух “аппарат” собственной конструкции. Он стартовал с временного аэродрома, который располагался в районе Ёнсан, поблизости от Итхэвона. С нынешней точки зрения такое расположение аэродрома кажется несколько странным, но в середине 1910-х годов Ёнсан был окраиной города, ведь застройка южного берега Хангана началась только после 1965 года. Кроме того, именно на Итхэвоне располагались казармы японских войск и штаб- квартира японских оккупационных сил (ныне на этой территории разместился штаб группировки американских войск в Корее). Поэтому решение разместить первую базу военной авиации именно в Ёнсане было вполне логичным. В 1916 г., однако, аэродром перенесли на остров Ёыйдо, который тогда был дальней окраиной столицы.

Помимо полётов японских военных лётчиков, время от времени устраивались и показательные выступления, своего рода “воздушный цирк” для развлечения сеульцев. Показательные полёты организовывались как японцами, так и иностранными мастерами высшего пилотажа, которые иногда проезжали через Корею. Со временем своё мастерство желающим стали показывать и корейские лётчики. Огромное внимание привлекли, например, проведённые в 1922 г. показательные полёты Ан Чхан-нама, первого лётчика-корейца. Тогда на аэродром пришло 50 тысяч человек – примерно четверть всего населения Сеула! Впоследствии Ан Чхан-нам эмигрировал в Китай, участвовал там в движении за независимость Кореи, служил в китайских ВВС и погиб в 1930 г. во время испытаний новой машины.

Регулярно пассажирские самолёты стали появляться в небе Сеула только с 1929 года. С этого времени в Сеуле, на аэродроме Ёыйдо, стали садиться на дозаправку японские самолёты, летавшие между Токио и китайским городом Далянем (рядом с Порт-Артуром, со времён русско-японской войны известен в России как “Дальний”). С того же 1929 года начались и регулярные полёты по внутренним почтовым и почтово-пассажирским линиям, которые также осуществлялись японской авиакомпанией. Впрочем, корейские бизнесмены постарались не отстать и также создали небольшую авиакомпанию, самолёты которой с 1936 года летали между Сеулом и Кванджу. Ведущую роль среди основателей этой компании играл Син Ён-ук, один из первых корейских профессиональных пилотов и талантливый бизнесмен. Примерно в это же время появились и первые корейские пилоты и авиамеханики выпускники японских лётных училищ. Однако в общем и целом авиация в колониальной Корее была занятием японским. Немногочисленные корейские лётчики и иные авиационные специалисты служили в японских ВВС или в японских авиакомпаниях.

Национальная корейская авиакомпания была основана уже после освобождения Кореи, в 1948 году, причём основателем её был тот же Син Ён-ук. Называлась она KNA, по сокращению английского “корейская национальная авиакомпания”. В августе 1948 г. новая авиакомпания приобрела свои первые машины – три списанных американских лёгких самолёта. Каждый из них мог взять на борт пилота и 4 пассажиров, а также несколько мешков с почтой. Именно такой самолёт утром 30 октября 1948 г. отправился в первый регулярный почтово-пассажирский из Сеула в Пусан (после 1981 г. это день, 30 октября, стал официально считаться «днем гражданской авиации», профессиональным праздником корейских лётчиков). Кстати, сам Син Ён-ук продолжал летать до конца жизни, зачастую лично пилотируя самолёты своей авиакомпании. К концу жизни у него было более 3000 часов налёта – более чем внушительная цифра для администратора и бизнесмена.

В самые первые годы своего существования KNA не имела самолётов, которые могли бы использоваться на международных линиях, и деятельность её в основном сводилась к взаимодействию с иностранными авиакомпаниями, самолёты которых летали в Сеул или просто совершали там посадку. Первые пассажирские самолёты были закуплены в 1950 г.: два американских DC-3 поступили в распоряжение KNA в декабре 1950 г. Вскоре к ним добавилась и третья машина. С 1951 г., несмотря на условия военного времени, KNA открыла воздушное сообщение между крупнейшими южнокорейскими городами. Это было возможно из-за полного превосходства американо-южнокорейских сил в воздухе, ведь северокорейские, китайские и советские пилоты, воевавшие на стороне Северной Кореи, после 1951 не решались вторгаться в воздушное пространство Юга. Тем не менее, в условиях войны о выходе на международную арену не было и речи, так что только после подписания в 1953 году соглашения о перемирии KNA стала готовиться к полётам за границу.

В то время на мировом рынке пассажирских самолётов практически безраздельно господствовала американская фирма “Дуглас”, так что не удивительно, что первыми корейскими авиалайнерами стали самолёты DC-3 производства этой фирмы. Эти сравнительно небольшие двухмоторные машины летали на внутренних рейсах (в KNA эти машины использовались в 36-местном варианте). Кстати сказать, их могут помнить и наши читатели старшего поколения, ведь DC-3 по американской лицензии производился и в СССР, где его называли Ли-2. Самолёт этот пользовался у нас в пятидесятые годы огромной популярностью, хотя его “американская родословная” тогда у нас по понятным причинам не афишировалась. Каждый из трёх самолётов KNA, помимо стандартного бортового номера, имел и своё собственное имя.

В 1954 году были закуплены и более крупные лайнеры DC-4, предназначавшиеся для международных перевозок. В зависимости от модификации и оборудования салона, эти четырёхмоторные машины могли брать на борт от 40 до 70 пассажиров. По своему внешнему виду и характеристикам DC-4 несколько напоминал наш Ил-18, хотя и был примерно в полтора раза меньше (что не удивительно – ведь DC-4 появился на десятилетие раньше).

29 августа 1954 года состоялся первый международный рейс корейской авиакомпании. Самолёт вылетел из Сеула и после 8 часов полёта благополучно приземлился в столице

Тайваня – Тайбэе. Кстати сказать, сейчас полёт по этому маршруту отнимает в два раза меньше времени. В те годы Тайвань и Южная Корея были близкими союзниками, так что полёты по этой трассе стали проводиться три раза в неделю. Через год линию продлили дальше, до Гонконга, в те времена – британской колонии. Стоил билет в оба конца 261 тогдашний американский доллар. Такую сумму среднестатистический кореец зарабатывал тогда за год, так что слетать в Гонконг или на Тайвань могли, прямо скажем, не многие. Для справки: сейчас цена билета до Тайваня – это примерно шестая часть среднемесячной зарплаты корейца или, иначе говоря, около 1,5% его годовой зарплаты.

Главный сеульский аэропорт в пятидесятые и шестидесятые годы по-прежнему находился на острове Ёыйдо, недалеко от нынешнего здания корейского парламента и радиостанции KBS. Аэродром в Кимпхо начали строить для нужд японских ВВС в 1939 г. , перед самой войной, а в строй он вступил в 1942 г. Одно время там тренировались пилоты- камикадзе, а после 1945 г. Кимпхо стал крупнейшей базой американских ВВС в Корее. До 1958 г. аэропорт Кимпхо использовался он по преимуществу американской военной авиацией (совершали посадку там также и международные рейсы). Только в конце 1960-х годов, после того как остров Ёыйдо оказался в пределах городской черты и там началось масштабное строительство, аэропорт на этом острове был окончательно закрыт и Кимпхо превратился в единственные воздушные ворота корейской столицы. Эту роль Кимпхо играл до 2001 года, когда открылся новый корейский международный аэропорт вблизи Инчхона.

В целом финансовые дела у первой корейской национальной авиакомпании шли неважно, она постоянно находилась на грани банкротства. Корея оставалась очень бедной страной, в которой мало кто мог позволить себе путешствовать самолётом – тем более, что небольшая территория страны делала поезд вполне приемлимой альтернативой (не случайно в Северной Корее и поныне не существует регулярного местного авиасообщения). Кроме того, KNA просто не везло. В 1957 г. один из DC-3 был повреждён во время вынужденной посадки, а в 1958 г. северокорейские агенты захватили и угнали ещё один самолёт. Помимо финансового ущерба, оба инцидента во многом подорвали доверие к авиации. Те немногочисленные корейцы, которые в принципе могли заплатить за билет, стали бояться летать.

Вдобавок, после революции 1960 г. у KNA начались и политические пролблемы. Ей стали мешать те близкие связи, которые с давнего времени существовали между её бессменным руководителем Син Ён-уком и свергнутым диктатором Ли Сын-маном. Именно эти связи и вызванные ими нападки в прессе стали одной из причин самоубийства отца- основателя корейской авиации в 1962 г. Поэтому в 1962 году KNA была радикально реорганизована новым правительством генерала Пак Чжон-хи. На её основе была создана новая авиакомпания – KAL (Korean Air Lines), которая существует и поныне. С возникновением KAL закончилось детство корейской гражданской авиации. То, что произошло после 1962 года – это уже совсем другая история…

Компания KAL принадлежала государству и постоянно несла убытки. Задоженность компании возрастала c каждым годом. Общая ситуация на рынке также не слишком способствовала развитию авиации: Корея оставалась очень бедной страной, в которой лишь немногие могли позволить себе воспользоваться самолётом. Руководство компании предпринимало отчаянные попытки обновить свой парк: в 1967 г., например, был закуплен первый реактивный самолёт – лайнер DC-9. Однако вскоре стало ясно, что приобретение оказалось убыточным. 1 сентября 1967 г., выполняя регулярный рейс в Японию, DC-9 совершил вынужденную посадку в аэропорту Осаки. Никто из 63 пассажиров и 9 членов экипажа не пострадал, но расследование показало, что всем им крупно повезло: неисправность в электрооборудовании двигателя могла привести к взрыву. Стало ясно, что эксплуатация реактивного лайнера требовала сложного технического обеспечения и квалифицированных кадров, которого в Корее тогда не имелось. Ремонт тоже обошёлся в немалые деньги, так что DC-9 в конце концов пришлось на какое-то время вывести из эксплуатации.

В 1969 году аиакомпания KAL была приватизирована и перешла в собственность крупной частной компанией “Ханчжин”, которая занималась в основном транспортными операциями (в частности, она уже тогда была крупнейшим корейским судовладельцем). Дата этой покупки, 1 марта 1969 года сейчас считается официальным “днем рождения” KAL.

К тому времени у авиакомпании имелось только восемь самолётов и три международных линии. Однако новые владельцы пристпили к интенсивному расширению авиапарка. При этом они надеялись, что быстрый рост уровня жизни, начавшийся в те времена, скоро сделает самолёт доступным средством транспорта. Та оно и получилось. В мае 1973 года, компания приобрела первый гигантский авиалайнер Боинг-747 (точнее, B747- 200B) и стала активно развивать перевозки на дальних маршрутах. Первый такой маршрут соединил Сеул с Парижем в 1975 году. Вслед за этим начались регулярные полёты в страны Ближнего Востока, в которых тогда работали многочисленные корейские строители.

В восьмидесятые годы в Корее начался взрывообразный рост авиаперевозок – в первую очередь, международных. Прошедшие в 1986 году в Сеуле Азиатские Игры и, особенно, Олимпийские игры 1988 года привлекли в страну множество иностранных туристов. В конце восьмидесятых правительство отменило и жёсткие ограничения на поездки за границу, которые существовали в течение нескольких десятилетий (до конца восьмидесятых корейцы, как правило, не могли ездить за границу по личным делам или как туристы). Результат реформ был вполне предсказуем: корейцы начали ездить по миру. Экономическое процветание сделало такие поездки доступными для очень многих – сейчас за границу может съезить практически любой работающий кореец. Само собой, выехать за пределы своей страны кореец может только на самолёте – ведь формально Южная Корея всё ещё находится в состоянии войны с Кореей Северной, и по суше из Южной Кореи выбраться невозможно. Кроме того, корейцы часто используют самолёт для внутренних поездок – несмотря на небольшие размеры страны.

В 1988 у KAL появился конкурент: авиакомпания Asiana. Это было сделано специально для того, чтобы разрушить монополию KAL на рынке авиаперевозок. Однако, Asiana и поныне существенно уступает l<AL по своим размерам. В январе 2002 года, у KAL имелось 119 самолётов, в то время Asiana владела лишь 60 машинами.

Как бы то ни было, летают корейцы много – даже на расстояния, на которые в иных странах, пожалуй, поехали бы на автобусе. Самолёт стал частью повседневной корейской жизни.

Корейцы и железная дорога

18 сентября 1899 года, то есть почти столетие назад, началось движение поездов по первой корейской железной дороге. Дорога эта соединила Сеул и Инчхон – ближайший к корейской столице морской порт. Концессию на её строительство получил в 1896 г. американец Джеймс Морзе (James Morse), но в начале 1898 г. он вынужден был уступить свои права японской компании (японские предприниматели и дипломаты весьма болезненно восприняли то, что они были отстранены от участия в таком стратегически важном деле). Протяжённость у неё была невелика, всего лишь 32 километра. Средняя скорость движения поездов составляла 25 км/ч, но иногда им удавалось разгоняться и до головокружительной скорости – 55 км/ч! Сразу после введения в эксплуатацию этой линии началось строительство других, куда более протяжённых веток. Уже к 1906 году сквозная железнодорожная линия пересекла весь Корейский полуостров, соединив город Пусан на южном побережье с Синыйчжу на китайской границе. Строили дороги, естественно, колонизаторы, то есть японцы. Точнее, японцами были инженеры, менеджеры и всяческое начальство, а тяжёлую работу выполняли в основном корейцы.

Период между первой и второй мировыми войнами стал “золотым веком” корейских железных дорог (впрочем, это вообще было время расцвета железнодорожного сообщения во всем мире). Поезд в те времена был главным средством сообщения при поездках на дальние расстояния, а железная дорога была символом перемен и прогресса, нового времени и новых идей. Железная дорога дала возможность добраться от Сеула до Пусана за каких-то 15 часов! Сейчас, когда эта дорога на машине занимает 5 часов, а на самолёте – 45 минут, этим никого не удивишь, но в начале нашего века корейцы помнили, что в старые времена даже правительственному гонцу требовалась 3 дня на то, чтобы преодолеть этот путь.

Первый сеульский вокзал был построен в 1900 г., а нынешнее тяжеловесное здание – уже третье. Предшественником Сеульского вокзала была маленькая станция Намсан – построенный в конце 1900 г. деревянный домик плошадью всего лишь 35 квадратных метров. В 1915 г. старую станцию снесли и построили новую, куда большего размера, которая тоже просуществовала недолго, меньше десяти лет.

Строительство нового здания вокзала началось в 1922 г., а в строй он вступил в конце 1925 г. Нсмотря на несколько реконструкций здание и поныне сохраняет первоначальный облик. Не ясно, кто именно разработал его проект. Согласно одним данным, автором проекта был Сикамото Ясуси, который тогда был профессором архитектуры в Токийском Императорском Университете. Однако в большинстве публикаций утверждается, что здание было спроектировано Георгом де Лаланде, немецкий архитектором, много лет живщим в Токио и часто работавшим в Корее. Де Лаланде действительно построил немало общественных зданий (в частности, он спроектировал недавно снесённое здание Генерал- губернаторства в Сеуле). Правда, в проектировании вокзала он участия принимать не мог по очень простой причине – Де Лаланде умер в 1915 г.

На проект Сеульского вокзала сильно повлияла японская железнодорожная архитектура тех лет, так что многие даже называли это здание уменьшенной копией Токийского вокзала. Другим образцом послужил Хельсинский вокзал в Финляндии, которая тогда считался образцом для железнодорожной архитектуры.

Поскольку Корея была японской колонией, то и организация корейских железных дорог была в целом идентична японской. Некоторые традиции тех времён сохранились и до наших дней: например, в отличие от всех других видов транспорта, корейская железная дорога придерживается левостороннего движения, хотя после войны весь остальной корейский транспорт стал двигаться по правой стороне. Иногда это приводит к забавным последствиям. Поезда на тех ветках сеульского метрополитена, которые соединены с пригородной электричкой (т.н. “первая линия”) подчиняются железнодорожным правилам, и ходят по левой стороне. Поезда на тех ветках, что с электричкой не соединены, ходят по правой. Пешеходы в Корее ходят по левой стороне, а машины – по правой. Такая вот путаница.

Однако вернёмся к корейским железным дорогам. Немалый урон нанесла им война – не столько вторая мировая, которая Корею затронула сравнительно мало, сколько разрушительная война Севера и Юга в 1950-1953 годах. Однако железные дороги удалось восстановить довольно быстро. Более того, именно во время войны в Корее началась замена паровозов на тепловозы (первые тепловозы появились в стране в 1951 году). Замена эта, впрочем, продолжалась долго и полностью завершилась только к концу семидесятых годов.

Однако, несмотря на все успехи восстановления, после войны активного строительства новых линий в Корее больше не велось. Общая протяжённость железных дорог в Южной Корее в 1945 году составляла 2.600 километров, а сейчас, спустя полвека, она увеличилась только до 3.100 километров. Отчасти этот застой связан с тем, что в таком строительстве просто не было необходимости: все заметные населённые пункты и так уже давно соединены между собой железнодорожными ветками. Однако во многом он отражает более серьёзные причины: постепенное вытеснение поезда автомобилем. С особой интенсивностью это вытеснение стало происходить в восьмидесятые годы, когда Корея была покрыта сетью скоростных автострад, и автомашина из предмета роскоши превратилась в предмет необходимости. Сейчас железная дорога в Корее берёт на себя только 4% пассажирских и 20% грузовых перевозок (автотранспорт, для сравнения, 90% и 70% соответственно).

Однако списывать железную дорогу со счёта совсем не следует. В конце концов, из старого сеульского вокзала, построенного ещё в 1925 году, каждый день отправляется в дорогу 100 тысяч человек. Объём пассажироперевозок за последние 15 лет увеличился примерно в полтора раза. Многие корейцы по-прежнему предпочитают железную дорогу и автобусу, и самолёту. Она, как говорит статистика, самый безопасный вид транспорта. Вдобавок, корейские поезда ходят точно по расписанию, в то время как из-за постоянных пробок на корейских дорогах никто и никогда не может вам гарантировать своевременное прибытие автобуса к месту назначения. Наконец, немалые надежды корейских железнодорожников связаны с созданием сети сверхскоростных поездов. Сейчас идёт прокладка линии Сеул-Пусан, по которой скоростные поезда будут двигаться со скоростью, превышающей 200 км/ч. Магистраль эта вступила в строй в 2004 г.

В этой вязи ожидается, что железная дорога составит немалую конкуренцию самолёту, ведь на расстояниях в 300-500 километров (а больших в Корее практически и не бывает), скоростной поезд имеет перед самолётом немалые преимущества. Так что не всё потеряно для железных дорог, которые только что отметили своё столетие.

Как устроен корейский университет?

Корейская система образования складывалась под японским влиянием и поэтому, как ни странно, она весьма напоминает российскую. Казалось бы, какая связь между японской и российской вузовской системой? Самая прямая. И та, и другая в своё время были скопированы с немецкой, а точнее, с прусской. В России стараются замалчивать тот, хорошо известный специалистам, факт, что в первых русских университетах немцы составляли подавляющее большинство преподавателей и администраторов, да и преподавание в них часто велось на немецком языке. Первые японские университеты были созданы столетием позднее, но также при активнейшем участии немецких советников. Естественно, что корейские профессора первого поколения, сами будучи выпускниками японских вузов, организовывали корейские университеты по японскому (читай: немецкому) образцу. После 1945 г. их пытались американизировать, но многие из былых японских традиций сохранились до наших дней.

В 2000 г. в Южной Корее действовал 161 университет, в которых обучался 1 миллион 157 тысяч студентов. Кроме этого, в стране действует ещё около сотни т.н. “колледжей” – своего рода неполноправных вузов с двухлетним сроком обучения (их выпускники имеют право, сдав специальные экзамены, перейти на второй или третий курс “настоящего” университета). Подавляющее большинство корейских вузов – частные, государственных среди них только 24. Однако в Корее, в отличие, например, от Америки, государственные университеты ценятся гораздо выше, чем частные, и большинство способных и честолюбивых абитуриентов стремится попасть именно в государственный, а не в частный вуз. Вообще иерархия корейских университетов – тема важная и особая, мы к ней ещё вернёмся. Корея занимает одно из первых мест в мире по доле школьников, которые после окончания средней школы поступают в вузы – сейчас таких около 70%! Однако поступить в престижный вуз по-прежнему очень сложно.

Обучение в университете занимает 4 года, учебный год начинается 1 марта, но интенсивность занятий не очень велика, и корейские студенты, скажем прямо, особо не перерабатывают. Зимние каникулы длятся три месяца, а летние – два. Кроме того, в корейских университетах существует пятидневная рабочая неделя – суббота является выходным днём (стоит напомнить, что в корейских учреждениях, наоборот, суббота – рабочий день). Если сюда добавить ещё и многочисленные фестивали, спортивные мероприятия и прочие культпоходы, то получается, что корейские студенты вообще занимаются менее 150 дней в году!

Корейские университеты вполне оправдывают своё название и действительно являются именно универсальными учебными заведениями. Специализированные вузы (типа советских институтов, ныне сплошь переименованных в “университеты”) существуют и в Южной Корее, но количество их невелико, да и статус их, за некоторыми исключениями, не слишком высок.

Типичный крупный корейский университет имеет в своём составе десять-двадцать факультетов, которые по американскому образцу обычно называются “колледжами”. В некоторых провинциальных университетах факультетов-колледжей может и не быть, и они состоят непосредственно из кафедр. В крупном университете обычно есть факультеты естественных наук, один или несколько инженерно-технических, медицинский, юридический, историко-филологический (иногда может существовать и отдельный факультет иностранных языков), музыкальный, изобразительных искусств. В состав многих университетов входит и факультет домоводства, который предназначен для подготовки особо квалифицированных домохозяек (учатся там в основном барышни из богатых семей). Кроме того, при университете есть обычно и свои научно-исследовательские институты. Отмечу, что то, что в Корее гордо именуют “исследовательским институтом”, у нас бы назвали скорее “лабораторией”, ведь численность сотрудников в этих исследовательских центрах не слишком велика – обычно в университетском НИИ около десятка научных работников и 1-2 члена административного персонала.

Как и в России, в корейских университетах существует жёсткая обязательная программа. Многим читателям, наверное, кажется, что иначе и быть не может, но вот в американских вузах, например, студент составляет себе программу сам, его задача – просто набрать необходимое количество успешно сданных зачётов и экзаменов, а по каким предметам и в каком сочетании – это, обычно, его дело. Корейская система куда более похожа на российскую.

Современное корейское общество устроено так, что университетский диплом – необходимое условие удачной карьеры. Обходных путей нет, так что каждый год сотни тысяч корейцев пытаются стать студентами. Удача ждёт далеко не всех, и не удивительно, что всё, связанное с университетами, окружено в Корее таким уважением.

Всё выше, и выше, и выше… (Небоскрёбы Сеула)

Сеул – крупный, современный, капиталистический город. А с чем такой город ассоциируется в первую очередь? Конечно же, с небоскрёбами! В этом отношении Сеул, правда, пока не может соперничать с Токио или Чикаго, не говоря уж о мировой столице небоскрёбов – Нью-Йорке, но кое-чем похвастаться он всё-таки может.

На острове Ёыйдо, том самом, где находится корейский парламент и штаб-квартиры ведущих корпораций, возвышается самое высокое здание Кореи – 63-этажный небоскрёб страховой компании “Тэхан сэнмён”. Впрочем, это официальное название используется очень редко, куда чаще этот небоскрёб именуется просто “63 -этажным зданием”.

В старой Корее не то что высотных, но даже и просто многоэтажных зданий не строили вообще. Все старинные корейские дома, даже дворцы королей и знати, всегда были одноэтажными, и первые многоэтажные строения появились только в самом конце XIX века, причём проектировали их исключительно иностранные инженеры и предназначались они в основном для размещения иностранных организаций – посольств, представительств компаний, гостиниц международного класса. При японцах, в двадцатые и тридцатые годы, в Сеуле было построено несколько трёх-, четырёх- и даже пятиэтажных зданий, но в целом город и тогда оставался одноэтажным. Почти все многоэтажные дома, построенные до 1945 г., были административными или деловыми. Первый многоэтажный жилой комплекс современного типа в корейской столице появился совсем недавно, только в 1963 году. Это был жилой комплекс Мапхо, в состав которого входило несколько пятиэтажных жилых корпусов. По виду они не очень отличались от своих сверстниц – советских “хрущобок” (а если и отличались, то, пожалуй, в худшую сторону), однако их появление вызывало настоящую революцию в корейском градостроительстве.

Как и любая революция, она проходила достаточно болезненно. Первоначальный проект микрорайона Мапхо отличался немалым размахом. Предполагалось построить жилой микрорайон на 1158 квартир, состоявший из одиннадцати десятиэтажных корпусов. Все квартиры должны были иметь центральное отопление от нефтяной котельной и смывные туалеты (повторяю – новинка в те времена), а в домах следовало устроить лифты. Однако эти планы вызвали бурные протесты. Газеты писали: «В стране, в которой нет ни капли нефти, недопустимо использовать её для отопления!»; «Мы не можем строить дома с лифтами – у нас не хватает электричества даже на освещение!»; «В Сеуле и так вода подается по расписанию, а тут собрались тратить её на какие-то ватерклозеты!» Действительно, в 1962 г. по основным экономическим показателям Корея находилась примерно на том же уровне, что Папуа Новая Гвинея и Нигерия, так что подобные проекты – не вызвавшие бы в те времена особого ажиотажа где-нибудь в Тамбове или Хабаровске – тогда казались фантастически амбициозными.

Аналогичного мнения придерживались и спонсоры – хотя в корейцы и не любят об этом сейчас вспоминать, строительство микрорайона в Мапхо в значительной степени финансировалось за счет американской помощи. Американцы и наложили на первоначальный проект своё вето: они не собирались тратить деньги налогоплательщиков на финансирование амбиций какой-то нищей развивающейся страны, неизвестно почему захотевшей построить в столице жилые здания с лифтами!

В итоге проект был пересмотрен. Смывные туалеты проектировщикам отстоять удалось, а вот этажность пришлось заметно подсократить, ограничившись шестиэтажными зданиями (разумеется, никаких лифтов). Отказались и от центральной нефтяной котельной, заменив её маленькими индивидуальными котельными, которые имелись в каждой квартире и работали на угольных брикетах, в Корее известных как «ёнтхан».

Именно эти мини-котельные и стали источником проблем в первую зиму существования комплекса. Обнаружилось, что очень немногие корейцы были тогда готовы жить на страшной высоте четвёртого этажа – не говоря уж о шестом! Поэтому в первые месяцы удалось продать только 10-15% квартир, причём продавались только квартиры на нижних этажах. В пустых и неотапливаемых помещениях стали лопаться трубы. Распространились слухи, что угольные котлы выделяют смертельно опасный угарный газ.

Началась паника. Опасавшиеся отравления угарным газом жильцы звонили техникам днем и ночью, и дело кончилось госпитализацией главного инженера комлекса, который попал в больницу после тяжелого нервного срыва. Стремясь успокоить жильцов, руководство компании купило пятерых сурков, которых помещали в те комнаты, в которых опасались протечек угарного газа. Сурки чувствовали себя неплохо, но жильцов это не успокоило: в конце концов, сурок – не человек. Тогда один из сотрудников компании решил сам стать экспериментальным животным: выпив изрядное количество спиртного, он проспал всю ночь в одной из тех комнат, в которую, по мнению жильцов, постоянно просачивался угарный газ. На следующее утро он был вполне жив и здоров – так же как и сурки.

Впрочем, с приходом весны 1963 г. ситуация изменилась. Новый микрорайон стал сеульской достопримечательностью и цены на жильё в столь престижном месте поползли вверх, так что квартиры во втором очереди комплекса (1964 г.) продавались уже с наценкой.

Микрорайон Мапхо стал вестником новой эры. В Корее началсь эпоха многоэтажных домов. В начале 2004 г. среднестатистический жилой дом, вводимый в эксплуатацию в Сеуле, имел 16 этажей (точнее, 15,96 этажа). Времена подопытных сурков и непродаваемых квартир на третьем этаже ушли в прошлое…

Правда, сам микрорайон оказался не слишком долговечным – во многом именно из-за уступок, которые в своё время были сделаны проектировщиками. К концу восьмидесятых шестиэтажные здания микрорайона пришли в упадок, и стали выглядеть не лучше российских панельных хрущёвок, угольные котлы стали казаться неудобными, а квартиры – тесными. В итоге в марте 1991 года микрорайон Мапхо был снесён.

Но вернёмся в шестидесятые годы. Первым десятиэтажным зданием в Сеуле стал “Центр Свободы”, который был построен в 1964 г. В этом комплексе, который располагается у подножья горы Намсан, в своё время размещались центры официальной антикоммунистической пропаганды (в шестидесятые годы такая пропаганда велась в Южной Корее с максимальной интенсивностью). В наши дни здание “Центра Свободы”, которое по своей архитектуре несколько напоминает позднесоветские обкомы и Дома политпросвещения , не производит особого впечатления. Трудно представить, что всего лишь 40 лет назад Центр был самым высоким сооружением на всём Корейском полуострове.

Кстати, строительство центра имело и пропагандистское значение. В середине шестидесятых годов Северная Корея еще несколько опережала Южную по основным макроэкономическим показателям (хотя, если верить материалам советского посольства, не по уровню жизни – на Юге он уже тогда был выше). Поэтому между двумя Кореями шла активная борьба за символическое превосходство. В этой связи американский журналист и историк Дон Обердорфер рассказывает такую историю. В 1972 г. в Сеуле проходила первая встреча представителей Обществ Красного Креста Севера и Юга. Пхеньянскую делегацию встречали с максимальной помпой, надеясь поразить её размахом южнокорейских экономических достижений. В частности, вдоль гостиницы, в которой разместилась делегация, время от времени гоняли взад и вперёд колонны грузовиков, создавая таким образом видимость бурной экономической деятельности. Конечно, северяне, которые сами являются мастерами показухи, тут же почувствовали неладное, и один из пхеньянских делегатов ехидно поинтересовался: «А что, трудно было согнать в Сеул все грузовики страны?» Его южнокорейский партнёр не растерялся и ответил: «Трудно. Но это ещё ничего – самое трудным было перетащить все высотные здания Юга в Сеул к Вашему приезду!». Что же, 1:0 в пользу южнокорейского дипломата: с высотными зданиями в Северной Корее тогда дела обстояли напряжённо…

В 1960 г. в всём Сеуле не было ни одного здания высотой более 20 этажей. В 1970 г. таких зданий насчитывалось уже 8, в 1980 г. – 25, а в 1990 г. – 66.

Перелом в истории корейского строительства произошёл в начале семидесятых. Президент Пак Чжон-хи, мечтавший о Корее скоростных автомагистралей и сталелитейных заводов, имел пристрастие к высотным зданиям. Сам президент, сын бедного крестьянина, родившийся под соломенной крышей, воспринимал высотные здания как воплощение технологической и экономической мощи. Пак Чжон-хи лично контролировал строительство первого корейского небоскрёба. Им стало “Здание 1 марта”. Названо оно в честь антияпонского восстания, которое произошло 1 марта 1919 года. Корейцы именуют это восстание “З.1” – отсюда и число этажей в здании. Чтобы добиться именно этого, символически важного, числа этажей, проектировщики сделали потолки очень низкими – всего лишь 2,2 метра.

Любопытно, что последний этаж “Здания 1 марта” некогда служил президентским залом, куда Пак Чжон-хи часто приглашал гостей – полюбоваться столицей с невиданной высоты 31 этажа. С начала восьмидесятых бывший “президентский зал” используется как служебная столовая размещённого в здании банка.

До начала 1980-х гг. строительство небоскрёбов во многом определялось соображениями престижа и пропаганды.

До 1983 г. в Сеуле действовали ограничения высотности. Сразу же после их отмены началось строительство ряда высотных зданий, в том числе и самого высокого (на сегодняшний день, по крайней мере) сеульского небоскрёба -”Тэхан сэнмён”, известного как “63-этажное здание”. Его высота – 249 метров, так что в ясную погоду с расположенной на вершине небоскрёба наблюдательной площадки открывается вид на 50 км. Почти одновременно с “63-этажным зданием” в южной части города был построен и 55-этажный небоскрёб Международного торгового комплекса. На его последнем этаже нет наблюдательной площадки, зато есть замечательный и, по корейским меркам, не очень дорогой ресторан – “шведский стол”. Любопытно, что когда северокорейские правители узнали о возведении этих зданий, они тут же решили дать чучхейско-социалистический ответ на все эти капиталистические происки: в Пхеньяне в конце восьмидесятых годов началось строительство 105-этажной гостиницы, которая должна была превзойти сеульский небоскрёб. Однако завершить это начинание Северу оказалась не по силам, и вот уже пятнадцать лет над северокорейской столицей возвышается огромная недостроенная пирамида, которая начинает потихоньку разваливаться…

Нет особых сомнений, что корейская столица будет наращивать свои этажи и дальше. На это есть ряд причин, в первую очередь, дороговизна земли и высокая плотность населения. Ведь один квадратный метр земли в центре Сеула стоит несколько десятков тысяч долларов (например, в квартале Мёндон – около 40 тысяч “зелёных”), так что строительство высотных зданий в Сеуле экономически оправдано и неизбежно.

От трамвая до метро

Жители Сеула – и корейцы, и иностранцы – знают, что транспорт в корейской столице удобен и дёшев. Впрочем, для того, чтобы понять, насколько же он дёшев, надо пожить в крупных городах Запада, где сейчас автобусный билет стоит от полутора до двух с лишним долларов (поездка в метро часто обходится ещё дороже).

История общественного транспорта в Сеуле начиналась ровно 100 лет назад, в конце XIX столетия. У истоков её стоял трамвай, который был первым средством общественного сообщения почти во всех крупных городах мира. В Сеуле самая первая линия трамвая, построенная американской компанией, вошла в строй больше века назад, 17 мая 1899 г. Таким образом, как не без гордости отмечают корейские историки, Сеул стал вторым городом Восточной Азии, в котором появился трамвай. Хотя сама компания и принадлежала американцам, управляли трамваями японские вагоновожатые, специально для этого приглашённые из Токио, в то время как кондукторами были корейцы.

Всего лишь через неделю после начала движения произошло и первое в истории страны дорожно-транспортное происшествие: напротив парка Пагода, в самом центре Сеула, под трамвай попал 4-летний малыш. Возмущённая толпа приняла это за убийство (ведь вёл трамвай японец, а японцев в Корее не жаловали), и сожгла два вагона. Водителю чудом удалось спастись бегством – отец ребёнка, вооружённый топором, бежал за ним несколько кварталов. После этого случая сеульские вагоновожатые объявили забастовку, требуя, чтобы им разрешили носить оружие на работе. Требования их удовлетворены не были, и японские водители уволились с работы. После этого трамвайное сообщение в Сеуле не действовало несколько месяцев, до приезда специально приглашённых американских водителей.

В 1909 г. японские власти (к тому времени Корея уже фактически потеряла независимость) вынудили американцев продать сеульскую трамвайную компанию японским предпринимателям, а после 1945 г. она стала корейской собственностью. На протяжении почти полувека трамвай был либо единственным, либо главным видом общественного транспорта в Сеуле. Движение не прекращалось даже в самые тяжёлые времена, хотя после войны из-за нехватки электричества по трамвайным путям иногда пускали импровизированную конку. К конце тридцатых годов в Сеуле было 50 км трамвайных линий, по которым ежедневно ходило 240 вагонов.

В первые послевоенные годы не ремонтировавшиеся во время войны пути и вагоны пришли в полную негодность. Если же трамвай выходил на линию, он был забит до предела. Люди гроздьями висели на площадках, и американские военные власти, которые тогда правили Сеулом, выпустили распоряжение – в связи с частыми случаями падения пассажиров запретить ездить на подножках. Нарушителей этого правила американский патруль должен был забирать в участок. Однажды патруль (участники которого, понятное дело, ни слова не знали по-корейски) увидел особо злостного нарушителя, который не просто висел на подножке, а буквально бегал по ней. Патрульные оторвали его от вагона, за который он отчаянно цеплялся, что-то при этом крича. Нарушитель был доставлен в участок, где был переводчик, который и объяснил в чём дело. Оказывается, военная полиция арестовала… кондуктора вагона.

Существовал в колониальные годы трамвай и в других городах страны. С 1910 г. в Пусане, крупнейшем корейском портовом городе, действовала городская железная дорога, которая в 1915 г. была преобразована в трамвай. В предвоенные годы длина трамвайных путей во втором городе Кореи достигала 22 км – всего лишь в два раза меньше, чем в Сеуле. С середины 1920-х годов существовал трамвай и в Пхеньяне.

Просуществовав более полувека, в ноябре 1968 г. трамвай был ликвидирован, ведь его рельсы мешали автомобильному движению на и без того узких улочках Сеула. Несколькими месяцами ранее прекратил своё существование и пусанский трамвай. В те времена трамвай убирали во многих городах мира, не в последнюю очередь – в Москве (примерно тогда Ярослав Смеляков с ностальгической грустью писал о трамваях, которые “как мамонты, вымирают”). Сейчас, правда, во всём мире происходит возрождение трамвая, которое, возможно, затронет и Сеул, но это уже – другая история.

Замечу, что троллейбусного сообщения в Южной Корее никогда не было, хотя оно довольно развито в Корее Сеерной (в Пхеньяне именно троллейбус является основным средством транспорта). Вопрос об использовании троллейбусов обсуждался в сеульском муниципалитете в конце 1950-х годов, но дело так и ограничилось разговорами.

Автобус, появился в Корее очень рано – в 1912 г. Первая автобусная линия в Корее была междугородной и, надо сказать, весьма протяжённой: она соединяла Тэгу через Кёнчжу с Пхоханом (около 200 км). В Тэгу появились и первые в Корее городские автобусы – случилось это в 1920 г.

По улицам Сеула автобусы стали ходить только с апреля 1928 г. Тогда в столице появилось десять автобусов, покрашенных в чёрный цвет и вмешавших по 12 пассажиров каждый. Первые автобусы ходили по кольцевому маршруту, который начинался и заканчивался на сеульском вокзале. Первоначально автобусная компания принадлежала сеульскому муниципалитету, но через несколько лет её продали городской трамвайной компании. Это решение отражало тогдашнюю подчинённую роль автобуса: вплоть до Корейской войны главным средством городского транспорта служил травай. Впрочем, в городе, численность населения которого тогда едва перевалила за полумиллионный рубеж, многие обходились вообще без всякого транспорта и ходили пешком.

В предвоенном Сеуле автобусное сообщение было по преимуществу пригородным. Ездили на автобусах на небольшие расстояния – несколько десятков километров. Никому в довоенные годы не могла придти в голову мысль отправиться на автобусе, скажем, в Пусан. Приличных дорог в Корее практически не было, и основную роль в междугородних перевозках средней и большой играла железная дорога, линии которой в колониальные времена связали между собой все крупные корейские города Автобусные линии, как правило, соединяли городки и крупные посёлки с ближайшими станциями.

Война привела к окончательному развалу городского транспорта. Правда, с грехом пополам продолжал функционировать трамвай, который в те времена был главным средством транспорта в городе. На линию выходило около сотни вагонов – в два раза меньше, чем в довоенные времена. Однако во всем городе с миллионным населением осталось не более десятка исправных автобусов. Те, кто помнит Сеул первых послевоенных лет, говорят, что в те времена любую городскую улицу можно было перейти, особо не оглядываясь по сторонам. Движения практически не было – в миллионном городе было всего лишь две или три тысячи машин.

Именно тогда на корейских улицах ненадлго появились омнибусы. Запряжённые лошадьми повозки, часто изготовленные из кузовов отслуживших своё автомобилей, двигались по установленным маршрутам. Они подлежали официальной регистрации и находились на учёте в тогдашнем корейском аналоге ГАИ. В 1948-1949 г. в городе насчитывалось около 200 таких повозок – больше, чем «настоящих» автобусов.

Однако не омнибусы определяли транспортную ситуацию в городе. Конец 1940-х годов стал временем распространения маршрутных такси. В этом отношении Корея напоминала нынешние российские (или африканские) города, в которых микроавтобусы стали основным средством транспорта. Причина понятна: микроавтобус стоит куда дешевле, чем автобус обычного размера, и покупка его вполне по карману мелкому предпринимателю. Поэтому в условиях кризиса, развала «нормальных» муниципальных служб и хронической нехватки капиталов именно маршрутки являются наиболее логичным решением городских транспортных проблем. В Сеуле маршрутные такси появились в 1949 г. и просуществовали до конца 1960-х, когда на их основе создали систему «автобусов-экспрессов», сохранившуюся до наших дней.

К концу 1940-х работа транспорта в Сеуле начала постепенно налаживаться. Немалую роль в этом сыграло американское присутствие: американские военные по низкой цене продавали ставшие ненужными машины. Именно тогда непритязательный армейский «Джип- Виллис» стал главным легковым автомобилем Кореи – и оставался таковым вплоть до конца шестидесятых. Джипы использовались как персональные машины крупных чиновников, как такси, на них ездили корейские богачи, а изобретательные механики создавали на их основе микроавтобусы и грузовики.

Однако Корейская война в корне изменила ситуацию. На протяжении 10 месяцев между июнем 1950 г. и мартом 1951 г. город четыре раза переходил из рук в руки. Большая часть сеульцев покинула столицу, уйдя с южно- или северокорейскими армиями (в зависимости от политических пристрастий и личных обстоятельств). Только начинавший вставать на ноги городской транспорт был опять практически уничтожен. По-настоящему его восстановление началось только в 1953 г., когда правительство вернулось в Корею из Пусана, где оно провело все военные годы.

В 1950-е годы трамвай оставался основой сеульского транспорта, своего рода тогдашним аналогом метро. Правда, в 1951-1952 гг. меньше половины из имевшихся в наличии 111 вагонов могли покинуть сеульский трампарк: сказывалась крайняя изношенность подвижного состава. В 1952 г. в Сеул поступили американские трамваи, поставками которых почему-то занялась… служба контрразведки. Кстати, следующую партию американских вагонов в Сеул поставили по линии иной явно нетрамвайной организации. На этот раз б/у вагоны отправляли при посредничестве ФАО – Организации по вопросам продовольствия и сельского хозяйства при ООН.

Параллельно с трамваем продолжали работать такси, маршрутки и, конечно же, автобусы. Большинство автобусов на сеульских линиях представляли из себя весьма своеобразные сооружения. Они были собраны в кустарных условиях, обычно – на шасси списанных американских военных грузовиков. Власти пытались добиться того, чтобы эти колоритные сооружения соответствовали хотя бы минимальным стандартам безопасности. Периодические проверки, однако, каждый раз подтверждали, что большинство автобусов в корейской столице таким стандартам не соответствует. Об этом тогда много писали газеты, но на пассажиров такие разоблачения не влияли: им надо было как-то ездить.

В 1962 г. фирма Ssangyong (теперь – достаточно известный производитель джипов) начала выпускать первые корейские автобусы. Они представляли собой слегка изменённые грузовики, собранные из импортных частей. Кстати, именно автобусы стали первыми корейскими автомашинами, которые удалось продать за границу: в 1966 один автобус был продан Султанату Бруней, а в 1967 г. 20 корейских автобусов отправились в Южный Вьетнам (тогда проамериканский Южный Вьетнам был близким союзником Кореи, во Вьетнамской войне на его стороне даже принимали участие южнокорейские дивизии).

Однако, автобусы оставались весьма ненадёжными, особенно за пределами городов. Плохие грунтовые дороги – а других тогда в Коре не было – не давали развить скорость

больше 30 км в час, а поездки затягивались из-за частых поломок. Впрочем, до начала массового строительства скоростных магистралей, автобусами на большие расстояния в Корее не ездили.

Все автобусы в те времена обслуживались кондукторами. С 1959 г. эта должность официально стала исключительно женской, но первые девушки-кондукторши появились в сеульских автобусах много раньше, ещё в начале 1930-х гг. Кондукторы и водители должны были носить форменную одежду. Кондукторами становились в основном молодые девушки, которые приезжали в Сеул из провинциальных городков и деревень в поисках лучшей доли. Для многих кореянок именно эта работа стала началом новой, городской жизни. Перед отправлением автобуса, кондукторша выкрикивала предупреждение “Orai!” (от английского All Right!). Эти крики все ещё звучат в памяти многих сеульцев как символ ушедшего Сеула шестидесятых, города нищеты и надежд.

На загородных линиях обычно работало два кондуктора: мужчина и женщина. Мужчина- кондуктор должен был также помогать водителю в случае поломки. Это было даже отражено в официальном названии его работы – он был не просто кондуктор, а ‘чосу’ или ‘помощник механика’. Только в 1982 году кондукторы исчезли из сеульских автобусов. Пассажиры, поднимаясь в салон через первую дверь, стали платить деньги непосредственно водителю – система, которая действует и сейчас.

Третьим по времени появления видом общественного транспорта Сеула является метро. Его строительство началось в 1970 г., а первая его линия была открыта 15 августа 1974 г. Открытие должно было произойти с большой пышностью, в присутствии самого генерала Пак Чжон-хи, тогдашнего президента страны, но он на церемонии не появился, так как в тот самый день на торжественном концерте в честь годовщины Освобождения Кореи на него было произведено покушение: северокорейский агент стрелял в президента. Он промахнулся, но смертельно ранил жену генерала. Многие тогда сочли это дурным предзнаменованием, но оно не оправдалось. Метро росло быстро, без особых проблем, и сейчас оно осуществляет примерно треть всех пассажирских перевозок в корейской столице.

Жизнь Сеула, равно как и других корейских городов, невозможно представить без такси, которых в 1995 г. в столице насчитывалось 70 тысяч. В 1985 г. в корейской столице было примерно 35 тысяч машин такси, так что их число за десятилетие удвоилось, в то время как население Сеула за этот же период выросло меньше чем на 10%.

Сейчас примерно треть машин принадлежит компаниям, а остальные являются собственностью самих водителей. Большинство корейских таксистов сначала несколько лет работают на компанию. Это необходимо для того, чтобы набраться опыта и поднакопить денег (для получения лицензии водителя-индивидуала необходимо несколько лет безаварийной работы профессиональным водителем). Если человек решает, что работа таксиста его устраивает, он покупает недешёвую лицензию, приобретает соответствующий установленным для такси стандартам автомобиль – и начинает работать на себя. Доходы его при этом особо не возрастают, но свободы у водителя-индивидуала куда больше, чем у наёмного работника. Любопытно, кстати, что машины индивидуалов даже на первый взгляд можно отличить от собственности компаний: они выглядят куда более ухоженными и аккуратными.

Предком такси были рикши – лёгкие двухколесные коляски мощностью в одну человеческую силу: такую коляску тащил за собой человек, который был и водителем, и двигателем, и, обычно, владельцем экипажа. У нас рикши часто ассоциируются с “империалистическим угнетением”. Обычной темой советских карикатур тридцатых годов был жирный капиталист в котелке и с сигарой в зубах, нагло развалившийся в коляске, которую везёт измождённый “трудящийся Востока”. Действительность, как всегда, сложнее пропаганды. Рикши были изобретены, чтобы облегчить труд носильщиков паланкинов: таскать коляску с пассажиром действительно куда легче, чем нести человека на себе. Рикши появились в Японии полтора века назад, около 1870 г., а в Корею они попали в 1884 г. На рубеже веков рикши часто играли роль персонального транспортного средства корейских

сановников. Кстати сказать, тяжёлый и, порою, опасный труд рикш оплачивался сравнительно неплохо – большинство неквалифицированных рабочих в те времена получали куда меньше. Просуществовали рикши довольно долго, и окончательно исчезли только в конце сороковых годов, когда на улицах корейских городов в больших количествах появились такси.

Первые два автомобиля такси были завезены в Сеул в 1912 г., однако вплоть до Корейской войны такси не являлись массовым видом транспорта. В 1931 г. во всей Корее было 4.331 автомашина (имеется в виду не только такси, а любые автомобили, включая грузовики и автобусы). Такси было очень мало, и проезд на них стоил очень дорого, так что водители тогда даже не ездили по улицам в поисках пассажиров, а работали исключительно по телефонным вызовам. Таксометров в те времена тоже ещё не было – они впервые появились в 1920-е гг., но стали обязательными только с 1962 г. Поэтому тариф в пределах городской черты был фиксированным и не зависел ни от расстояния, ни от времени поездки. Любопытно, кстати, что такая же система (выезд только по заказам и оплата вне зависимости от расстояния и времени) сохраняется сейчас в Северной Корее, где такси могут пользоваться только иностранцы или те немногочисленные подданные Великого Вождя, которые могут расплачиваться конвертируемой валютой.

После войны в качестве такси чаще всего использовались списанные американские армейские джипы. Кстати, такие же машины были тогда и представительскими автомобилями высших чиновников, но только те перекрашивали их для солидности в чёрный цвет.

С тех пор многое изменилось. В отличие от многих, если не всех, стран Запада, такси в Корее сейчас вполне доступно даже людям малого достатка, так как государство искусственно поддерживает весьма низкие тарифы на этот вид транспорта и жёстко пресекает любые попытки поборов со стороны водителей (по крайней мере, в городах). В последние годы под влиянием выросших цен на топливо тарифы на такси заметно поднялись, но по меркам большинства стран Запада они всё равно остаются очень низкими. Проезд на такси в Корее стоит в 2-3 раза дешевле, чем в Нью-Йорке, Париже или Сиднее. Однако у этого обстоятельства есть и оборотная сторона: низкие фиксированные цены неизбежно порождают дефицит, поэтому поймать такси в Сеуле довольно сложно, особенно в часы пик.

С ноября 1985 г. корейские такси, стоимость проезда в которых до этого определялась исключительно расстоянием, стали использовать новые счётчики, в которых, наряду с пройденным расстоянием, учитывается и затраченное время. На практике это обстоятельство означает, что в часы пик, когда поездка на автомобиле по Сеулу состоит в основном из стояния в бесконечных пробках, поездка на такси обходится раза в два дороже, чем, скажем, ночью.

Некоторым выходом из положения могут стать “такси-люкс” (или, если дословно переводить их название с корейского, “образцовые такси”). Эти внушительные чёрные машины с жёлтым фонариком на крыше впервые появились на сеульских улицах в декабре 1992 года. От обычных машин они отличаются, во-первых, размерами, во-вторых, ценой. Плата за проезд в такси-люкс примерно в три раза выше! Понятно, что никому не хочется расставаться с такими деньгами за удовольствие проехаться в просторной машине. В конце концов, и обычные корейские такси находятся в очень приличном техническом состоянии (после Сеула американские “кэбы”, запущенные и разбитые, производят жутковатое впечатление). Однако высокая цена означает, что шансов поймать “такси-люкс” в час пик куда больше.

Массовая автомобилизация началась в Корее сравнительно поздно, только 15 лет назад. До этого автомобиль был крайней редкостью. В 1956 г. во всём Сеуле, население которого тогда уже превышало полтора миллиона человек, было всего лишь 1.439 легковых машин. Ещё в 1986 г. в Корее было менее миллиона автомобилей, а в январе 2001 года их насчитывалось 12 миллионов 113 тысяч (из них чуть более восьми миллионов – легковые). Хотя свои автомобили имеет большинство корейских семей, на практике корейцы всё равно чаще пользуются общественным транспортом. Корейские города не очень приспособлены для частного автомобиля, ведь, в отличие от американских городов, они строились в те времена, когда автомобиль был предметом роскоши, доступной очень и очень немногим. Не удивительно, что, по данным социологических опросов, только пятая часть сеульцев ездит на работу на своих машинах, остальные же предпочитают общественный транспорт, тот самый, который недавно отметил своё столетие.

Говорит и показывает Сеул

Официальный день рождения корейского радиовещания – 16 февраля 1927 г., когда в эфир вышла радиостанция Кёнсона (так в колониальные времена официально именовался Сеул). Эта станция также известна по своим английским позывным, JODK.

1960-е годы телевизоров в стране было мало, но радио могли слушать почти все. Особой популярностью пользовались тогда радиопьесы – предшественники нынешних телесериалов (или, как их называют в Корее, «теледрам»). В одном только 1966 г. корейские радиостанции передали 160 многосерийных радиопостановок.

Впрочем, примерно с 1970 г. радио стало быстро отступать на второй план, вытесняемое быстро растушим телевидением. Отчасти ему удалось приспособиться к переменам, но это уже другая история…

Работа первой корейской телестанции началась 12 мая 1956. Официально эта станция называлась KORCAD, но в обиходе за ней закрепилось другое название – HLKZ-TV, в честь связанной с ней радиостанции HLKZ. Корея стала четвёртой азиатской страной, в которой появилось телевещание. Разумеется, оборудование было поставлено из США, и Корея приняла американский стандарт телевидения NTSC.

На первых порах особым успехом телевидение не пользовалось. Главным препятствием была тогдашняя бедность страны. К концу 1956 года во всём Сеуле было всего лишь 300 телеприёмников, причём лишь небольшая их часть находилась в частных домах. Большинство первых телевизоров было установлено в общественных местах – в витринах универмагов, в офисах ведущих газет, в вестибюлях дорогих гостиниц. Даже после начала регулярных телевизионных передач, число телевизоров росло очень медленно к 1962 г. на всю страну их было всего лишь 8 тысяч. Телевизор в те времена был недоступен даже относительно зажиточным семьям. Любопытно, кстати, что в то же самое время в СССР телевизор уже становился явлением совершенно обычным…

У HLKZ-TV скоро появился сосед: в 1959 г. вышла в эфир телекомпания AFKN-TV, которая вещала исключительно для солдат американских частей в Корее. AFKN-TV имела (и имеет) свою собственную сеть передатчиков, но эти программы легко принимаются и обычными телевизорами.

Дела у KORCAD шли плохо, вель ни о каком рекламном рынке не приходилось и говорить, а без рекламы или государственных дотаций телевидение в принципе существовать не может. Компания сменила владельца, а 2 февраля 1959 года, вскоре после полуночи, в её студии произошёл пожар. Его быстро погасили, но оборудование было безнадёжно повреждено. Погорельцам помогли американские коллеги со станции AFKN-TV, которые предоставили им возможность пользоваться своими передатчиками. Однако инвесторы окончательно потеряли интерес к телевидению, и в апреле 1960 года вещание прекратилось.

Вскоре телевидение было восстановлено – но на этот раз уже как государственное учреждение. Произошло это 31 декабря 1961 года. Пришедшее к власти в результате военного переворота правительство генерала Пак Чжон-хи решило создать государственную теле- и радиокомпанию KBS. Руководствовалась власть как пропагандистскими, так и экономическими соображениями. С одной стороны, уж россияне-то хорошо знают, насколько важен для правительства контроль над электронными СМИ. С другой стороны, в условиях

Кореи частный рынок не мог в принципе заниматься телевидением, так как на том этапе оно было неизбежно убыточным, и государственная поддержка была условием его выживания.

Диктатура Пак Чжон-хи оказалась на редкость эффективной: в годы его правления страна пережила т.н. «корейское экономическое чудо» и прочно удерживала мировой рекорд по темпам экономического роста. Сказалось это и на телерынке. В 1970 г., число телевизоров в стране достигло 397 тысяч, а к 1980 г. из было уже 6 миллионов. В 1970 г., телевизор имело всего лишь 6,4 % всех корейских семей, а в 1980 г. большинство корейцев (79,1 % всех семей) могло провести вечер перед своим собственным телевизором.

При этом до конца семидесятых корейское телевещание оставалось чёрно-белым. Правительство призывало к экономии и препятствовало «излишней роскоши», одним из признаков которой считался цветной телевизор. Только в декабре 1980 года цветное телевидение пришло и в Корею. Как ни парадоксально, но Корея, к тому времени быстро становившаяся крупнейшим производителем бытовой электроники, отстала в этом отношении не только от СССР, где регулярное цветное телевещание началось с 1967 г., но даже от своего главного соперника – КНДР. Воистину, времена меняются…

Корейские монеты

Относиться к деньгам можно по-разному, но нельзя не признать, что они относятся к числу самых интересных и важных изобретений человечества. Идея денег кажется нам столь очевидной, что даже странно подумать о том, что некоторые великие цивилизации (древнеегипетская, например) преблагополучно обходились без привычной нам монеты – и строить пирамиды отсутствие денег совершенно не мешало! И, тем не менее, деньги были изобретены неоднократно, в разные эпохи и в разных странах, причём, скорее всего, независимо друг от друга.

Одним из главных центров денежной экономики с древнейших времён был Китай, страна, которая на протяжении тысячелетий оказывала на Корею огромное влияние. Монеты в Китае появились в середине I тыс. до н.э., и не удивительно, что и в Корее вскоре после её превращения в централизованное государство попытались воспользоваться китайским опытом и создать свою собственную монету. В Китае существовали и бумажные деньги, но этот опыт на Корею особого влияния не оказал. Впрочем, бумажные купюры – это отдельная тема.

Первая попытка ввести в Корее монетное обращение была предпринята почти ровно тысячу лет назад, в 996-998 годах, в начале правления династии Корё. Именно тогда отчеканили первые корейские монеты. Впрочем, это слово не совсем точно, ведь на Дальнем Востоке монеты в старину, строго говоря, не чеканили, а отливали в специальных формах. Материалом для монет служил медный сплав. Любопытно, что в те времена на Дальнем Востоке у монет не было номинальной стоимости, они стоили столько, сколько стоила та медь, из которой они были изготовлены – то есть очень немного. Попытки внедрить идею номинальной стоимости предпринимались, но без особого успеха – основная масса потребителей всё равно предпочитала оценивать монеты на вес. Монеты на Дальнем Востоке использовались в основном в мелких сделках – крупные суммы проплачивались серебряными слитками, которые также принимались на вес. Несмотря на отдельные эксперименты, ни серебряные, ни золотые монеты на Дальнем Востоке не прижились до конца XIX века.

Внешний вид первых корейских монет вполне соответствовал тогдашним дальневосточным традициям (традиции эти зародились в древнем Китае). Это были маленькие круглые монетки с квадратным отверстием посредине. Отверстие было необходимо потому, что монеты использовались обычно в связках, и через отверстие пропускали шнурок, на который они и нанизывались. Это было вызвано тем, что каждая отдельная монетка была очень дешёвой, и на одну монетку можно было, в лучшем случае купить чашку чая. При покупке товара подороже счёт шёл на сотни и даже тысячи монет. Весили они столько же, сколько и современные им монеты китайской династии Сун – 3,75 г каждая. Как и на других монетах стран средневекового Дальнего Востока, на первых корейских деньгах не было рисунков, а только короткая надпись китайскими иероглифами (обычно – только 4 знака). Надпись эта указывала, при каком короле или императоре была изготовлена монета. Впрочем, иногда вместо имени (точнее – девиза правления) императора на корейских монетах указывалось место их изготовления – “Восточная страна” (“Тонъгук” в корейском чтении) или же “Приморская страна” (“Хэгук”), то есть Корея.

Однако первый блин вышел комом. Монеты не пользовались особой популярностью и продержались в обращении недолго. Простые корейцы просто не понимали, с какой стати они должны использовать в обмене эти кусочки меди, а не свитки ткани или мешки риса. Примерно через полвека произошёл полный возврат к натуральному обмену. При этом основной “валютой” служили рис и свитки ткани, а для особо крупных платежей использовались слитки серебра (из-за своеобразной формы их часто называли “серебряные бутылки”). Впоследствии корейские власти предприняли ещё несколько попыток ввести монеты в обращение, но и эти попытки окончились неудачей. По причинам, о которых до сих пор довольно горячо, но безуспешно спорят историки, натуральный обмен оставался в Корее главной (и, по сути, единственной) формой торговли необычайно долго, вплоть до конца XVII столетия.

Постоянная чеканка монеты началась в Корее поздно, только в середине XVII века. В 1633 г. монеты были изготовлены в порядке эксперимента, а с 1679 г. их отливка стала производиться регулярно. На этот раз монеты вошли в повседневный быт и стали постепенно вытеснять из обращения рис и свитки ткани. Внешний вид этих монет мало отличался от первых “экспериментальных” медных денег, выпущенных в обращение почти семью столетиями раньше: небольшие медные монетки круглой формы с квадратным отверстием посредине. В этом, впрочем, нет ничего удивительного, ведь традиция монетного дела в Восточной Азии в XVII веке была в общем и целом той же, что и в X веке.

Ситуация изменилась только в конце XIX столетия, после того, как на Дальнем Востоке появились европейские колонизаторы. Они принесли с собой не только много плохого, но и немало хорошего, в том числе и новые технологии, новые идеи и знания. На смену китайской традиции монетного дела на всём Дальнем Востоке (в том числе и в Корее, да и в самом Китае) пришла традиция западная.

Новые веяния в оформлении корейских денег начинают ощущаться уже в 1880-е годы. Сначала исчезло отверстие в центре монеты, так как монеты перестали нанизываться связками на веревку. Окончательно утвердилось понятие нарицательной стоимости, то есть принцип, когда монета оценивается не по стоимости материала, из которого она изготовлена, а по указанному на ней номиналу. В конце восьмидесятых годов XIX века была отчеканена (уже действительно отчеканена, а не отлита) и первая корейская серебряная монета, которая по своему внешнему виду была похожа на западные серебряные монеты тех времен. На ней мы видим уже и чётко обозначенный номинал, и качественные пространные надписи, и орнамент (на традиционных восточноазиатских монетах орнамента не было, а надпись отличалась краткостью – обычно всего лишь четыре иероглифа).

Однако в целом конец XIX века был временем полного хаоса в корейском денежном обращении, как и в корейской политике вообще. Корейское правительство несколько раз меняло денежную систему, менялись и названия денежных единиц. В стране, вдобавок, наряду с корейскими, обращались и японские, и китайские, и даже… мексиканские монеты. Последнее, впрочем, удивлять не должно. Хотя в наше время Мексика едва ли является символом финансовой стабильности, на протяжении почти трёх столетий серебрянный доллар мексиканской чеканки сохранял установленные стандарты веса и чистоты. Поэтому не удивительно, что мексиканские доллары пользовались большой популярностью на всех берегах Тихого Океана.

Только в начале нашего века финансовая система Кореи была более или менее упорядочена. Однако захват Кореи Японией в 1910 году означал и ликвидацию её финансовой независимости. Возрождение корейской финансовой системыпроизошло только после 1945 года.

В колониальные времена в Корее, естественно, существовала денежная система, скопированная с японской. Главной денежной единицей тогда были иена. Сейчас иена – маленькая монетка, меньше американского цента, и в безумно дорогой Японии она практически не употребляется. Однако в тридцатые годы одна иена была вполне солидной монетой. Она даже состояла из более маленьких денежных единиц – сен.

После формального провозглашения независимой Республики в августе 1948 года, Корея в течение некоторого времени продолжала использовать монеты, оставшиеся в наследство от колониального периода. Собственно корейские деньги были впервые введены в обращение во время Корейской войны, но свирепствовавшая в стране неистовая инфляция сделала их очень недолговечными. Поэтому сразу после войны, в 1953 году, была проведена новая денежная реформа. Название денежной единицы сменили на хвану (вместо воны) и отчеканили первые монеты достоинством в 10, 50 и 100 хван, с надписями на английском и корейском языке (корейскими буквами, а не китайскими иероглифами, которые использовались на всех более ранних корейских монетах). Любопытно, кстати, что на монете достоинством 100 хван был изображён тогдашний президент (фактически – диктатор) Южной Кореи Ли Сын-ман. За всю историю Кореи это был единственный случай, когда изображение здравствующего руководителя попало на денежные знаки или монеты. В старой Корее королей, как вы помните, на монетах никогда не изображали.

Однако эти монеты просуществовали не очень-то долго. В 1962 году, через два года после того, как Ли Сын-ман был свергнут народным восстанием, новое правительство Пак Чжон-хи провело денежную реформу, и установило ту систему, которая, в общем и целом, действует и в наши дни.

В результате реформы 1962 г., в частности, возродилось традиционное название корейской денежной единицы – вона. Сейчас в Корее существуют монеты достоинством в 1, 5, 10, 50, 100 и 500 вон. Самые маленькие монеты в 1 и 5 вон сначала изготовляли из меди, а потом – из лёгкого алюминиевого сплава. На одновоновой монетке изображён символ Кореи роза Шарона (один из видов дикой розы, в изобилии встречающийся в корейских горах). На 5-воновой монетке изображён знаменитый “корабль-черепаха”, первый в мире бронированный боевой корабль, который отличился в боях с японцами в конце XVI века, в годы Имчжинской войны. Однако из-за инфляции со временем обе эти монеты (и одновоновая, и пятивоновая) вышли из употребления, ведь по нынешнему курсу 1 вона – это примерно 1/10 американского цента. Тем не менее, эти монетки в минимальных количествах чеканят и сейчас, и некоторые банки по закону обязаны их иметь. Я сам этим иногда пользуюсь: прихожу в банк и прошу обменять мне 50 вон одновоновыми монетами. Девушки операторы, давясь от смеха, проводят эту операцию, а пока они отсчитывают мне все эти деньги, я объясняю им, в чём, собственно, дело. Эти монетки – замечательные сувениры для России!

Сейчас реально в обращении находятся монеты в 10, 50, 100 и 500 вон, хотя, похоже, и 10-воновая монетка потихоньку выходит из употребления. Инфляция… 10-воновая монета – медная, остальные – из никелевого сплава. На 10-воновой монете изображено самое старое сохранившееся архитектурное сооружение Кореи – пагода храма Пульгукса (построена в седьмом веке). На 100-воновой монетке можно увидеть изображение знаменитого полководца Ли Сун Сина, а на 500-воновой красуется летящий в небе журавль.

Форма монеток не оставалась неизменной. В начале восьмидесятых их внешний вид слегка изменился. В частности, с них исчезли надписи на английском, что, наверное, правильно. Иностранец разберётся и с помощью одних цифр, а писать название национального банка на иностранном языке – несколько странно. Изменился и их дизайн в целом, но не очень значительно. Старые монетки с надписями на английском языке изредка попадаются и сейчас, ведь из обращения их формально не изымали – просто заменяли новыми по мере износа.

Кстати сказать, не так давно исполнилась тысяча лет с момента первого выпуска корейских монет, состоявшегося в 996-998 годах. Корейским монетам – тысяча лет.

Корейские марки

Старые филателисты с грустью говорят, что в последнее десятилетие их увлечение утратило былую популярность. Лет 40 назад трудно было найти школьника, который бы совсем не собирал марки, а сейчас молодёжи среди филателистов не так уж много. Наверное, раньше марки были окном в Большой Мир, а сейчас таких окон куда больше, чем полвека назад… Однако, несмотря на все проблемы, филателия жива. И сегодня я бы хотел рассказать о корейских почтовых марках тем нашим читателям, которые неравнодушны к этому старому увлечению.

Дата появления первой корейской почтовой марки известна совершенно точно. Первый выпуск марок состоялся в 1884 году, в 1-й день 10-й луны (то есть 18 ноября по западному календарю). Инициатором выпуска стал 29-летний чиновник Хон Ён-сик, активный сторонник преобразования государственной структуры Кореи по образцу западных государств. Именно он настоял на создании в стране почтовой системы современного типа и именно он стал её первым руководителем. Банкет по поводу открытия центрального почтамта в Сеуле реформаторы решили использовать как удобный момент для совершения государственного переворота, в результате которого в Корее должны были начаться решительные преобразования, отчасти похожие на петровские реформы в России или реформы Мэйдзи в Японии. Поначалу заговорщикам сопутствовала удача, но новое правительство смогло продержаться у власти всего лишь несколько дней, а потом было свергнуто консерваторами при помощи китайских войск. Как и многие другие реформаторы, Хон Ён-сик был арестован и вскоре казнён. Почтовое ведомство, как “изобретение западных дьяволов”, также прекратило своё существование, так что марки первого выпуска находились в обращении чуть больше двух недель.

По первоначальному плану предусматривался выпуск марок пяти номиналов, достоинством в 5, 10, 25, 50 и 100 мун. “Мун” (или, в китайском произношении того же самого иероглифа, “вэнь”) – это мелкая медная монета, широко использовавшаяся в Китае и Корее. На практике в обращение поступили только марки достоинством в 5 и 10 мун, а марки трёх других номиналов, хотя и были выпущены, на практике не использовались: ведь хождение марок первого выпуска продолжалось очень недолго. Марки были отпечатаны в Японии и не отличались особой изысканностью дизайна. Как и большинство марок того времени, они были одноцветными: 5-муновая марка – красной, а 10-муновая – синей. Рисунка не было, его заменял простой узор. Надписи были выполнены тремя системами письменности: иероглификой (которую, как известно, можно читать по-корейски, по-китайски, по-японски и по-вьетнамски), корейским алфавитом и латинским шрифтом. Напечатали марки довольно большим тиражом – 2,8 миллиона экземпляров

Падение реформаторского правительства имело для Кореи катастрофические последствия. К власти вернулись люди, которые надеялись, что им удастся игнорировать происходящие за пределами Кореи перемены и править страной так, как будто на дворе стоит XI, а не XIX век. Конечно эта попытка была обречена на провал, и реформы проводить пришлось всё равно, но с опозданием, которое, возможно, стоило Корее независимости. Выпуск марок возобновился в 1895 г., когда в стране была воссоздана (или, скорее, создана) современная почтовая служба. Тогда и состоялся второй (фактически – первый) выпуск корейских почтовых марок. Марки были 4-х номиналов, и тираж напечатали в США, На марках выпуска 1895 г. был изображён символ “великого предела” (кит. Тайцзи, кор. Тхэгык) – круг, образованный началами “инь” и “ян”, в окружении триграмм из “Книги перемен”. Незадолго до этого “великий предел” стал официальным символом Кореи, и не удивительно, что он попал на корейские марки. Надписи на марках 1895-1905 гг., по- прежнему выполнялись иероглификой, а также корейским и латинским алфавитами. Всего за это десятилетие было выпущено 55 различных марок. В 1902 г., в связи с 40-летием нахождения на престоле короля Кочжона, вышла и первая в истории страны юбилейная марка.

В 1910 г. Корея потеряла независимость и стала японской колонией. Однако корейская почта была ликвидирована ещё раньше, в 1905 г. Поэтому в 1905-1945 гг. своих марок в Корее не выпускалось, и корейцы пользовались японскими почтовыми знаками.

Возродились корейские марки после освобождения страны. С февраля 1946 г. в Южной Корее стали пользоваться японскими марками, на которых были сделаны корейские надпечатки, а 1 мая 1946 г. состоялся первый после 35-летнего перерыва выпуск корейских почтовых марок. Тогда их впервые напечатали внутри страны. Любопытно, что на южнокорейских марках 1946-1948 гг. отсутствовало название выпустившего их государства: статус Южной Кореи в те времена был не ясен, формально она оставалась просто “территорией под управлением американской военной администрации”. Только в 1948 г., незадолго до формального провозглашения южнокорейского государства, на марках появились хорошо знакомые слова “почта Республики Корея”. Надписи на всех послевоенных марках выполнялись хангылем, то есть корейским алфавитом, а на большинстве марок содержалось и написанное по-английски название страны (Korea или Republic of Korea).

В 1948-2001 гг. в Корее было выпущено 2188 почтовых марки. Кроме того, ещё 37 марок и надпечаток были выпущены в 1946-1948 гг., когда страна находилась под управлением американской военной администрации. Однако в последние годы напечатанные на компьютерах чеки и специальные штампы все больше вытесняют традиционные марки из обращения, да и число филателистов особо не растёт. Немалую роль играет и повсеместное распространение электронной почты, доступ к которой в Корее сейчас имеет практически всё взрослое население страны. Статистика подтверждает: в Корее, как и в большинстве развитых стран, привычные почтовые марки постепенно выходят из употребления. Особенно ускорился этот процесс в последние годы. Так, в 2000 г. в Корее было продано на 60% меньше марок, чем в предшествующем 1999 г.

Корейские почтовики пытаются приспособиться к новой ситуации. Недавно, например, Министерство связи объявило, что отныне марки можно изготовлять по индивидуальным заказам! Правда, в отличие от некоторых других стран, где марки сейчас может заказать любой желающий, в Корее тема “заказной” марки утверждается специальной комиссией при Министерстве связи. Первой воспользовалась новой системой известная компания “Хайт”, имя которой хорошо известно всем любителям пива. Заказанная этой компанией марка вышла в мае 2001 г. Похоже, что идея прижилась: за период с начала мая по середину июля вышло 670 марок, заказанных компаниями, и 6100 марок по индивидуальным заказам, – больше, чем “официальных” марок за всю историю корейской почты. Суммарный тираж “заказных марок” составил 455 тысяч экземпляров, так что тиражи таких марок были очень невелики (в среднем печаталось 60-70 штук каждой “заказной” марки).

Итак, марка обречена? Скорее всего, да. Однако 160-летняя история “знаков почтовой оплаты” ещё долго будет вдохновлять новые поколения филателистов.

Корейские банкноты

Как и многое другое, банкноты были изобретены в Китае. Произошло это в XI-XII веках (самые старые из известных нам денежных знаков были выпущены в 1189 г. северокитайской династией Цзинь). К тому времени в Китае большое распространение получила медная монета, а также слитки серебра, которые использовались для крупных платежей. Однако быстро выяснилось, что перевозка больших сумм в медной монете или даже в серебряных слитках представляет из себя непростое дело. Особо страдало от этого Министерство финансов, которому постоянно приходилось перевозить огромные суммы, собранные в качестве налогов, и крупные предприниматели. Выходом из положения и стали бумажные банкноты, которые, кстати, поразили воображение Марко Поло. Впрочем, китайские финансисты скоро узнали, насколько коварным характером отличается их изобретение. Казалось бы, при нехватке денег государство может легко напечатать новые банкноты. Это и стали делать китайцы – и вскоре познакомились с инфляцией, к которой неизбежно ведёт избыточный выпуск бумажных денег. Шок оказался столь велик, что вплоть до конца XIX века китайские финансисты бумажными деньгами почти не пользовались.

В Европе бумажные купюры появились в середине XVII века. Приживались они с трудом, и вплоть до конца XIX века люди предпочитали бумажным деньгам традиционные золотые и серебряные монеты. Их можно было понять: ценность “бумажек” гарантировалась лишь честным словом выпустившего их банка и стабильностью в стране, в то время как ценность “настоящей монеты” гарантировало то золото или серебро, из которого она была изготовлена. Только к 1900 г. в большинстве стран Запада бумажные купюры стали активно вытеснять монеты в крупных платежах.

Ранние китайские эксперименты с бумажными деньгами особого влияния на Корею не оказали, и бумажные деньги появились в Корее только в нашем веке. В 1909 г. в Корее, к тому времени уже практически потерявшей независимость, был создан центральный банк, а в 1910 г. он выпустил первые корейские банкноты достоинством в 1 вону. Вскоре после окончательного захвата Кореи Японией в 1910 г. страна перешла на японскую денежную систему, и главной валютой стала иена (которая по-корейски называлась “вона”). В те времена иена, которая в наше время примерно равняется 1 американскому центу, представляла собой довольно внушительную денежную единицу. По курсу иена тогда примерно соответствовала “большим валютам” – доллару или фунту, и состояла из более мелких единиц, своего рода “копеек”, которые в Японии называли “сена”, а в Корее – “чона”. При этом Корея сохраняла финансовую автономию: центральный корейский банк, находившийся под управлением японской колониальной администрации, выпускал свои денежные знаки, которые имели хождение на территории Генерал-губернаторства Тёсэн (так официально называлась в те времена Корея). В обращении находились банкноты достоинством в 1, 5,10 и 100 вон.

Колониальные денежные знаки оставались в обращении и в первые годы после освобождения страны. Американская военная администрация, правда, готовила выпуск новых банкнот, но планы эти были отменены в самый последний момент. В результате выпуск собственно корейских купюр начался только в 1950 г., вскоре после провозглашения Республики Корея. В июле 1950 г., перед самым началом Корейской войны, были выпушены первые банкноты, однако начавшаяся война привела к тому, что по-настоящему они в обращение не поступили. Утром 27 июня, на третий день войны, южнокорейское правительство смогло вывезти из обречённой столицы большую часть золотого запаса – 1070 кг золота и 2513 кг серебра. Однако свеженапечатанные купюры (и почти все государственные запасы серебра) достались северокорейским войскам. Их просто не смогли погрузить в единственный грузовик, на котором проводилась эвакуация.

Купюры образца 1950 г. были необычны тем, что на них был изображён тогдашний южнокорейский президент Ли Сын-ман. Изображение диктатора красовалось на корейских денежных знаках вплоть до апреля 1960 г., когда Ли Сын-ман был свергнут “студенческой революцией”. Любопытной особенностью денежных знаков времён Первой Республики (1948­1960) является непривычное обилие иероглифики. Китайскими иероглифами выполнялись почти все надписи на банкнотах тех лет. После падения диктатуры Ли Сын-мана иероглифика с денежных знаков исчезла, и все надписи на них стали делать корейским алфавитом – хангылем (иногда надписи переводились и на английский).Заметим кстати, что в 1953-1962 гг. южнокорейская денежная единица именовалась “хвана”.

Вообще реформа 1953 г., в ходе которой и появились “хваны”, имеет весьма интересную историю. Цель реформы была вполне обычной для воюющей страны: ограничить полностью вышедшую из-под контроля инфляцию и навести порядок в денежном обращении. В ходе подготовки реформы корейские финансисты вспомнили, что в банках страны хранятся большие запасы купюр, некогда напечатанных для планировавшейся американской администрацией, но так и не проведённой реформы конца 1940-х годов. Было решено запустить эти банкноты в обращение (купюры образца 1950 г. при этом из обращения изымались).

В 1962 г. корейской денежной единице вернули название “вона”. Его она сохраняет и по сей день. Возрождение воны было связано с денежной реформой, которая была проведена только что пришедшим к власти военным режимом 10 июня 1962 года. Готовилась эта реформа, направленная в первую очередь против дельцов “чёрного рынка”, в условиях строжайшей секретности. О деталях реформы знал лишь комитет из пяти человек, членам которого генерал Пак Чжон-хи лично пообещал, что отдаст под трибунал любого болтуна. Напечатанные в Великобритании банкноты были доставлены в Пусан в ящиках с угрожающими надписями: “осторожно! взрывчатые вещества!”, и в течение полутора месяцев хранились на борту военного корабля.

После 1962 г. денежная система страны существует без особых потрясений. Менялся внешний вид банкнот и их номиналы, но никаких радикальных “денежных реформ”, к которым столь привыкли россияне, в Южной Корее за последние 40 лет не происходило. Не пошли корейские банкиры даже на такую, казалось бы, очевидную меру, как послеинфляционное сокращение номиналов (“вычёркивание нулей”), так что корейцы по-прежнему оперируют десятками тысяч и миллионами вон, даже рассчитывая семейный бюджет. В бюджетах же компаний счёт идёт на сотни миллиардов. В ходе реформы 1962 г. старые хваны обменивались на новые воны в соотношении 1:10, которое явно не давало отделаться от многочисленных нулей.

Правда, инфляция заставляла время от времени вносить поправки в номиналы выпускаемых банкнот. Так, в шестидесятые годы существовали банкноты достоинством в 500, 100 и даже 50 вон. Сейчас, когда 50 вон – это меньше стоимости одного звонка по телефону- автомату, представить банкноту такого достоинства непросто. Однако в те времена на 50 вон вполне можно было неплохо перекусить (билет на трамвай стоил в середине 1960-х годов… 5 вон) . С другой стороны, купюра достоинством в 10 тысяч вон появилась только в 1972 году, и в те времена представляла из себя весьма серьёзную банкноту (что-то около половины среднемесячной зарплаты). Только в 1980 г. совершенно обесценившиеся к тому времени мелкие купюры были изъяты из обращения и окончательно сформировалась нынешняя система: монеты достоинством в 1, 5, 10, 50, 100, 500 вон и купюры в 1000, 5000, 10.000 вон. Для оплаты более крупных сумм обычно пользуются банковскими чеками на предъявителя, которые легко можно получить в любом банке, и которые легко принимаются к оплате в большинстве магазинов и учреждений. Отсутствие в обращении по-настоящему крупных купюр не случайно: когда в середине 1990-х годов обсуждался вопрос о введении в обращение 50-тысячной (или даже 100-тысячной) купюры, противники этого плана заявляли, что существование крупных банкнот облегчит жизнь взяточникам и любителям уклоняться от налогов – ведь путь банковских чеков, которыми в Корее пользуются для крупных выплат, всегда можно проследить.

Корейские купюры представляют из себя весьма крупные – в самом буквальном смысле слова – бумажки, с 1983 г. размер корейской “10-тысячной” банкноты составляет 161 на 76 мм (до этого он был ещё больше). Две дрегие купюры имеют такую же ширину, но на несколько миллиметров короче. По оформлению все корейские купюры 1962-2001 гг. выдержаны в едином стиле. На них изображены те или иные деятели корейского прошлого, причем – весьма отдалённого. На десятитысячной купюре изображён король Сечжон, правивший страной в XV веке и прославившийся, в частности, тем, что под его руководством был разработан современный корейский алфавит. На пятитысячной купюре изображён выдающийся неоконфуцианский философ, писатель и поэт Ли И (Юльгок), а на тысячной – другой философ, Ли Хван. На обороте банкнот изображены здания, которые так или иначе связаны с деятельностью “героев” каждой банкноты. Например, на обороте десятитысячной купюры помещено изображение павильона Кёнхвару, находящегося во дворце Кёнбоккун – бывшей резиденции короля Сечжона. Политически все эти символы на редкость нейтральны. Действительно, кто может выражать какие-то претензии по поводу Сечжона – короля- просветителя, создателя корейского алфавита, который правил пять с лишним веков назад?

Или по поводу неоконфуцианских философов позднего средневековья? Или по поводу памятников старинной архитектуры? Столь же политически нейтральна и вся остальная символика корейских банкнот – ни малейшего намека на современность с её достижениями и проблемами.

У меня зазвонил телефон…

Телефон, как известно, был изобретён в 1876 г., а всего лишь через шесть лет после этого первые эксперименты с новым устройством прошли и в Корее. Поначалу телефон оставался лишь домашней игрушкой, которой забавлялись богатые корейские западники. История корейской телефонной сети началась в 1896 г., когда телефоны были установлены в королевском дворце Токсугун, где ими пользовался король и члены его многочисленного семейства. Порою Их Величества использовали телефон самым неожиданным образом. Например, конфуцианские обычаи требовали, чтобы в течение нескольких лет после смерти отца его сын регулярно плакал над могилой почившего. Когда умер король Кочжон, его сын исполнял этот ритуал… по телефону, звоня по специальной линии, соединившей дворец с королевской усыпальницей.

Впрочем, использовался телефон и в большой политике. Когда молодой националист Ким Гу убил японского офицера, который был одним из организаторов убийства королевы Мин, Ким Гу был арестован и приговорён к смерти. Однако в дело вмешался король, который вполне разделял чувства молодого националиста. Король позвонил в Инчхон, где содержался Ким Гу, и распорядился отменить казнь. Так Ким Гу был спасён от смерти – и впоследствии стал одним из наиболее заметных лидеров антияпонского движения.

Общедоступная телефонная сеть появилась в Корее только в 1902 г. Впрочем, назвать её “общедоступной” можно лишь с большими оговорками: один звонок по телефону стоил тогда 80 чон (0.80 воны), в то время как средняя зарплата в Сеуле составляла чуть менее 20 вон. Если перевести эту цену в современный масштаб зарплат, то получится, что один местный звонок стоил тогда примерно 70 тысяч нынешних вон (около 50 долларов). Таким ценам могут позавидовать даже российские телефонисты! Не удивительно, что на весь Сеул нашлось только 13 абонентов. Кстати, в том же 1902 году начала действовать и первая в Корее междугородняя телефонная линия, которая соединила столицу с Инчхоном.

В колониальный период телефонная сеть развивалась медленно. Надо отдать японцам должное – они много сделали для развития корейских железных дорог и тяжёлой промышленности, но вот телефонам особого внимания они не уделяли – возможно, потому, что железные дороги имели явное военное значение, а вот широкое распространение телефонов никакого вклада в дело расширения империи не вносило. Для колониальной администрации было достаточно и того, что телефонные линии соединили между собой важнейшие учреждения и дома крупных чиновников. В 1945 г. во всей Южной Корее (население – примерно 18-19 млн. человек) было 44.877 телефонов, причём 71% из них принадлежал жившим там японцам.

Разумеется, не было тогда и АТС – первые автоматические коммутаторы на городских сетях появились только в 1935 г. Соединение осуществлялось “телефонными барышнями”, которыми становились и кореянки, и японки (смешанный национальный состав отражал особенности рынка). От телефонисток требовался “красивый голос”. Кроме того, они должны быть не менее 143 см ростом – в противном случае они просто не доставали бы до панелей переключения линий.

Через 10 лет количество телефонов сократилось – результат разрушительной Корейской войны. В 1956 г. в стране было 38 тысяч телефонных линий, и только к 1975 г. число телефонов превысило одни миллион. Это тоже было не слишком впечатляющим результатом – примерно один аппарат на 5-6 семей. В те времена по уровню телефонизации Корея отставала от Советского Союза. Совсем плохо обстояли дела с междугородней связью. Разумеется, автоматического набора не существовало, и разговор с другим городом приходилось заказывать специально. Ждать заказа надо было очень долго.

Известна вполне реальная история о провинциальном бизнесмене, которому нужно было что- то срочно обсудить с его сеульским коллегой. Он заказал разговор с Сеулом, но после нескольких часов безуспешного ожидания поехал на вокзал и отправился в столицу сам. Обсудив дела, он вернулся на поезде в родной город. Когда он входил к себе домой, раздался звонок – телефонистка сообщала, что теперь он может, наконец, поговорить со столицей.

Дефицит означал спекуляцию. До начала семидесятых годов право на приобретение телефона могло быть перепродано, причём таким образом можно было заработать немалые деньги, ведь в иных случаях цена телефонной линии достигала четверти цены жилого дома! Полуофициальный “серый” рынок телефонов много лет функционировал на стадионе Тондэмун. Только в 1970 г. корейское Министерство связи ввело так называемые “зелёные” телефоны, право на которые нельзя было перепродавать третьим лицам. Впрочем, наряду с этим продолжали существовать и “белые” аппараты, которые можно было перепродавать.

По-настоящему рост телефонной сети в Корее начался около 1985 г. В 1985-1995 гг. количество телефонных линий в стране увеличивалось на 16% в год, и очень скоро корейские связисты столкнулись с естественным пределом: все семьи, которые желали обзавестись телефоном, им обзавелись. На 2000 г. в стране телефон имелся в 96 из 100 семей! Не растерявшиеся связисты тут же начали рекламную кампанию под лозунгом “В наше время в одной семье должно быть два телефона!”. В общем, они преуспели – два телефона сейчас имеет каждая десятая корейская семья.

Вдобавок, в середине 1990-х во всём мире начался переход к мобильной (сотовой) связи, и Корея оказалась в авангарде этого технологического рывка (кстати, не без некоторого участия российских инженеров, знаниям которых не нашлось применения на родине). В Корее первые сотовые телефоны появились в 1986 г., но настоящая  “мобильная революция” в Корее началась только около 1996 г. К началу 2001 года сотовые телефоны были у 60% всех корейцев – иначе говоря, практически у всего взрослого населения страны.

Развитие мобильной связи нанесло удар по ещё одному виду телефонов – по старым добрым телефонам-автоматам. В Корее автоматы появились ещё в начале нашего века, но их было очень немного. В 1941 г. во всей стране имелось только 147 телефонов-автоматов. В августе 1954, через год после окончания Корейской войны, телефоны-автоматы вновь появились в Сеуле, но их количество было невелико. Эти телефоны требовали оператора (!) и располагались в помещениях компаний и магазинах. Автоматические телефоны появились в Корее только в 1962 году. Они были также первыми телефонами, которые могли быть размещены в уличных кабинках. Их появление было воспринято как крупный технический успех, а первые телефоны-автоматы были установлены на Промышленной выставке 1962 года. В то же время в России, которая теперь так отстает от Кореи в области связи, телефон- автомат был обычной частью городского пейзажа с первых послевоенных лет.

В те времена, в начале 1960-х годов, звонок по автомату стоил 5 вон, а 15.000 вон в месяц считались хорошей зарплатой. Таким образом, за последние сорок лет стоимость телефонного звонка выросла в десять раз, а зарплата – в сто.

В 1960 году, в Сеуле было всего лишь 609 общественных телефонов. За последующее десятилетие, их число увеличилось примерно в десять раз и в 1970 г. достигло 5.400. К 1980 г. в корейской столице было 58.017 общественных телефонов, а к концу следующего десятилетия один телефон-автомат приходился на каждые сто корейцев. По меркам развитых стран Запада это – очень высокая пропорция. Даже во времена, предшествовавшие появлению мобильников, найти телефон на улице британского, американского или австралийского города было весьма непросто (порою их расположение даже отмечали на картах – так их было мало).

В 1986 г., накануне Азиатских Игр, были введены телефоны, оплата в которых производилась магнитными картами. Их и поныне можно часто увидеть в Корее: это телефоны со стальным корпусом и светящимися красными цифрами на маленьком табло. Введение электронных карт упростило междугородние и международные звонки, так что уже с конца восьмидесятых с любого корейского перекрёстка можно было позвонить в любую точку мира.

Число телефонов-автоматов в Корее достигло пика в 1999 г. и затем стало быстро уменьшаться. В 2000 г. в Корее имелось 538.983 телефона-автомата, а в августе 2004 г. – всего лишь 333.629. Иначе говоря, за четыре года количество телефонов-автоматов сократилось без малого в два раза. Причина этого ясна: «сотовая революция», которая началась в Корее в середине 1990-х годов.

Мобильные рекорды

Один из советов новичку, только что прибывшему в Корею, прост: “Покупай сотовый!” Действительно, трудно жить в Корее без мобильника – особенно, если работа требует частых встреч с людьми. Впрочем, выполнить этот совет совсем не сложно – мобильники в Корее продаются буквально на каждом углу.

В последние годы Корея уверенно вошла в число мировых лидеров в области мобильной связи. К концу ноября 2003 года в стране насчитывалось 33.444.978 абонентов сотовых сетей. Иными словами, мобильники в настоящее время имеются у 63,8% всех корейцев (по этому показателю Корея занимает шестое место в мире). Ожидается, что к 2005 году число абонентов сотовых сетей составит примерно 40 миллионов. Население Южной Кореи – примерно 48 миллионов человек, так что на практике это означает, что клиентами сетей сотовой связи являются все корейцы, которые по возрасту и состоянию здоровья физически способны нажимать кнопки и запоминать телефонные номера.

Эксперименты с мобильной телефонной связью начались ещё в первые послевоенные годы, однако долгое время “радиотелефон” оставался привилегией высокопоставленных правительственных чиновников и военных. В Корее небольшие правительственные сети мобильной связи появились в шестидесятые годы.

Первая коммерческая система сотовой связи вступила в строй в США в 1978 г. За американцами, как легко догадаться, последовали японцы. В Корее история коммерческой сотовой связи тоже началась довольно рано – в 1984 г., когда компания KMT (сейчас именуется SK Telecom или SKT) обзавелась первыми абонентами. Их было немного: к концу 1984 г. во всей стране имелось 2.600 сотовых телефонов. Представляли они из себя тяжёлые и невероятно дорогие устройства, пользоваться которыми могли лишь немногие богатые бизнесмены, готовые платить по 10 долларов за минуту разговора. ”Трубки” в те времена весили по несколько килограмм, так что, подозреваю, их носили за начальством шофёры или иная обслуга. Дороговизна означала, что особой популярностью сотовые телефоны тогда не пользовались. За 1984-1991 годы количество абонентов выросло с 2,6 тыс. до 160 тыс. человек. “Трубка” в начале девяностых оставалась игрушкой для богатых – и, конечно же, символом статуса.

Главным пристрастием народа в конце восьмидесятых и начале девяностых пейджеры, которые появились в Корее чуть раньше сотовых телефонов – в 1982 г. По каким-то неведомым причинам пейджерные службы добились особой популярности именно в странах Дальнего Востока. В Европе или США этими коробочками никогда не пользовалось больше 3­5% всего населения. В Корее же в 1997 г. пейджерами обзавелась треть (точнее, 30,1%) всего населения страны. По этому показателю Корея уступала тогда только Сингапуру, 35% жителей которого имели пейджеры. К началу девяностых пейджеры стоили очень дёшево, и поэтому были доступны любому. Однако век этих изящных маленьких коробочек продлился недолго: после 1997 г. они стали быстро сходить со сцены, не выдержав конкуренции с быстро дешевеющими сотовыми телефонами (часть функций пейджеров взяла на себя мобильная служба SMS).

“Мобильная революция” в Корее приобрела массовый характер только в 1996-97 гг., когда правительство решило внедрить конкуренцию на рынок сотовой связи. С правительственного благословения на этом рынке появилось пять новых компаний – вместо былого госмонополиста SKT. Сейчас, после нескольких слияний, число этих компаний сократилось до трёх.

Результаты демонополизации оказались вполне предсказуемыми: конкурирующие сети, стремясь привлечь к себе побольше клиентов, стали снижать цены на свои услуги. Правда, компания SKT, которой принадлежит более половины всех корейских абонентов, сумела сохранить своё лидерство на рынке, но в новых условиях и ей приходится исправно сбрасывать цены. Большую роль сыграло решение резко сократить начальную цену “трубки” (в конце 1990-х их раздавали практически бесплатно). В результате мобильник перестал быть исключительной принадлежностью бизнесмена или высокооплачиваемого специалиста, а превратился в обычный атрибут корейской жизни. В 1996 г. в Корее было 960 тыс. абонентов сотовых сетей. К концу 1996 г. их число достигло 3 млн., а в 1998 г. абонентов было уже 12 млн. (то есть, иначе говоря, каждый четвёртый кореец). К началу 2002 г., как уже говорилось, количество абонентов превысило 30-миллионный рубеж.

Распространённость мобильников в нынешней Корее поражает – говорят все и всегда. Есть страны, в которых самих “трубок” побольше, чем в Корее, однако мало где люди используют свои мобильники с такой же активностью. Во время одного из опросов 78% абонентов признались, что по меньшей мере один раз брали трубку, находясь в… туалете! Главная причина этой необычайной активности – дешевизна тарифов, которая вызвана отчасти конкуренцией, а отчасти – небольшими размерами страны и высокой плотностью населения. Действительно, при корейских тарифах говорить можно столько, сколько хочешь, не опасаясь астрономических телефонных счетов. Вдобавок, сам неистовый темп корейской жизни с её постоянными пробками и вечно меняющимся расписанием тоже очень способствует “мобильно-телефонной” активности.

Символы государственности

Государство должно иметь флаг, герб и гимн. В наши дни это заявление кажется самоочевидным – а, между тем, так дела обстояли далеко не всегда. Даже в Европе этот, так сказать, «символический пакет» окончательно сформировался только в XIX столетии. До этого гербом государства чаще всего служил фамильный герб правящего рода, а гимна как такового часто не имелось вовсе. Однако к концу XIX века триада «флаг-герб-гимн» стала обязательной: сначала – в Европе, а потом – и в Азии, которая волей-неволей перестраивала тогда свои традиции по новым, из Европы заимствованным, образцам.

Как и большинство стран Восточной Азии, Корея обзавелась флагом сравнительно недавно. Случилось это в 1882 году, когда первая официальная корейская дипломатическая миссия отправилась за границу – в Японию. Во главе этой миссии стоял Пак Ён-хю, молодой государственный деятель, которому было суждено впоследствии сыгратть немалую роль в корейской истории. Миссия отбыла в Японию на борту британского корабля – своих судов у Кореи тогда не было.

Обсуждая протокол предстоящих официальных мероприятий, Пак Ён-хю понял, что корейским дипломатам следует иметь свой национальный флаг. Посовещавшись с британским капитаном, Пак Пак Ён-хю быстро сделал экскиз будущего флага, который ныне известен как «тхэгыкки». Сама символика флага восходит к китайским представлениям трехтысячелетней давности – к символам из «Книги перемен». Центральное место в нем занимает сочетание красной и синей капель, которые сливаются в правильную окружность. Эти капли символизируют начала Инь и Ян, взаимодействие и борьба которых, по мнению дальневосточных философов, определяет все явления нашего мира. Похожая символика встречалась в Корее по меньшей мере с XVII века.

Разработанный Пак Ён-хю флаг в 1883 году получили официальный статус. Он оставался государственным флагом до 1910 г., когда страна потеряла независимость, а в октябре 1948 г. вновь получил свой официальный статус. Любопытно, что до лета 1948 года флаг «тхэгыкки» использовался и на Севере, и на Юге – только осенью 1948 года Северная Корея приобрела свой собственный флаг.

История корейского гимна началась несколько позже, чем история флага – в первые годы XX века. В1902 г. корль Кочжон, правивший тогда Кореей, решил последовать примеру иных держав и обзавестись собственным гимном. В те времена в Корее работал немецкий композитор и дирижер Франц Экерт, который двадцатью годами ранее был одним из авторов японского национального гимна. Ему и поручили разработать гимн Кореи, которая в те времена официально именовалась «Корейской Империей»

Экерт выполнил высочайший заказ, и гимн был разослан в воинские части. Предполагалось, что его будут исполнять военные оркестры, которые со временем ознакомят с ним и рядовое штатское население. Однако в те времена корейской армии было не до нового гимна – страна стремительно шла к полной потере независимости. В результате гимн Экерта оказался забыт. Только в 1960-е годы его текст и музыка были обнаружены историками.

Однако в те времена, когда Экерт работал над новым гимном, многие корейцы уже пели песню, впоследствии ставшую гимном страны. Первое известное нам её исполнение состоялось в ноябре 1896 года, на открытии «Арки независимости», а к 1910-м годам почти все корейцы знали слова этой песни и воспринимали её как национальный гимн. Знали эти слова и японцы: за её публичное исполнение в более суровые времена (например, в 1941­1945 гг.) можно было попасть в полицию.

Как ни парадоксально, автор слов корейского гимна неизвестен. В конце 1940-х годов составители «Британской Энциклопедии» обратились к корейскому правительству с официальным запросом о том, кто же является автором национального гимна. В Сеуле была создана специальная комиссия, но её усилия не привели ни к какому определённому результату. Правда, выяснилось, что впрвые песню, впоследствии превратившуюся в гимн, стали исполнять в одной из пхеньянских школ. Многие считают, что автором гимна был директор этой школы, известный публицист, писатель и политический деятель Юн Чхи-хо – однако доказать это с полной уверенностью, повторяю, так и не удалось.

А вот с автором музыки гимна особых проблем нет. На протяжении долгого времени корейский гимн исполнялся на заимствованную музыку: поначалу его пели под музыку британского гимна (да, именно так!), а потом – под мелодию шотландской народной песни.

В 1936 году, когда корейская делегация принимала участие в Олимпийских Играх в Берлине, к спортсменам, среди которых был и будуший олимпийский чемпион Сон Ик-чжон, подошел молодой человек интеллигентного вида, говоривший по-корейски с характерным пхеньянским акцентом. Он сказал, что учится в Венской консерватории, и недавно написал новую музыку для корейского гимна. Спортсмены попробовали спеть знакомые слова под новую медодию – и остались ей довольны. Так гимн обрел музыку, автором которой был корейский композитор Ан Ик-тхэ, впоследствии ставший известным дирижером (он провел почти всю свою жизнь в Испании, лишь изредка посещая родину предков).

Официальный статус гимн приобрел вскоре после провозглашения Республики Корея – в 1948 году.

Истории сеульских мостов

Первое впечатление почти всех, кто приезжает в Сеул – это, конечно, Ханган. Подобно большинству корейских рек, главная река страны не отличается глубиной, хотя по своей ширине она вполне сравнима с крупными русскими реками. Однако летом, во время мусонных дождей, Ханган разливается, и уровень его повышается на несколько метров. В июле-августе река превращается в полноводный поток, который подвергает немалым испытаниям городские мосты.

Сейчас через Ханган в черте Сеула перекинуто 24 моста – в том числе 4 железнодорожных. Однако до начала XX века никаких мостов через реку не существовало.

Впрочем, в мостах и не было особой нужды. Исторически Сеул возник на правом, северном берегу Хангана. Только после 1936 года городские кварталы стали появляться и на левом (южном) берегу. Однако ещё в 1960-е годы левый берег был занят в основном рисовыми полями и огородами. Район Чамсиль, в котором ныне расположен Олимпийский стадион, тогда славился своим красным перцем, а на месте престижных жилых кварталов Апкучжона тридцать лет назад стояли небольшие деревеньки.

В старые времена мосты через Ханган были временными, понтонными. Наводили их только в том случае, если корейский король в сопровождении свиты отправлялся в южную часть страны. Поскольку короля в подобных поездках обычно сопровождало несколько тысяч охранников, слуг и чиновников, понтонный мост был необходим. Однако после того, как поездка завершалась, наплавной мост тут же разбирали. Вдобавок, по традиции корейские короли в своём большинстве были домоседами и из столицы почти не выезжали, так что необходимость в подобных переправах возникала довольно редко.

Простолюдины же переплавлялись через Ханган на лодках. Память о многочисленных паромных переправах до сих пор сохранилась в географических названиях: вдоль берегов Хангана есть немало мест, в названия которых входит слово “нару” – “паром, речная переправа”.

В самом конце XIX века в Сеуле и его окрестностях появились наплавные мосты, которыми пользовался и простой люд. Любопытно, что они представляли собой частные предприятия. Строились такие мосты с целью получения прибыли. Хозяин моста взимал с проезжающих плату. В начале XX века плата эта составляла несколько чон (на современные деньги – несколько тысяч вон). Старые сеульцы рассказывали, как около 1910 года в Мапхо, напротив Ёыйдо, появился такой мост, который был, как бы у нас сейчас выразились, “малым семейным предприятием”. Он принадлаежал семейной паре. Муж сидел на одном конце моста, а жена – на другом. Оба они взимали плату за проезд, а с наступлением ночи закрывали мост на большой висячий замок.

Первый постоянный мост через Ханган был построен в 1900 году. После нескольких реконструкций этот мост сохранился до наших дней – это металлический железнодорожный мост, который соединяет берега реки между Мапхо и Норянчжином. Строительство моста было необходимо для того, чтобы обеспечить железнодорожное сообщение между Сеулом и Инчхоном. Именно два эти города связала первая корейская железная дорога, для которой и предназначался мост.

Строительство первого автомобильного – или, скорее уж, пешеходного – моста Индогё началось в 1916 году, а в эксплуатацию его ввели годом позже. Располагался он недалеко от железнодорожного моста в Ёнсане. Ширина моста составляла всего лишь 7,7 метра, причём на проезжую часть приходилось и того меньше – 4,5 метра. Впрочем, при тогдашнем движении хватало и этого.

Мост Индогё оказался не слишком-то везучим сооружением. Хотя он, как мы увидим, сохранился до нашего времени, на его долю выпало немало печальных приключений. Уже в первые годы своего существования мост приобрёл мрачноватую известность как излюбленное место самоубийств. В те времена в малоэтажном Сеуле было не так-то много мест, с которых можно было броситься вниз – и гарантировано разбиться насмерть. Чтобы предотвратить самоубийства, городская администрация решила выставить на мосту постоянный полицейский пост, а также укрепить на перилах специальные таблички на двух языках – японском и корейском. Эти таблички содержали ободряющее и духоподъёмное послание: “Потерпи ещё немного!“

В 1925 году, во время катастрофического летнего паводка, вода в реке поднялась почти на 9 метров выше ординара. Половина тогдашнего Сеула оказалась под водой. Потоки воды повредили несколько опор Индогё, и мост был частично смыт паводком. Автомобильное движение по нему было надолго закрыто. В казне генерал-губернаторства не было средств на его полное восстановление, так что мост использовался только пешеходами и гужевым транспортом. Только в 1936 году мост Индогё был полностью восстановлен и реконструирован. Одновременно с ним был построен и другой, не сохранившийся до наших дней, мост Кванъчжингё, так что к 1950 году через Ханган было переброшено три моста. Этого вполне хватало. На старых фотографиях мост Индогё почти всегда пуст: мало кому из сеульцев требовалось тогда пересекать реку.

25 июня 1950 года началась Корейская война, а к вечеру 27 июня части северокорейской армии ворвались в город. В ночь на 28 июня мосты были забиты беженцами и отступающими частями южнокорейской армии. Однако в 2:30 утра они были взорваны – вместе со всеми находившимися на них людьми. Несколько сотен человек было убито и ранено во время взрыва. Вдобавок, в результате значительная часть южнокорейской армии не успела переправиться через мосты и оказалась отрезанной на северном берегу. Многим солдатам удалось преодолеть Ханган на лодках или даже вплавь, но вся артиллерия и тяжелое вооружение достались северянам.

Как водится, виновных в катастрофе нашли немедленно. На роль стрелочника назначили полковника-сапера, который непосредственно отдал приказ о взрыве мостов. Его тут же арестовали и отдали под трибунал. Правда, уже на процессе выяснилось, что приказ на самом деле отдал кто-то из высших сановников – то ли начальник Генштаба, то ли и вовсе запаниковавший премьер-министр. Однако начальник Генштаба вскоре сам погиб в бою с северянами, а премьеру удалось выйти сухими из воды – ведь письменных свидетельств не существовало. Полковника тут же расстреляли, спрятав все концы в воду. Правда, приговор вызывал возмущение в армии, и когда десятилетие спустя военные взяли власть в стране, они провели пересмотр дела. В 1964 году злополучный полковник Цой был реабилитирован – посмертно, разумеется.

Только в конце 1950-х началось восстановление моста Индогё. Работами на мосту занималась фирма, название которой – “Хёндэ”- в то время мало кому что-то говорило. Для будущей чэболь мост Индогё стал важным этапом на пути к успеху (как, впрочем, мы уже рассказывали)..

Уже в конце 1970-х годов фирма “Хёндэ” – к тому времени крупнейшая корпорация страны – вновь вернулась к работам на мосту. В 1979-1982 годах параллельно старому мосту был построен новый, являющийся его точной копией, так что сейчас через Ханган перекинуто два одинаковых моста с односторонним движением.

Однако настоящее строительство мостов через Ханган началось только в шестидесятые годы, когда Сеул окончательно перебрался через реку, и когда на её южном берегу стали вырастать новые жилые кварталы. Тем не менее, ветеран – мост Индогё – работает и поныне. Он, правда, сменил своё официальное название: сейчас его именуют Ханган тэгё. Надеюсь, что типичная для Сеула страсть к перестройке всего не заденет это сооружение – памятник недавней корейской истории.

Новый старый Ханган

Река Ханган, на берегах которой расположилась корейская столица, не отличается особой длиной: география Корейского полуострова вообще такова, что на нём для больших рек просто нет места. Истоки большинства корейских рек находятся в горах, что протянулись вдоль восточного побережья полуострова, а текут реки на запад, к Жёлтому морю. Расстояние от истоков до побережья не очень велико, примерно двести километров по прямой, или, самое большее, километров четыреста-пятьсот вдоль извилистого речного русла. Полная длина Хангана – всего лишь 514 км.

Однако, более Ханган отличается необычной для такой относительно короткой реки шириной. Действительно, в пределах Сеула его ширина достигает километра – он немногим уже, чем Нева в пределах Петербурга. Конечно, при этом Ханган много мельче Невы (его глубины составляют 2-3 метра). Однако несмотря на малые глубины, водная гладь реки выглядит на удивление ровно, и даже весной, когда уровень воды заметно снижается, на реке не появляется отмелей и островков.

В двадцатые и даже пятидесятые годы Ханган выглядел совершенно иначе. Русло Хангана было тогда покрыто большими и маленькими наносными островами и островками, которые меняли свое положение после каждого очередного наводнения. Кроме того, вдоль речных берегов тянулись обширные песчаные отмели и пляжи, которые временами могли достигать немалых размеров. Так, в мае 1956 года наносной песчаный остров рядом с Ёыйдо стал местом митинга оппозиции, в котором, как считалось, приняло участие приблизительно 300 тысяч человек. Даже учитывая, что эта цифра, вероятнее всего, была преувеличена сторонниками оппозиции, ясно, что площадь этого острова была внушительной (и фотографии многолюдного митинга подтверждают это). С песчаными наносами и островками, река выглядела намного более естественной, чем в наши дни. Но Ханган был тогда много уже, в отдельных местах – всего лишь 250-300 метров шириной. Большую часть речного русла занимали песчаные острова и отмели.

В те времена периодические наводнения были частью повседневной жизни Сеула и его окрестностей. Жители пригородных деревень были готовы к критическим ситуациям: в доме имелись лодки, а в центре посёлков были возведены искусственные насыпи, которые служили убежищем в случае наводнения. Такие городские районы как Мапхо и Чанъанпхён страдали от наводнений особенно часто. Крупнейшее наводнение XX века произошло в июле 1925 года. Фактически, это были четыре последовательных наводнения, вызванные проливными ливнями. Согласно официальной статистике, 647 человек тогда погибло, 6.363 жилых здания было полностью уничтожено стизией, а 17.045 – повреждено. Экономический ущерб от наводнения оценивался в 130 миллион иен, что тогда составляло 58% всего голового бюджета корейской колониальной администрации.

Ситуация изменилась только после войны. Стремительное экономическое развитие шестидестых годов привело к промышленному и строительному буму. Для массового строительства, которое развернулось тогда, был необходим цемент. Производство цемента между 1960 и 1990 годами увеличилось в восьмидесят раз (с 430 тыс. тонн в 1960 г. до 34 млн. тонн в 1990 г.).

Однако для того, чтобы превратить цемент в железобетон, нужен песок и гравий (и железо, конечно). Для южнокорейских строителей эпохи «экономического чуда» Ханган стал естественным источником этих материалов, так что с начала шестидесятых годов острова и берега реки превратились в места интенсивной добычи гравия и песка. Можно сказать, что все здания, построенные в корейской столице между 1960 и 1985 гг. сделаны из ханганского песка – и таких зданий много! Островки и берега Хангана в конечном счете стали квартирами, мостами и заводами Сеула и его окрестностей.

К концу восьмидесятых годов запасы речного песка в городских пределах были исчерпаны. Островки и песчаные речные пляжи исчезли полностью. Уровень реки значительно снизился, так что даже некоторые насосные станции городского водопровода и оросительных систем должны были перенесны в другие места: их водозаборники, которые должны были оставаться под водой в течение всего года, оказались выше нового уровня воды. В сухие сезоны русло реки периодически оголялось. Иначе говоря, «новый» Ханган выглядел достаточно непредставительно.

В середине восьмидесятых, когда Сеул вовсю готовился к Олимпийским Играм 1988 года, правительство решило сделать что-то сделать с рекой. Предполагалось возродить на ней судоходство, пустив по реке туристские прогулочные теплоходы (судоходство по Хангану прекратилось после Корейской войны, так как устье реки оказалось в районе границы с Северной Кореей, и выход из Хангана в море стал невозможен). Да и в целом реку следовало привести в более приемлимый вид, чтобы она была достойна «страны экономического чуда»!

С этой целью было построено две мини-дамбы под мостами Чамсиль и Кимпхо. Спрятанные под мостами дамбы не очень бросаются в глаза, но они позволяют поддерживать уровень Хангана на относительно высоком уровне, так что по реке ходят туристские теплоходы, и она остается достаточно полноводной круглый год. По крайней мере, всё широкое русло реки заполнено водой, и речное дно не обнажается даже во время засухи.

Таким образом современный Ханган – продукт экономического развития и политических решений (а также патриотических амбиций, конечно – как же без них?)

Ночные улицы (никто не подошёл из-за угла)

«Преступность не является в Сеуле серьёзной проблемой» – такое заявление можно найти в большинстве путеводителей по корейской столице. Это не иллюзия, и не рассчитанный на привлечение туристов пиар. Несмотря на свои громадные размеры (население Большого Сеула – примерно 24 миллиона человек), корейская столица безопасна в любое время дня и ночи. Уровень насильственной преступности в Корее очень низок. Прибывшие в Сеул иностранцы сразу узнают от сторожилов, что главной угрозой для них являются подвыпившие прохожие с университетским образованием, которые упорно стремятся практиковать на иностранце свой сомнительный английский.

Статистика вполне подтверждает эти субъективные ощущения. В 2000 г. во всей Корее произошло 964 убийства. По данным на 2000 г., на 100 тысяч человек приходилось убийств: в России – 19,8; в США – 4,6; а в Корее – 2,02. Не менее показательна и статистика по количеству грабежей. В 2000 г. в Южной Корее произошло 9,6 ограблений на каждые 100 тысяч человек населения, в России – 91, а в США – 147, то есть примерно в 15 раз больше. Несколько хуже дело обстоит с изнасилованиями, но и тут Корея находится примерно на уровне стран Западной Европы. Стабильной остается и доля лиц, находящихся в заключении: на протяжении последних 40 лет она колебалется между 0,11% и 0,15% от всего населения страны. Для сравнения: в России этот показатель составляет 0,73%, в США – 0,68%.

Принято считать, что рост городской преступности – это чуть ли не неизбежная плата за урбанизацию и социально-экономическое развитие. Однако Корея заставляет сомневаться в этом правиле, выведенном на основании западного опыта. Хотя последние три десятилетия были временем интенсивной урбанизации и доля городского населения выросла примерно в два раза, в Корее не произошло взрыва преступности, практически неизбежно сопровождавшего урбанизацию в других развивающихся странах. Впрочем, подобный феномен – в целом стабильный уровень преступности в условиях стремительной урбанизации – характерен и для других дальневосточных, “экс-конфуцианских” обществ. Американские криминалисты, занимавшиеся проблемами преступности в Японии, даже называли цифры, отражающие эту тенденцию, “озадачивающей статистикой”.

Вдобавок, корейский опыт опровергает еще одно эмпирическое правило, которое гласит, что уровень преступности в больших городах обычно существенно выше, чем в целом по стране. Два корейских мегаполиса – Сеул и Пусан – не входят в список районов с особо высоким уровнем преступности, который ежегодно составляется корейскими криминологами. Как правило, уровень преступности в эти гигантских городах, в которых сосредоточена примерно половина населения страны, был средним, а в отдельные годы – даже низким, что позволяло включать их в список наиболее благополучных с криминологической точки зрения районов.

Правда, примерно половина корейцев говорит, что боится ходить в одиночку по ночным улицам, однако, страх страху рознь и опасения сеульца не идут ни в какое сравнение с теми чувствами, которые испытывает выходящий ночью на улицу петербуржец или москвич. Так, одна корейская знакомая автора, которой часто приходится возвращаться домой поздно ночью, как-то сказала, что боится идти домой от станции метро и поэтому приняла необходимые меры предосторожности. Меры эти заключались в том, что она купила громкий спортивный свисток, который, по её мнению (впрочем, вполне основательному), служит в ночном Сеуле достаточно надёжным средством самозащиты.

Создаётся впечатление, что и уличное воровство в Корее практически отсутствует. Русского порою просто поражает, как спокойно корейцы оставляют практически без присмотра немалые ценности. Магазины на ночь запираются совершенно символически. Во многих случаях уличный торговец, уходя домой, ограничивается тем, что тщательно закутывает свой ларек брезентом. Некоторые же торговые стенды, расположенные в подземных аркадах и иных закрытых помещениях, где обычно имеется охрана, временами не закрываются вовсе. Торговцы ограничиваются тем, что убирают от греха подальше только самые ценные товары, спокойно оставляя на прикрытых брезентом прилавках то, что подешевле. Наконец, днем не редкость увидеть “брошенную” лавку, хозяин или, чаще, хозяйка которой просто пошли поболтать к соседке, резонно рассчитывая, что покупатель, взяв товар, сам найдет пропавшего продавца (иногда ему помогает в этом небольшая записочка на дверях), а в крайнем случае – просто положит на прилавок необходимую сумму. Любая забытая вещь остается на своём месте на протяжении очень и очень долгого времени. К сожалению, автор этих строк страдает немалой рассеянностью, в силу чего ему приходится регулярно убеждаться в верности этого замечания на своем личном опыте.

Конечно, определённую роль в том, что Корея относится к числу самых безопасных стран мира, сыграло то обстоятельство, что в ней действует разветвлённый полицейский аппарат, дополненный разнообразными охранными структурами. Вахтер дежурит в каждом подъезде многоэтажного корейского жилого дома, да и большинство учреждений располагает весьма многочисленной ведомственной охраной. Однако переоценивать роль этих административных, внекультурных факторов никак не следует, ибо объяснить ими тот низкий уровень преступности, который ныне существует в Корее, просто невозможно. В конце концов, в маленьких городах полиции попросту не видно, да и в крупных центрах она рассчитана скорее на борьбу с нелегальной оппозицией и северокорейской агентурой, нежели на противостояние обычной преступности.

Куда большую роль играет, по-видимому, традиционная для корейской этики нетерпимость к воровству. Можно вспомнить о нищих пятидесятых, когда лавочники знали, что работающая у них продавщица, хотя и сама живет в нищете, а то и голодает, не возьмет из лавки ни зернышка риса, ни кусочка яблока. Не следует забывать и про крепость семейных и иных социальных связей, которые обеспечивают высокую степень контроля над индивидом и надежно пресекают любые социальные отклонения. Корея остается страной домохозяек, и дети растут под неусыпным контролем матерей. Большую роль играет и корейская система школьного воспитания, крайне жёсткая и, в то же самое время, с самого раннего возраста формирующая у ребенка чувство ответственности и ориентацию на созидательный труд. Корейские подростки не болтаются по улицам – у них на это нет времени. Все школьные годы заняты изнурительной подготовкой к экзаменам, тем самым экзаменационным марафоном, успех или неудача в котором полностью определяет в Корее всю последующую судьбу человека. Кстати сказать, именно жёсткий социальный контроль американские японисты- криминологи считают одной из важнейших причин крайне низкого уровня преступности в этой дальневосточной стране.

Другой особенностью быта корейского города, которая сразу бросается в глаза человеку, приехавшему из-за рубежа, является отсутствие или, по крайней мере, исключительная редкость актов вандализма. Стеклянные телефонные кабины стоят целые и невредимые, никто не ломает скамейки, никто не портит многочисленные автоматы по продаже кофе или сигарет, никто не срывает искусственный бархат с сидений в вагонах электрички, нет даже пресловутых “граффити” – разнообразных и, как правило, не слишком умных надписей, которыми испещрены стены домов в бедных кварталах американских и западных городов.

Организованная преступность, которая в девяностые годы стала бичом российского общества и экономики, существует и в Корее, однако по своему масштабу и характеру она весьма отличается от российской. Корейские “братки” при молчаливом согласии полиции и властей контролируют те сферы бизнеса, которые формально считаются запрещенными, но на деле терпятся властями. Относится это в первую очередь к игорному делу и проституции, а также к деятельности всякого рода заведений (пивных, гостиниц и т.п.), которые служат прикрытием для этих видов полулегального бизнеса. Подобные заведения имеют “крышу” – соответствующую преступную группировку, которой они выплачивают определенную часть доходов. Однако подавляющее большинство тех корейских фирм, которые не связываются ни с азартными играми, ни с проституцией (а также аккуратно и в срок рассчитываются с долгами), не имеет с мафиозными группировками никаких отношений.

Другой областью, в которой в Корее также заметно присутствие оргпреступности, являются вопросы неплатежей и невозврата кредитов. Некоторые специфические черты банковской системы привели к тому, что в Корее, наряду с официальным, существует и рынок частного ростовщического кредита. В случае невозврата кредита заимодавец в принципе может решить дело через суд, однако юридическая процедура часто затягивается надолго, стоит немалых денег и нервов, так что иногда заимодавец, если ему не удается уладить конфликт “по-хорошему”, предпочитает выйти на нелегальные силовые структуры. В отдельных случаях к их услугам могут прибегать даже вполне солидные средние фирмы.

Участие организованных преступных группировок в этих двух видах деятельности, по- видимому, не вызывает особых возражений у властей. Однако занимается организованная преступность и “чисто противозаконными” вещами, в том числе и торговлей наркотиками и оружием. Настоящего рынка наркотиков в американском и даже европейском понимании в Корее пока нет, подобными препаратами лишь изредка пользуются некоторые представители богемных кругов и “золотой молодёжи”, а также немногочисленные в корейском обществе маргиналы. Тем не менее в последнее время распространение наркотиков превратилось в Корее в определенную проблему, с которой приходится считаться.

Несмотря на отсутствие уличной преступности и воровства, жёсткий контроль над оргпреступными группировками, малую распространенность наркотиков, существует всё-таки криминальная область, в которой дела в Корее обстоят не столь уж благополучно. Речь идет о служебных преступлениях разного рода, взяточничестве и казнокрадстве. Корейский государственный аппарат является достаточно коррумпированным. Разумеется, объективно оценить уровень коррупции в той или иной стране – дело достаточно трудное, если не невозможное. Количество дел, возбуждённых по фактам коррупции, куда больше говорит о желании властей бороться с этим явлением, чем о его реальной распространенности. Понятно, что в странах Африки или Южной Азии, где государственная власть, как правило, полностью продажна, шансов попасть под суд за взятку не так уж много, в то время как где- нибудь в Северной Европе даже поступок, который в более теплых местах вообще никому не показался бы предосудительным, может привести чиновника на скамью подсудимых.

Во Всемирном индексе восприятия корруции, который составляет международная организация Transparency International, в 2003 г. Южная Корея оказалась на 50-м месте, вместе с Грецией и Коста-Рикой. Правда, Россия в этом рейтинге находится на 86-м месте, вместе с Мозамбиком. Разумеется, к подобным оценкам следует относиться очень осторожно и ни на минуту не забывать о том, что они носят во многом произвольный характер, однако интерес они, бесспорно, представляют.

Как бы то ни было, и корейцы, и иностранцы в частных разговорах жалуются на весьма высокую (по сравнению с Западом, но не с Ближним Востоком, Африкой или Россией, конечно) степень коррумпированности государственного аппарата. Общение с государственными органами, особенно по вопросам бизнеса, требует постоянного “подмасливания”, которое временами принимает формы крупных и очень крупных взяток, а временами сводится просто к систематическому приглашению “нужных людей” в роскошные рестораны и вручению им дорогих подарков. О том, какие масштабы временами принимает взяточничество в высших эшелонах власти, можно судить из дела Ро Дэ У, бывшего президента страны (1988-1992), который оказался под судом за то, что получил от ведущих корпораций в качестве прямых и косвенных взяток около полумиллиарда долларов. Показателен, однако, не только масштаб взяток, но и то обстоятельство, что это дело в конце концов было раскрыто усилиями нескольких оппозиционных политиков. Ни один из этих политиков, заметим, не стал жертвой странной автомобильной аварии и не скончался скоропостижно “от сердечного приступа”, как это, скорее всего, произошло бы в некоторых соседних странах, подверженных коррупции в куда большей степени. В принципе, вымогать взятки у иностранцев не очень принято, хотя автору и приходилось слышать рассказы иностранцев, которым пришлось для решения своего вопроса “простимулировать наличкой” чиновников иммиграционной службы.

Однако вся эта коррупция существует, так сказать, “в высших сферах” и весьма мало касается рядового корейского служащего. Даже в тех случаях, когда его начальство преподносит “нужным людям” подарки в десятки и сотни тысяч долларов или всего-навсего ходит с ними по дорогим ресторанам, представитель “среднего слоя”, наемный работник, не имеет к этому почти никакого отношения. В своей обычной жизни рядовой, живущий на зарплату, кореец редко оказывается вынужден давать взятки или принимать участие в разного рода сомнительных делах.

Помимо уголовной преступности, большое влияние на корейское общество оказывает преступность политическая, точнее, потенциальная угроза её возникновения. Южная Корея формально является воюющей страной, и напряженные отношения с северокорейским режимом во многом влияют на жизнь южнокорейского общества, в том числе и на повседневную. Иностранцу (разумеется, владеющему корейским языком) бросаются в глаза многочисленные плакаты службы безопасности, которые укреплены во всех вагонах метро, на кабинах телефонов-автоматов, на вокзалах, в недорогих гостиницах. Плакаты эти призывают информировать “компетентные органы” обо всех подозрительных и обещают немалое, в десятки тысяч долларов, вознаграждение за своевременную информацию. Об этом же время от времени напоминает и записанный на пленку голос в метро. Безусловно, до определённой степени все эти мероприятия служат пропагандистским целям, однако северная угроза является вполне реальной. Рейды северокорейских разведгрупп (часто со стрельбой), нападения подготовленных на севере террористов на военные и гражданские объекты, постоянная напряженность на недалекой границе – всё это также реалии повседневной жизни современной Южной Кореи.

Среди мер, направленных на обеспечение общественного порядка, некоторое удивление иностранцев вызывал комендантский час, который существовал в Корее на протяжении длительного времени. Впервые комендантский час был введен 29 сентября 1945 г. американскими оккупационными властями. Действовал он тогда с 22:00 до 04:00, однако конкретная продолжительность его впоследствии неоднократно менялась в зависимости от политической ситуации (в отдельные периоды комендантский час начинался в 20:00). Комендантский час просуществовал в Корее до конца восьмидесятых и был отменен только перед Олимпийскими Играми 1988 г. Однако и в начале девяностых въезд в корейские города по вечерам перегораживался специальными барьерами, а части военной полиции выборочно проверяли въезжающие машины. Любой автомобиль, проезжая мимо такой заставы, должен был снизить скорость до 5-10 км/ч и включить освещение салона. Только к середине девяностых все эти строгости были отменены.

Характерной особенностью Кореи является то, что значительная часть рядового и сержантского состава полицейских сил состоит из молодых людей, для которых служба в полиции является формой обязательной срочной воинской службы. В то время как одни призывники направляются в воинские части, другим предстоит провести свою армейскую службу в рядах полиции. Особенно много их в патрульно-постовой службе и в дорожной полиции. Из них же комплектуются части так называемой “боевой полиции”, которая предназначается для борьбы с северокорейскими разведывательно-диверсионными группами. Только офицеры и часть сержантов в корейской полиции являются профессионалами-контрактниками.

Как бы то ни было, но Сеул относится к тем немногим мегаполисам, по улицам которых вполне можно гулять в любое время суток. Худшее, что может случиться с вами – это объяснение с сильно подвыпившим господином средних лет, который, приняв вас за американца, вздумает попрактиковаться в английском языке и заодно высказать все, что он только думает о внешней политике Буша-младшего.

Стой, кто идёт? (Коммендантский час в Корее)

Улицы корейских городов полны людьми и в 10, и в 11 часов вечера. Однако так было далеко не всегда. Еще 20 лет назад жизнь в корейских городах полностью прекращалась незадолго до полуночи. Загулявшие мужики лихорадочно ловили такси и неслись домой, стремясь поспеть туда до 24:00. Иначе было нельзя – в Сеуле и большинстве других городов страны действовал комендантский час.

История комендантского часа в Корее уходит корнями в незапамятные времена. В старой Корее самовольно бродить по ночным улицам было запрещено. Когда этот запрет был введен впервые – неизвестно, но в 1401 году он уже существовал. Каждый вечер, в 10 часов, ударял колокол, который возвещал о начале комендантского часа. Всем прохожим полагалось после этого немедленно отправляться по домам и оставаться там до 4 утра, когда комендантский час прекращал свое действие и движение по городу возобновлялось.

За соблюдением комендантского часа следила городская стража – отдалённые предшественники современной полиции. Если человек покидал свое жилище в неустановленное время, его ждало наказание палками – от 10 до 40 ударов по филейным частям тела. Конкретное количество ударов зависело от того, когда именно был задержан виновный. Закон много мягче относился к тем, кто попался в руки патрулю сразу после начала комендантского часа или же перед самым его окончанием: в конце концов, не успел человек вернуться домой или же, наоборот, очень торопился по срочным утренним делам. Тех же, кого обнаружили на улицах посреди ночи, наказывали строже.

Если в доме происходило какое-то ЧП, и требовалась, например, помощь врача, то все равно следовало сначала обратиться к ближайшему полицейскому посту. Там выдавали временный ночной пропуск. На следующее утро полиция проверяла, насколько уважительными причинами было вызвано подобное обращение.

Комендантский час просуществовал не менее шести столетий и был отменён только в сентябре 1895 года, когда к власти в Корее пришло прояпонское реформаторское правительство. Однако ровно через полвека, в сентябре 1945 года, комендантский час был введен вновь.

Ввели его американские войска, которые в сентябре 1945 года высадились в Корее. На первых порах комендантский час действовал только в Сеуле и Инчхоне, но с началом Корейской войны его распространили на всю страну. После окончания войны комендантский час был сохранён. Официально это объяснялось угрозой со стороны северокорейских агентов и диверсантов. Трудно сомневаться в том, что такая угроза действительно существовала, однако главной причиной всех строгостей была все-таки не она, а желание диктаторских правительств максимально ограничить деятельность оппозиции. Играл комендантский час и символическую роль, постоянно напоминая корейцам, что «враг стоит у ворот столицы». Понятно, что такие напоминания, с одной стороны, повышали народную бдительность, а с другой – позволяли правительству оправдывать репрессии против оппозиционеров.

В разное время продолжительность комендантского часа была разной, но начинался он обычно в полночь и завершался, как и в стародавние времена, в 04:00 утра. На это время въезды в корейские города перегораживались специальными барьерами. Такие же заграждения ставились и на важнейших городских перекрестках. Часовые бдительно проверяли наличие ночных пропусков у водителей редких машин. Разумеется, к полуночи все увеселительные и питейные заведения полагалось закрывать. Некоторым заведениям разрешалось работать всю ночь, но в таком случае их посетители не могли покинуть помещения между 24:00 и 04:00. Расписания поездов и междугородних автобусов также составлялись таким образом, что к месту назначения они прибывали до полуночи, и пассажиры могли добраться до дома перед началом комендантского часа.

Из этого правила существовало несколько исключений. Комендантский час не действовал в новогоднюю ночь и в ночь на Рождество. Он не был введен на территории пров. Чхучхон и в некоторых туристских районах. Наконец, не распространялся комендантский час на грузовики, которые перевозили отправлявшиеся за границу товары (экспорт был слишком важен для корейской экономики).

Комендантский час в Сеуле был отменён в мае 1982 года. В провинции он просуществовал дольше – до самого конца восьмидесятых. Я еще помню те правила, что действовали в начале 1990-х годов. Тогда машина, въезжая в город, должна была в обязательном порядке проехать мимо полицейского поста на минимальной скорости и с включенным в кабине светом. При этом часовые всегда могли остановить вызвавший у них подозрение автомобиль. В последующие времена подобные строгости вводились лишь временно – в тех случаях, когда в районе шла охота за очередной северокорейской разведгруппой.

А так – гуляй хоть всю ночь. Вот и гуляют, конечно…

Корейцы дома и на работе

В поисках своей половины…

Вступление в брак в корейском обществе – это и обязательный, и неизбежный этап в жизни человека. Мужчины или женщины, которые по карьерным или иным соображениям сознательно не вступают в брак, остаются в Корее крайней редкостью. Нечасто встречаются и такие ситуации, когда свадьба откладывается на некое неопределённое будущее. Общественное мнение убеждено, что и мужчина, и женщина должны обязательно найти себе супруга или супругу в течение нескольких лет после того, как они приступили к самостоятельной жизни, и что выбор этот, как правило, делается раз и навсегда (правда, в самые последние годы ситуация быстро меняяется: после 1995 г. развод перестал быть редкостью и в Корее).

По корейским представлениям, первейшим условием вступления в брак для человека является стабильность материального положения. Браки студентов поэтому являются исключительной редкостью, а в некоторых женских университетах они даже формально запрещены. Мужчина, собравшийся жениться, должен уже устроиться на постоянную работу, иметь стабильное место, возможно, и не очень хорошо оплачиваемое, но с перспективами постепенного служебного роста. Женщина к этому времени также должна получить то образование, которое принято иметь в её окружении.

Если речь идёт о корейском “среднем классе”, для членов которого сейчас почти обязательным стал университетский диплом, то обычным возрастом вступления в брак считаются 24-26 лет для женщин и 25-29 лет для мужчин. Если человек не создал семьи в течение нескольких лет по истечении общепринятого срока, то такая ситуация воспринимается окружающими как совершенно ненормальная, и даже как основание для паники (“подумать только: ему 31 год – а жены всё нет! жизнь идёт под откос!”). Родственники, друзья, сослуживцы и начальники такого кандидата в “старые холостяки” (или “старые девы”) начинают проявлять растущую обеспокоенность. Обычно эта обеспокоенность носит вполне конкретный характер и выражается в активных поисках подходящей для такого человека “партии”. В результате в Корее почти невозможно встретить неженатых мужчин старше 30-32 или незамужних женщин старше 28-30 лет.

Традиционное корейское общество почти не знало браков по любви: вопросы заключения брака решались родителями единолично – детей ни о чём особо не спрашивали. Не возбранялось прибегать и к помощи профессиональных брачных посредников. Их можно

было бы назвать свахами, если бы не то обстоятельство, что женщин среди них в те времена было весьма и весьма мало.

Старые традиции заключения браков и старый подход к семье довольно долго сохранялись почти в прежнем виде, и перемены в этой области начались сравнительно недавно. В последние годы молодые люди стали всё чаще брать на себя инициативу в заключении браков, однако и в наши дни в большинстве случаев будущих супругов знакомят друг с другом посредники, в роли которых могут выступать как профессиональные свахи (теперь и в Корее это – женская профессия), так и, гораздо чаще, друзья или родители. Порою посредниками могут быть и начальники молодых людей. Так, хорошо мне известную семейную пару – молодых университетских преподавателей – сосватали друг другу их научные руководители. В фирмах решение семейных проблем сотрудников, особенно тех, которые уже перешли общепринятый брачный возраст, часто берёт на себя их начальство.

По данным опроса, проведённого в 1991 г., даже среди корейцев с высшим образованием только 35% нашли будущую жену или мужа сами, а остальные же остановились на подобранном для них кандидате. Среди людей с начальным образованием доля самостоятельных браков ещё ниже, всего лишь 20%.

Я могу и заблуждаться, но мне кажется, что для корейцев и, особенно, для кореянок, характерен весьма прагматичный подход к подбору будущего супруга. Чувствам не придаётся особого значения, ибо, как заметила одна моя знакомая: “И та женщина, что вышла замуж по любви, и та, что вышла замуж по расчёту, через три или четыре года имеют одинаковые отношения со своими мужьями. Разница лишь в том, что та, что хорошенько подумала, обычно может ходить в лучшие универмаги, чем та, которая пошла на поводу у своих эмоций”. Подобная позиция, какой бы странной и даже циничной не казалась она российскому читателю, вполне понятна. Не следует забывать, что речь идёт об обществе, в котором женщина в целом пока не имеет возможности не только сделать карьеру, но, зачастую, даже и просто зарабатывать себе на жизнь. Выбирая мужа, кореянка выбирает не только человека, с которым ей предстоит жить до самой смерти, но и кормильца, материальные успехи и общественное положение которого будут и её успехами, её положением. Таким образом, выбор мужа – самое важное решение в жизни, и ошибка в этом ответственном деле может иметь катастрофические последствия. Отсюда – и тщательное отношение к подбору супруга, тот рационалистичный подход, при котором такое понятие как “любовь”, не играет особо серьёзной роли, а куда больше внимания уделяется происхождению, здоровью, перспективам карьеры. Именно эта психологическая установка вкупе с вековыми традициями позволяет существовать институту брачных посредников.

Вообще замечание о том, что “любовь слепа” и уже в силу этого не должна приниматься всерьёз при решении такого важного вопроса, как вступление в брак, можно услышать в Корее часто. Вот что, например, говорит по этому поводу одно из корейских руководств по этикету: “Говорят, что любовь слепа. Когда мужчина и женщина любят друг друга, они в состоянии замечать у своего возлюбленного только хорошие черты, и, наоборот, не видеть недостатков, так что тем людям, которые ищут своего супруга, руководствуясь лишь чувствами, легко ошибиться. Поэтому желательно сначала встретиться с рекомендованным друзьями или родственниками вероятным женихом или невестой, познакомиться, спокойно всё обдумать и принять решение. Организацию подобных встреч берёт на себя посредник”. Подтекст этих рассуждений вполне ясен: брак по любви является сомнительной затеей, чуть ли не авантюрой, в то время как брак по расчёту, в особенности заключённый при помощи родителей или родственников – это солидное и разумное предприятие.

После того, как родители, посредники или друзья подобрали потенциального жениха или невесту, организуется первая встреча кандидатов в супруги. Встречи эти бывают двух типов. Один из них – более традиционный, формализованный и, если можно так выразиться, “серьёзный” – имеет место в тех случаях, когда в роли посредников выступают родители или начальство, а другой – более упрощённый – в тех случаях, когда потенциальных супругов знакомят их друзья или сослуживцы. Второй вариант в Корее называют забавным гибридным словечком китайско-английского происхождения – “согэтхин”. Оно представляет из себя сочетание издавна укоренившегося в корейском языке китайского слова “согэ” – “представление, рекомендация” и английского окончания ing, которое попало туда из слова meeting – “встреча”.

При более формализированном варианте встреча проходит либо в доме посредника, либо в доме потенциальной невесты, либо, чаще всего, в каком-нибудь ресторане. Стороны встречаются, обмениваются информацией и приглядываются друг к другу.

Перед принятием окончательного решения иногда принято обмениваться подготовленными по всем правилам и официально заверенными медицинскими справками о состоянии здоровья потенциального супруга и супруги (вообще, для корейской культуры характерно очень большое внимание, которое уделяется здоровью будущего мужа или жены). Кроме того, во многих случаях по-прежнему практикуется также предоставление выписок из родословных книг чокпо, которые свидетельствуют о большей или меньшей знатности рода (увы, хорошо известно, что эти книги на 90-95% – фальсификация). Наконец, перед помолвкой зачастую наводятся последние справки о вероятном супруге, в том числе и по месту работы или учёбы. Как отмечает всё то же пособие по правилам хорошего тона: “Нет ничего плохого в том, если родители сходят в ту компанию, где работает их будущий зять, и спросят там о его отношении к службе, о его зарплате, о его видах на будущее”.

Пока идут эти предварительные переговоры на “высшем семейном уровне”, у самих молодых есть время немного пообщаться друг с другом и окончательно определиться. После первой встречи кандидаты в супруги встречаются ещё несколько раз, вместе ходят по городу, разговаривают и, конечно, приглядываются друг к другу. Однако вскоре приходит время решать. Разумеется, в зависимости от ситуации и количество встреч будущих супругов, и время, которое им необходимо для того, чтобы принять решение, могут существенно отличаться. Иногда всё может произойти очень быстро. Так, я знаю молодую пару, встреча которых друг с другом на их собственной свадьбе была всего лишь… шестой с момента их знакомства, организованного родителями. В целом же некоторое представление о ситуации дают данные корейских социологов, в соответствии с которыми средняя продолжительность ухаживания (от первой встречи до свадьбы) при браке, заключённом при помощи посредника, равнялась 7,3 месяца, в то время как при браке по инициативе самих молодых она была много больше и составляла 24 месяца.

“Согэтхин”, как уже говорилось выше, представляет из себя менее формальное мероприятие и организуется не родителями или старшими, а друзьями кандидатов в супруги. Проводится такая встреча чаще всего в кафе или в ресторане. Рекомендатель обычно представляет молодых людей друг другу и удаляется. После более или менее продолжительной беседы молодые люди прощаются. При этом мужчина, если он хочет продолжить знакомство, должен сам предложить “встретиться ещё раз”. Если его новая знакомая соглашается, то за этим следует ещё несколько встреч, и дальше ситуация развивается примерно так же, как и при знакомстве, организованном родителями.

Далеко не каждое организованное посредниками знакомство оканчивается браком. Скорее наоборот: в большинстве случаев молодые люди, встретившись несколько раз, приходят к выводу, что они совсем не хотят провести всю жизнь в общении друг с другом. После этого их встречи прекращаются, и они продолжают поиски “спутника жизни” дальше. Несколько отказов даже найденным родителями кандидатам не считается чем-то предосудительным, хотя слишком уж большая привередливость и репутация “разборчивой невесты” или “разборчивого жениха” не красит молодых людей в глазах родителей и окружающих.

Свадьбы

Современная корейская свадьба не похожа ни на старинный свадебный обряд, ни на свадьбу западную. Новые свадебные традиции сложились совсем недавно, в пятидесятые годы, но следуют им в Корее все. Об этих традициях и пойдёт сейчас рассказ.

С 1960-х гг. главным, хотя и не единственным, местом проведения свадебного обряда стали “залы ритуалов” – “есикчжан”. Несмотря на столь неопределённое название, в этих заведениях проводятся не “ритуалы” вообще, а именно свадьбы. Довольно часто свадьба отмечается в ресторане, в зале которого и проводятся все необходимые обряды (точно такие же, как и в “есикчжане”). Некоторые семьи предпочитают проводить весь праздник дома, но таких сейчас сравнительно немного.

В старые времена очень большое значение придавалось выбору благоприятного для свадебных торжеств дня и даже часа. Этот выбор осуществлялся после консультаций с профессиональным гадателем. В целом этот обычай жив и в наши дни, хотя теперь с гадателем чаще советуются о выборе только дня (но не часа) свадьбы. Определяют день по старинному лунному календарю, а не по принятому сейчас в Южной Корее западному (солнечному). Крайне неблагоприятным для свадеб считается високосный месяц, который время от времени вставляется в дальневосточный лунно-солнечный календарь. Во время этого месяца количество заказов в “есикчжанах” сокращается во много раз. Так, в 1995 г. в високосный месяц, пришедшийся тогда на октябрь, количество заказов в одном из самых знаменитых “есикчжанов” города Кванджу снизилось по сравнению с обычным октябрём примерно в 15 раз.

Свадьбу обычно назначают на дневное время, причём большинство стремится, чтобы она состоялась в воскресенье или во вторую половину дня в субботу, то есть в нерабочее время, когда на празднество могут придти все приглашённые. Некоторые свадьбы происходят и в обычные рабочие дни, но это бывает довольно редко. Поэтому министерство социального обеспечения в 1996 г. снизило цены за пользование “есикчжанами” в будние дни на 50%. Эти цены, как и многие другие, в Корее жёстко контролируются государством.

Перед свадьбой невеста посещает парикмахерскую (весьма недешёвое мероприятие) и одевает свадебное платье. С 1950-х гг. в Корее вошли в моду и стали почти обязательной частью свадебного ритуала (в том числе и нецерковного) роскошные белые платья, почти не отличимые от западных образцов. Большинство невест шьёт платье заново. Жених на свадьбе обычно бывает одет в дорогой костюм западного образца, иногда – даже во фрак. Фрак, как вещь дорогую, но в обычной жизни не нужную, почти никогда не покупают, а берут напрокат на время свадьбы, а вот костюм по такому случаю могут и приобрести.

Незадолго до назначенного времени бракосочетания в “есикчжан” начинают прибывать гости. Для невесты и её ближайших подруг существует специальная “комната ожидания”, прочие гостьи сразу же по прибытии проходят внутрь, в то время как мужчины ждут начала церемонии непосредственно у входа, обмениваясь приветствиями. Там же находятся родители жениха и невесты, которые также приветствуют прибывающих гостей.

Корейские свадьбы отличаются исключительной многолюдностью. На бракосочетание принято приглашать родственников, в том числе и весьма далёких, сослуживцев, бывших соучеников, так что обычно на свадьбе бывает несколько сотен, а в отдельных случаях – и несколько тысяч гостей. Самая многолюдная свадьба, о которой я слышал, состоялась осенью 1994 г. Это была свадьба дочери одного из руководителей правящей партии, и на ней присутствовало более 3 тысяч гостей. Разумеется, эта свадьба проходила в самом фешенебельном из сеульских “есикчжанов” в столичном аэровокзале.

Свадьба – весьма накладное мероприятие, однако она обходится всё-таки дешевле, чем может показаться на первый взгляд. Уменьшить бремя расходов помогает обычай, который предписывает всем приглашённым приносить на свадьбу конверты с деньгами, которые в качестве подарков и вручаются молодым. Привычных нам “вещевых” подарков на корейских свадьбах почти не вручают. Суммы, которые дарятся таким образом, могут быть самыми разными, но в большинстве случаев в конверте находится несколько десятков тысяч вон (10 тысяч вон – примерно 8 долларов). Сразу же по прибытии в “есикчжан” гости кладут на установленный у входа в зал поднос конверты с деньгами и расписываются в специальном списке. По традиции все конверты обязательно надписываются, так что хозяева всегда знают, насколько щедрым оказался тот или иной гость.

Примерно за полчаса или час до церемонии появляются молодые. Сначала невеста проходит в “комнату ожидания”, где приводит себя в порядок. Зачастую ещё до прихода в “есикчжан” молодые в полном парадном облачении отправляются в какой-нибудь из немногочисленных городских парков, чтобы сделать там фотографии на открытом воздухе. Вообще говоря, во время свадьбы молодые фотографируются постоянно, а роскошно оформленный свадебный альбом есть в любом корейском доме. В последние годы наряду с фотографами во время свадеб стали часто приглашать и видеооператоров. И фотографы, и видеооператоры снимают все сколь -либо значимые моменты свадебного ритуала.

За несколько минут до начала церемонии гости проходят в зал и рассаживаются на стульях. Приглашённые со стороны жениха садятся по левую (если стоять спиной к двери) сторону от прохода, а те, кого пригласила семья невесты – по правую. После этого начинается собственно бракосочетание. Первыми в зал входят мать жениха и мать невесты. Они подходят к находящемуся в дальнем конце {с. 141 – c.142} зала возвышению, на котором, собственно, и будет проходить весь ритуал, и зажигают установленные там свечи. После этого они кланяются друг другу и гостям и садятся на свои почётные места в первом ряду.

Далее в зал входит жених. За ним появляется невеста, которую ведёт за руку отец или, если его нет, то кто-нибудь из её старших родственников-мужчин. Невеста в сопровождении отца подходит к жениху, после чего жених приветствует своего будущего тестя и берёт невесту за руку. В это время звучит музыка – не привычный нам “Свадебный марш” Мендельсона, а другой “Свадебный марш” – Вагнера (кстати сказать, мелодия малоизвестная за пределами Кореи). В соответствии со старинными традициями, перешедшими и в современный ритуал, невеста, проходя через зал, не должна поднимать глаз. Идёт по залу она с низко склонённой головой и опущенными долу глазами, всем своим видом изображая кротость, которая в стародавние конфуцианские времена считалась главнейшим достоинством корейской женщины.

После этого к молодым подходит распорядитель ритуала – фигура, играющая весьма важную роль в свадебном обряде. На эту роль принято приглашать какого-нибудь уважаемого человека, занимающего заметное положение в обществе. В роли распорядителя ритуала может выступать крупный бизнесмен, чиновник, политический деятель, университетский профессор и т.д. Обычно семьи молодых стремятся пригласить на эту роль самого высокопоставленного и самого влиятельного из своих знакомых. Кроме него, в свадебном обряде принимает участие и ведущий, который должен представлять основных действующих лиц, отдавать необходимые распоряжения. Ведущим обычно становится кто- либо из друзей жениха.

После того, как жених и невеста поднимаются на невысокий подиум в конце зала, распорядитель ритуала обращается к ним и к присутствующим с короткой речью, которая обычно длится около 5 минут. Именно эта речь и считается кульминационным моментом официальной части торжества. Сначала распорядитель ритуала предлагает молодым дать клятву в том что они готовы прожить жизнь в любви и согласии. Молодые выражают своё согласие коротким односложным “Е” (“Да”). После этого распорядитель торжественно провозглашает их мужем и женой. В оставшейся части речи распорядитель хвалит молодых, рассказывает о достоинствах жениха и невесты, желает им счастья в начинающейся семейной жизни.

После этого приходит время для приветствий. Сначала молодые, встав рядом друг с другом, глубоким поклоном приветствуют родителей невесты, потом – родителей жениха, и, наконец, – всех гостей. После этого молодые вместе выходят из зала (на этот раз под звуки хорошо знакомого русским “Свадебного марша” Мендельсона). На этом основная часть церемонии бракосочетания, которая длится, таким образом, не более получаса, заканчивается. У выхода из зала опять начинается фотографирование. Первая фотография делается вместе с распорядителем ритуала, вторая – вместе с родителями, дальнейшие – вместе с родственниками, сослуживцами и соучениками.

После завершения официальной части все гости отправляются на торжественный обед, который может проводиться либо в банкетном ресторане при “есикчжане”, либо же где- нибудь поблизости. Однако молодые не присутствуют на банкете. После его начала они отправляются в специальную комнату “пхйебэксиль”, в которой молодые приветствуют родителей и родственников мужа, специально собравшихся там. Для этого обряда и невеста, и жених снимают свой западный наряд и переодеваются в традиционное корейское свадебное платье. В комнате устанавливается также столик с угощением, обязательным элементом которого являются плоды жужуба (ююбы).

Невеста и жених по очереди в порядке старшинства подходят к каждому из родственников и, совершив перед ним ритуальный поклон, преподносят ему чарку спиртного. Начинается приветствие с родителей жениха, перед которыми положено совершить два земных поклона и один поясной поклон. Прочих старших родственников приветствуют одним земным поклоном и одним поясным.

В ответ каждый из тех, кого невеста приветствовала таким образом, вручает ей деньги, которые молодые потом берут с собой в свадебное путешествие. По- прежнему распространён старый обычай, когда в юбку новобрачной её свекр и свекровь бросают жужуб, символизирующий мужское потомство, выражая ей таким образом пожелание иметь больше сыновей. Часто встречается на свадьбах и другой обычай, основывающийся на той же символике: жених кладёт в рот невесте плод жужуба, а потом они вместе выпивают по чарке.

После встречи с родственниками мужа молодые обычно направляются в банкетный зал, где приветствуют гостей. Сразу же после свадьбы молодые отправляются в свадебное путешествие.

Так начинается совместная жизнь…

Мальчик или девочка?

Наверное, с незапамятных времён у большинства народов будущие родители надеялись на то, что у них появится сын. Конечно, и рождение дочери обычно приносило родителям немало радости, но, чтобы там не говорили, предпочтение сыновьям отдавалось везде или почти везде. Феминистки часто говорят, что дело тут в патриархальной идеологии. Скорее всего, они правы, но факт остаётся фактом: в большинстве стран мира сыновей предпочитали дочерям.

В Корее, как и в других странах Дальнего Востока, это предпочтение было особенно сильным. Дело тут не только в том, что именно сыновья брали на себя основную тяжесть заботы о родителях в старости. Огромную роль в отношении к сыновьям играло конфуцианство – главная идеология стран Восточной Азии, в том числе и Кореи. В соответствии с конфуцианскими предписаниями только сыновья (а также внуки и вообще потомки по прямой мужской линии) могли совершать жертвоприношения перед поминальными табличками предков. Без этих жертвоприношений, думали в старину корейцы, души предков будут обречены в загробном мире на голод и нищету. Если у семейной четы не было сыновей, то в старые времена её будущее выглядело мрачным. Во-первых, такую пару ждала тяжёлая старость, ведь замужние дочери редко могли оказать своим родителям сколь- либо существенную материальную помощь. Во-вторых, и они сами, и все окружающие были уверены, что после смерти души не оставивших прямых мужских потомков людей будут обречены на вечные скитания по мрачным просторам загробного мира. Более того, столь же бесприютными становились и души тех их предков (порою – очень далёких), у которых не оставалось прямого мужского потомства.

Сейчас, как показывают опросы общественного мнения, во многих развитых странах родители стали отдавать предпочтение дочерям. Однако в Корее древние обычаи не изменились. За многие века господства конфуцианства особое отношение к сыновьям вошло в плоть и кровь корейцев, стало неотъемлемой частью их культуры. Старые поверья сейчас уже забыты, однако крайне серьёзное отношение к продолжению рода по-прежнему характерно для Кореи. Впрочем, дело не только в суевериях и традициях. Есть и вполне материальные причины, которые заставляют корейцев предпочитать сыновей дочерям. Во- первых, Корея отличается от других экономически развитых стран тем, что в ней практически отсутствует система социального обеспечения. Основную часть заботы о престарелых и больных берут на себя их семьи. Однако семья – это, в первую очередь, сыновья. Дочь, выйдя замуж, становится тем самым “отрезанным ломтем”, о котором идёт речь в русской поговорке. Даже когда она хотела бы ухаживать за своими престарелыми родителями, это не всегда возможно: её главная задача – помогать мужу в заботах о его, мужа, родителях. Да и своих денег у дочерей не очень-то много. Большинство (54%) кореянок – домохозяйки, которые не получают вообще ничего, да и тем, кто работает, редко удаётся зарабатывать приличные деньги, ведь зарплата у женщин в Корее в среднем в полтора раза меньше, чем у мужчин.

Итак, пристрастие корейцев (и других народов Восточной Азии) к сыновьям – явление не новое и, в общем, не очень изменившееся с годами. Однако развитие современной технологии в условиях сохранения старого подхода к семье неожиданно принесло новую угрозу. В последнее десятилетие корейское правительство не на шутку встревожено появлением дешёвых и надёжных способов определения пола ребёнка на ранних стадиях беременности. Если родители смогут заранее узнать, какого пола их будущее чадо, то ясно, что матери, беременные девочками, будут чаще совершать аборты, а это неизбежно приведёт к демографическому дисбалансу.

В конце восьмидесятых годов стало ясно, что это – не пустые страхи. Именно тогда корейские демографы, а за ними – и политики забили тревогу: в стране стал быстро расти разрыв между численностью новорождённых мальчиков и новорождённых девочек. В 1989 году, например, среди первых рождений на каждые 100 девочек приходилось 107 мальчиков. Пропорция эта близка к естественной (примерно 100 к 105), но вот среди вторых рождений соотношение было уже 100 к 112, среди третьих – 100 к 189 и среди четвёртых – 100 к 210(!). Таким образом, родители достаточно спокойно относились к тому, что их первый ребёнок – девочка, но вот появление второй или, тем более, третьей дочери в семье рассматривалось ими как нежелательное событие, и они стали принимать меры к тому, чтобы на свет появился именно сын.

Именно в олимпийском 1988 г. дисбаланс впервые достиг заметных пропорций. Это вызвано было ещё одним забавным обстоятельством: в соответствии с древнекитайским календарем, который в России почему-то именуют “восточным”, 1988 г. был годом дракона. Старинные поверья утверждали, что женщины, рождённые в год дракона, становятся плохими жёнами, и у них действительно бывают проблемы с созданием семьи: желающих жениться на женщине-”драконе” не так уж и много, ведь традиционную астрологию многие по- прежнему воспринимают вполне всерьёз. Поэтому в “год дракона”, многие женщины, узнав, что они беременны девочками, предпочли сделать аборт.

В 1990 г. разрыв между численностью мальчиков и девочек среди новорождённых в целом достиг рекордной величины: 116:100. В некоторых же районах, например, в известном своими патриархальными, ультратрадиционными нравами городе Тэгу, этот разрыв был ещё больше. Так, в 1988 г. в Тэгу на каждые 100 новорождённых девочек приходилось 136 (!) мальчиков. Вообще, именно в более консервативных провинциях южной части страны разрыв между количеством мальчиков и девочек особенно велик.

Понятно, что все эти тенденции вызвали немалое беспокойство у властей. Проведённые тогда социологами исследования показали, что корейцы, если бы им предоставили полную свободу в выборе пола ребёнка, рожали бы сыновей примерно в полтора раза чаще, чем дочерей. Это означает, что Корея через несколько десятилетий превратилась бы в страну, где мужчин почти в полтора раза больше, чем женщин!

Стремясь не допустить возникновения такой демографической ситуации, корейские власти решили принять меры. В мае 1994 года Министерство здравоохранения категорически запретило врачам выяснять половую принадлежность эмбриона. Врач, нарушивший этот запрет, лишается лицензии на 12 месяцев. Это – весьма серьёзное наказание, ведь врачи в Корее, как и в большинстве развитых капиталистических стран, получают очень большие зарплаты и в своём большинстве являются весьма обеспеченными людьми. Повторное нарушение запрета ведёт к пожизненному лишению права заниматься медицинской практикой. Вдобавок, средства массовой информации развернули довольно активную пропагандистскую кампанию, доказывая, что дочери ничем, дескать, не хуже сыновей (а если хорошенько подумать, то даже в чём-то и лучше!).

Меры эти оказались успешными – даже более успешными, чем надеялись сами их инициаторы. Впрочем, немалую роль сыграл тут и распад традиционных патриархальных представлений, который в 1990-е годы шёл в Корее особенно быстро. После 1995 г. разрыв стал заметно снижаться. В 1995 г. в Корее на 100 новорождённых девочек пришлось 113,3 мальчиков. Когда же были подведены демографические итоги 1997 г., то многие в Корее вздохнули с облегчением: в 1997 г. на каждых 100 родившихся девочек пришлось 108,4 мальчика. Примерно эта пропорция существовала и в последующие годы (в 2000 г., например, 109,6:100). Это ещё не совсем нормальное соотношение (оно, напоминаю, составляет 105 мальчиков на 100 девочек), но всё-таки достаточно близко к нему.

Однако по-прежнему немалый дисбаланс сохраняется в более традиционных районах, на крайнем юге полуострова. В том же патриархальном Тэгу, например, на 100 родившихся девочек в 1997 г. пришлось 112 мальчиков. Вдобавок, надо помнить, что на практике все эти ограничения затрагивают по преимуществу семьи, относящиеся к бедным и средним слоям. Богачи имеют возможность обойти запреты, слетав, например, в одну из стран, где определение пола ребёнка никак не ограничивается, или же найдя сговорчивого доктора, который, получив весьма приличную компенсацию за риск, согласится на время забыть о суровых министерских инструкциях. Некоторые факты говорят о том, что таких сговорчивых врачей в Корее немало. Как иначе объяснить, например, тот факт, что, по сообщению еженедельника “Сиса чжорналь”, в одной из дорогих частных клиник в пригородах Сеула на каждые 100 новорождённых девочек в 1997 году приходилось 130 новорождённых мальчиков? Конечно, принцип “не пойман – не вор” никто не отменял, однако значение этих цифр всем понятно.

Таким образом, можно сказать, что ситуация находится под контролем, но проблема в целом отнюдь не решена. Чем грозит демографический кризис в перспективе? Даже если соотношение мальчиков и девочек сохранится не нынешнем уровне, корейское общество через одно-два десятилетия приобретёт уникальные черты. Подобный дисбаланс, правда, существует и в некоторых других государствах Восточной Азии, а также в мусульманских странах, однако нигде он не достигает таких размеров, как в Корее. Уже сейчас ясно, что в 2010 г., когда вырастут дети, рождённые в начале девяностых, в Корее среди вступающих в брачный возраст молодых людей на каждые 100 невест будет приходиться 123 жениха. К каким последствиям это приведёт? Спекуляции на эту тему часто появляются на страницах корейской печати. Специалисты предрекают рост сексуальных преступлений всех видов, гомосексуализма и проституции. Вероятен и “импорт невест” (скорее всего, как отмечают газеты, из Китая, откуда уже сейчас некоторые корейцы “ввозят” себе жён). Впрочем, не все последствия возникающего дисбаланса будут негативными. Например, отмечается, что редкость и, соответственно, исключительная “ценность” жён может привести к изменениям в семейных отношениях, и, возможно, сделает корейцев более заботливыми и внимательными мужьями. Что ж, поживём – увидим…

140 тысяч приёмных детей

Вот уже много лет, как я преподаю корейский язык и историю в Австралийском Национальном Университете – и время от времени среди моих студенток попадаются девушки с корейской внешностью, но вполне западными именами и фамилиями, не знающие, вдобавок, по-корейски не слова. Это – приёмные дети австралийских семей. На протяжении многих десятилетий Корея служила одним из главных “поставщиков” приёмных детей – роль, которая только в последние годы перешла к Китаю, России и странам СНГ.

История усыновления корейских сирот и “отказников” (то есть детей, брошенных своими родителями) началась в декабре 1954 года. Именно тогда состоятельная американская чета

  • Гарри Холт и его жена Берта – случайно увидели киножурнал, посвящённый страданиям корейских сирот, которые потеряли родителей в годы Корейской войны. К тому времени Холт сделал немалое состояние на торговле лесом, но начинали свою с Бертой жизнь они простыми фермерами – и хорошо помнили лихие времена Великой Депрессии. Выйдя из кинотеатра супруги приняли решение, которое во многом определило их дальнейшую жизнь: они договорились взять на воспитание корейских детей. Холт отправился в Корею, чтобы вернуться оттуда с восемью малышами, которые и стали новым поколением семьи Холтов. Энергия и связи Холта помогли ему провести через Конгресс и ряд законодательных актов, которые составили основу последущих программ усыносления иностранных малышей.

С поступка Холтов, о котором тогда много писали и говорили, по сути, и началась история международного усыновления и удочерения в США – и на протяжении десятилетий большинство “импортных” приёмных детей прибывало в США именно из Кореи. На протяжении 1950-2000 годов примерно 140 тысяч корейских малышей (в основном девочек) нашли новую семью за рубежом. Около 100 тысяч их них оказались в США, а остальные 40 тысяч – в странах Западной Европы, Австралии и Канаде. Любопытно, кстати, что дети Холтов и поныне возгавляют крупнейшую в США юридически- консультационную фирму, занимающуюся вопросами международного усыновления.

Чем была вызвана особая роль, которую Корея так долго играла в международном усыновлении? Во-первых, Корейской войной и её последствиями. Корейская война привела к гибели сотен тысяч людей и к появлению множества сирот. В то же самое время, в корейском обществе никогда не было традиций усыновления – слишком уж ценилось в нём кровное родство. Если бездетная пара и усыновляла ребёнка, то она всегда выбирала его среди своих родственников (благо, в те многодетные времена детей у родственников было немало). Кроме того, корейцы брали приёмных детей, как правило, для того, чтобы не допустить прекращения прямой линии своего рода. Это означало, что усыновлялись исключительно мальчики, которые только и могли продолжать линию рода. Поэтому те из военных сирот, которые потеряли связь со своими кланами, были обречены на жизнь в сиротских приютах – особенно если они были девочками.

Кроме того, присутствие в стране иностранных войск неизбежно вело к появлению многочисленных детей смешанного происхождения. Эти дети-метисы в тогдашнем корейском обществе неизбежно становились париями – во многом потому, что их по определению считали детьми проституток. У них не было шанса получить образование, найти приличную работу, над ними насмехались соседи, их преследовали и били сверстники. Именно такие дети смешанного происхождения и составляли основную массу тех ребят, которые в 1950-е годы были усыновлены и удочерены западными парами.

В 1960-е и 1970-е годы доля смешанных детей резко снизилась. В это время более половины малышей, отправленных в США и иные страны на усыновление, составляли дети, рождённые вне брака. В те времена нравы в Корее были суровыми, и внебрачная беременность считалась несмываемым позором, который перечёркивал для женщины все надежды на нормальный брак и, вообще говоря, на нормальную жизнь как таковую. Многие незамужние кореянки, случайно забеременев, старались уехать подальше от знакомых и родных, тайно родить ребёнка – и отдать его на усыновление. Так как “чужую кровь” (вдобавок, от “гулящей”) корейцы тогда – да, в общем, и сейчас – не стали бы усыновлять ни под каким видом, единственным выходом для назадачливых мамаш было зарубежное усыновление. Во многих случаях мать-одиночка договаривалась с будущими приёмными родителями своего ребёнка заранее, ещё на ранних стадиях беременности.

С точки зрения властей, готовность иностранцев становиться приёмными родителями нежеланных корейских малышей была даром небесным – она позволяла разгружать корейские сиротские приюты и отделываться от детей, которые в будущем сами часто становились бы источником разнообразных проблем (известно, что дорога от приюта до тюрьмы коротка всегда и везде). Своего пика “индустрия усыновления” достигла в 1985 году, когда зарубежными родителями было усыновлено 8.837 маленьких корейцев. После этого усыновление пошло на спад и в последние годы к иностранным приёмным родителям отправляется не более двух тысяч детей ежегодно.

Главной причиной перемен была кампания, которую развернули против усыновления как корейские левые, так и корейские националисты. Тон и аргументы этой кампании хорошо знакомы тем, кто время от времени читает нынешние публикации наших национально­патриотических изданий на темы усыновления российских детей иностранцами. Призывы к “сохранению генофонда” сочетались со страшилками, в которых рассказывалось о страданиях усыновлённых иностранцами детей и о тех издевательствах, которым их якобы подвергают злобные зарубежники. Спору нет, подобные случаи и с корейскими, и с российскими приёмными детьми действительно происходят – однако куда вероятнее, что в детдоме ребёнок столкнется с несравнимо худшим обращением, а уж о перспективах его образования и будущего не приходится и говорить.

Чтобы представить, насколько строг в действительности отбор кандидатов в приёмные родители, коротко опишу правила отбора, действующие в настоящее время. Усыновить корейского ребёнка имеет право американская семейная пара, в возрасте до 45 лет, состоящая в официально зарегистрированном браке не менее 3 лет. Доход её должен быть не менее 25 тысяч долларов в год, и она не может иметь более четырёх детей. Ни один из супругов не может иметь более одного развода в прошлом. И, наконец, самое интересное: ни один из кандидатов в приёмные родители не может иметь вес, превышающий медицинскую норму более чем на 30%!

Как бы то ни было, под давлением националистов правительство решило постепенно ограничивать масштабы усыновления и ввело соответствующие квоты, которые каждый год снижаются на 3-5%. Во многом правительство надеялось и на то, что сами корейцы также изменят своё былое негативное отношение к усыновлению “посторонних”. Отчасти это и произошло – но только отчасти. По состоянию на 2002 год, в корейских приютах содержалось 28 тысяч детей. За год корейцами усыновляется примерно тысяча детей, и ещё две тысячи отправляются за рубеж. А что же до остальных 25 тысяч? Они остаются в приютах – к великой радости националистов (и только их одних)…

Иногда судьбы приёмных детей привлекают внимание корейской прессы. Лет воесемь назад корейская печать искала родственников мальчика, который был усыновлён американской четой в самом начале 1970-х годов. Мальчик вырос, окончил военно­воздушное училище, стал лётчиком – и заболел редкой болезнью, которая требовала пересадки костного мозга. Взять мозг для пересадки следовало только у ближайших родственников. Искали родственников буквально всей Кореей – и нашли. При этом многие в Корее были поражены тем, как относились к больному его приёмные родители. То, что они увидели, опровергало националистическую и левую пропаганду, которая к тому времени успела сформировать в умах большинства корейцев негативный образ западных приёмных родителей корейских сирот.

В мае прошлого года корейские газеты писали о Сюзане Суффорд, молодой американской скрипачке и победительнице конкурса красоты в её родном штате Пенсильвания. Сюзана родилась в Корее в 1975 г. Мать её забеременела вне брака, и была вынуждена отказаться от ребёнка. Сюзану (Сон Ми-хва) удочерила зажиточная американская семья из Песильвании, и только в 1998 г. она впервые встретилась со своими “биологическими родителями”. Уже после того, как маленькую Ми-хва отдали в приют, её родители поженились.

В то же время, жизнь приёмных детей не всегда была безоблачной. Большинство из них оказалось в небольших городках с исключительно белым населением. Часто они сталкивались с расизмом в той или иной форме. Как ни парадоксально, многих из приёмных детей раздражает то обстоятельство, что в школе от них ожидается типично “азиатское” поведение. Иными словами, учителя рассчитывают, что они будут отличниками, особенно – по математике и физике, как и “полагается” корейцам. Разумеется, приёмные дети, вырастая в обычных (пусть и зажиточных) американских семьях, не могли унаследовать корейского трепетного отношения к образованию – ведь оно, в конце концов, является частью культуры, а не генотипа! Поэтому жалобы на завышенные ожидания учителей встречаются в рассказах приёмных детей на удивление часто.

140 тысяч приёмных корейских детей – немалое количество. В своём большинстве они выросли вполне обычными американцами, шведами, новозеландцами, которые не слишком интересуются корейскими корнями. Однако некоторая их часть в последнее десятилетие пытается восстановить свои связи с Кореей, а зачастую – даже найти своих родителей и родственников. Возникли специальные ассоциации корейских приёмных детей, которые получают от корейского правительства субсидии и пытаются – с переменным успехом – обучать своих членов корейскому языку и корейской культуре. Поскольку большинство приёмных детей оказалось в богатых и влиятельных семьях, многие из бывших сирот унаследовали заметные позиции в западном истэблишменте, так что их “патриотическое воспитание” может принести – и уже приносит – Корее немалые политические и экономические дивиденды. Но об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз…

Корейцы и образование

Одной из самых главных особенностей Кореи и корейского общества является культ образования. Не то, чтобы это совсем уж специфически корейское явление. Похожее отношение к образованию существует на всём Дальнем Востоке – и в Японии, и в Китае, и во Вьетнаме, хотя, впрочем, в тех странах, где у власти долго находятся коммунистические партии, оно не так ярко выражено. Не случайно, что в ведущих западных (в первую очередь – американских) университетах на естественнонаучных факультетах сейчас почти не увидишь белых лиц – всё сплошь китайцы, корейцы и вьетнамцы (японцев мало, они в основном у себя дома учатся, а на Запад едут уже в аспирантуру). Иногда – это недавние иммигранты, чаще – дети иммигрантов или студенты, приехавшие туда учиться. Помню, как я сам наблюдал эту картину сначала в Америке – в Гонолулу, в Гавайском университете, а потом и в Канберре, в Австралийском Государственном университете.

Кстати, почему в англоязычных странах наибольшей популярностью среди восточноазиатской эмиграции пользуются именно естественнонаучные факультеты? Ответ прост: там работать надо много, а типичный коренной американский школьник работать-то головой и до одурения сидеть над учебниками, в общем-то, не приучен, он ведь в школе больше спортом занимается да романы крутит. Есть, конечно, и исключения, но эти исключения – талантливые коренные американцы – обычно идут на медицинский или юридический факультеты, то есть туда, где после окончания они почти наверняка будут заколачивать длинный-предлинный доллар. Иммигранту же поступать на юридический или медицинский непросто: там требуется хорошо подвешенный язык, и “лица коренной национальности” имеют, таким образом, естественные преимущества перед иммигрантами. Так что отсутствие белых американцев (австралийцев, канадцев и т.д.) на естественнонаучных факультетах объяснимо: ленивое местное большинство учится, особо не напрягаясь, чему-то гуманитарному или общекоммерческому, способные местные честолюбцы обоего пола землю роют на юридическом и медицинском, а тем временем у синхрофазотронов и суперкомпьютеров сидят ребята из Восточной Азии.

Однако само невероятное обилие студентов из Восточной Азии в западных университетах однозначно говорит, что в этих странах, в том числе и в Корее, отношение к образованию совершенно особое. Корни у этой системы отчасти практические. На протяжении тысячелетий чиновничий аппарат комплектовался через систему государственных экзаменов на чиновничьи должности. Чтобы сдать такой экзамен, надо было немало попотеть, однако успех гарантировал хорошую должность, приличный доход и всеобщее уважение. Со временем это уравнение “хорошее образование = хороший доход = общественный престиж” стало частью традиционного мировоззрения.

Да и в наши дни образование по-прежнему важно с прагматической стороны, хотя прагматической стороной дело, конечно, не исчерпывается. Для того, чтобы получить хорошую работу, нужно обязательно окончить хороший университет. В перворазрядную фирму выпускнику плохого университета не попасть, а во второразрядной фирме – и зарплата всю жизнь второразрядная, и отношение к тебе со стороны окружающих как человеку второго разряда. Корейское общество иерархично до предела. Вдобавок, оно устроено так, что в нём невозможен любимый персонаж современных западных легенд – гений, изгнанный из школы за неуспеваемость, но потом ставший миллионером или Нобелевским лауреатом. Конечно, и на Западе это всё – в основном легенды, большинство тех, кто был изгнан из школы за неуспеваемость, становится дворниками или просто проводит всю жизнь на пособии по безработице. Однако на Западе подобная карьера, по крайней мере, теоретически возможна. В Корее же у человека, выпавшего из образовательного марафона, шансов нет. Гонка идёт по олимпийской системе, раз проигравший выбывает навсегда. Не будет преувеличением сказать, что в Корее вся судьба человека решается, когда ему только 12-16 лет. Корейская система устроена так, что бывший развесёлый школьный разгильдяй не станет не только министром или профессором, но и богатым предпринимателем. В лучшем случае ему светит положение мелкого лавочника или второразрядного служащего.

Поэтому и вкалывают корейские школьники как проклятые. Недавно Министерство образования провело обследование, и выяснило, что среднестатистический корейский старшеклассник проводит в школе 11 часов в сутки. Однако официальными занятиями дело не ограничивается: как правило, отсидев своё в школе, дети отправляются готовиться к вступительным экзаменам на многочисленных курсах – ”хаквонах”.

Можно, конечно, сетовать на то, что этот марафон излишне жесток, что он травмирует психику подростков. Основания для таких обвинений имеются. Но есть у корейского школьного марафона и другая сторона: корейцы уже с 12-13 лет приучаются к ответственности, к тяжёлому труду, к дисциплине. Разумеется, это сказывается впоследствии.

О приличиях

Представления о том, какую одежду можно носить, не нарушая при этом общественных приличий, в разное время и в разных странах были очень даже разными. Разговоры старичков (и, особенно, старушек) о “развратной молодёжи”, которая, дескать, “совсем забыла стыд” – явление столь же старое, как и само человечество. Известны даже вавилонские клинописные таблички, на которых зафиксированы жалобы на упадок нравов и царящий среди молодёжи разврат (табличкам этим – четыре тысячелетия).

Возвращаясь к нашей теме, стоит вспомнить об одной особенности корейской традиционной одежды, о которой теперь знают только немногие специалисты. Дело в том, что на протяжении примерно двух столетий, с конца семнадцатого и до начала двадцатого века, кореянки носили очень короткие кофты, которые оставляли совершенно открытой всю грудь или её немалую часть. В своё время король Ёнчжо, правивший в середине XVIII века, немало поощрял эту – тогда новую – моду среди придворных дам. Оно и понятно: король Ёнчжо был не только одним из самых ярких корейских правителей, но и известным любителем прекрасного пола.

В начале нашего столетия христианские миссионеры, которые тогда в немалых количествах приезжали в Корею, были шокированы подобным “непристойным” одеянием, и в миссионерских школах ученицам строго запрещали появляться с открытой грудью. В своё время в школе Ихва, предшественнице ведущего женского университета современной Кореи, была выпущена даже специальная инструкция, категорически запрещавшая вход на его территорию женщинам в традиционной одежде, оставлявшей грудь открытой. В конце концов западные представления о приличиях восторжествовали и сейчас даже в корейской исторической живописи (не говоря уж о кинематографе) принято грешить против истины и изображать кореянок XIX века в такой одежде, которую в действительности они никогда не носили – в длинных, закрывающих грудь кофтах. Впрочем, всё на свете относительно. В то время как западные дамы были шокированы короткими корейским кофтами, кореянок лет пятьдесят назад ничуть не меньше смущали короткие (всего лишь до колен!) западные юбки. Многим эти юбки (по нынешним меркам едва ли не макси) казались тогда красноречивым показателем того, насколько всё-таки развратными являются “западные варвары”.

Однако с годами эти представления изменились, и в конце шестидесятых в Корею проникли и мини-юбки. Кстати, обстоятельства появления этого наряда в Корее известны точно: первой в марте 1967 г., решилась появиться в мини известная в ту пору эстрадная певица Юн Бо Хи. Приживались мини в Корее с трудом, вызывая не только неприятие и насмешки, но и официальное противодействие. В начале 1970-х гг. была введена в действие 41-я статья “Закона о мелких правонарушениях”. Этот замечательный юридический документ запрещал ношение юбок, край которых был более чем на 20 сантиметров выше колен. Нарушительниц ждал штраф в 30 тысяч вон (в те времена – немалая сумма, почти что месячная зарплата). После выхода этого закона полицейские вылавливали наиболее вызывающе одетых модниц (или же, смею предположить, модниц с наиболее приятными ножками) и, линейкой измерив расстояние от их коленок до края юбки, штрафовали правонарушительниц. Конечно, всё это звучит забавно, но нам ли зубоскалить по этому поводу? Любителям позубоскалить очень советую вспомнить борьбу со стилягами, которая развертывалась в Советской России лет на десять раньше.

Сейчас былую борьбу за общественную мораль корейцы вспоминают с улыбкой, и очень многие молодые кореянки с удовольствием щеголяют в мини. Девушки охотно одевают и шорты, которые в Корее носят и тогда, когда в России их бы, наверное, сочли совершенно неуместными. В то же время до начала 1990-х гг. правила приличия требовали от женщин обязательно закрывать плечи, и платья с глубоким декольте или открытыми плечами в Корее почти не встречались. Когда я приехал в Сеул в 1992 году, такие платья ещё считались неприличными и в университете, где я тогда работал, иностранным преподавательницам начальство не рекомендовало появляться на работе в столь “вызывающих” туалетах. Только в самые последние годы отношение к платьям с открытыми плечами стало заметно терпимее.

С каждым жарким и душным корейским летом женские туалеты становятся всё раскованнее и даже рискованнее. Последняя на моей памяти попытка навести в этом непростом деле должный порядок была предпринята в 1996 году. Тогда руководители корейской полиции заявили, что собираются вновь начать решительную борьбу с мини­юбками и вообще с той женской одеждой, которая, как было заявлено, “чрезмерно обнажает тело”. Заявление это, впрочем, было сделано в конце лета, когда практическая надобность в открытых и очень открытых одеяниях стала спадать, и на следующий год о нём, к удовольствию и модниц, и сеульских мужчин, благополучно забыли.

И ещё о приличиях

Хорошо известно, что правила поведения – вещь довольно условная. То, что в одной стране считается неприличным, в другой – совершенно нормально, и наоборот. Относится это, разумеется, и к Корее. Различия в правилах поведения между Россией и Кореей часто приводит к довольно нелепым или смешным ситуациям, о которых я сегодня и хочу рассказать.

Помню забавную историю. Один мой знакомый кореец несколько лет назад приехал в Петербург, где ему предстояло провести на стажировке год или полтора. Русский он немного изучал до поездки, но владел им не очень хорошо, и решил (вполне разумно), что ему понадобится нечто вроде репетитора. Я порекомендовал ему свою бывшую сослуживицу, преподавательницу университета, для которой это был бы нелишний заработок. Дальше произошло следующее. Кореец позвонил этой преподавательнице, представился, и стал с ходу задавать такие вопросы: “Как Вас зовут?” “А Вы замужем?” “А сколько Вам лет?” Преподавательница, которой, для справки, было 29 лет и которая незадолго до этого развелась с мужем, восприняла эти вопросы как признак недвусмысленных намерений, и больше иметь дел с новоприбывшим стажёром не пожелала. Откуда же ей было знать, что прямые вопросы о возрасте и семейном положении – это просто обычная часть корейского ритуала знакомства! В Корее не считается зазорным спросить женщину (равно как и мужчину) о том, сколько ей лет, замужем ли она, где она живёт. Для корейцев при беседе друг с другом важно знать ответы на эти вопросы для того, чтобы правильно построить отношения с собеседником, однако на русских они зачастую производят неприятное впечатление, а порою и ведут к конфузам, вроде того, о котором я только что рассказал. Кстати сказать, в Корее совершенно нормально спросить встреченного на улице знакомого, в том числе и старшего по возрасту или положению, о том, куда он идёт. Для корейцев этот вопрос не воспринимается как проявление некоего любопытства, которое может быть и неприятно собеседнику. Вопрос “куда вы идёте?” – просто замена приветствия, и отвечать на него надо мимоходом (равно как, кстати, и на другой корейский вопрос-приветствие “ели ли Вы?”).

Забавные непонимания часто возникают и за столом. Почти все корейцы сейчас свободно владеют ножом и вилкой, а вот русский, который бы мог управиться с палочками – крайняя редкость (американцы, кстати сказать, в последние десятилетия орудовать палочками научились – сказалось исключительное распространение в Америке китайской кухни). Впрочем, на этот случай в ресторане вам всегда найдут запасную вилку. Однако бывают и иные проблемы. Например, у корейцев вовсе не принято есть с закрытым ртом, что зачастую не нравится русским, которых раздражает чавкание соседей. У корейцев же вызывает отвращение, когда за столом…сморкаются, даже совсем тихонько. Не то, чтобы у русских высморкаться за столом – норма, но это, во всяком случае, и не преступление, а вот корейцам вид сморкающегося за едой собеседника вполне в состоянии испортить аппетит до конца обеда. Надо сказать, что проблема эта возникает не так уж и редко. Корейская кухня отличается феноменальной остротой, и у непривычного к ней пришельца с Запада она вызывает сильное раздражение слизистой оболочки носа. По корейским же правилам за столом можно слегка вытирать нос, но никак не сморкаться. И, кстати, упаси Вас господь в Корее вытирать нос прилюдно (не важно за столом или, скажем, в метро) привычным нам платочком! Для корейцев сама мысль, что платок, смоченный в… сами понимаете в чём… может быть запросто положен в карман, кажется ужасающе негигиеничной. Сами корейцы вместо платка пользуются специальными одноразовыми бумажными салфетками, пакеты которых можно дёшево (10-20 центов) купить в любом магазине или даже просто в автомате.

И другая особенность, которая бросается в Корее в глаза русскому, знающему корейский язык – это то, как спокойно говорят корейцы о… туалете. В России, как и во многих (но не во всех!) западных странах, на темы, связанные с туалетом, принято говорить, таинственно опуская глаза и понизив голос. В Корее же молодой человек на свидании может пожаловаться своей возлюбленной на случившийся с ним понос с такой же простотой, с какой его русский сверстник может пожаловаться на, скажем, головную боль. Помню, как меня с непривычки поражало, когда у меня на занятиях студентки не “просились выйти”, как это туманно и уклончиво формулируется в России, а прямо и чётко объясняли, куда (а то и зачем) им, собственно говоря, надо. С другой стороны, сами корейцы часто не понимают тех условностей, которые русские накрутили вокруг такого обычного и естественного дела как поход в уборную.

СПИД в Корее

СПИД. Как гласит журналистский штамп, “чума XX века”. Скептики, правда, отмечают, что это – не более чем хлёсткий оборот. При всей опасности СПИДа, он так и не вошёл в число главных причин смерти в большинстве развитых стран. Куда больше людей умирают от рака, инфарктов и даже от “нового”, устойчивого к антибиотикам, туберкулеза. Правда, в некоторых странах – главным образом, африканских – СПИД, действительно, превратился в болезнь №1.

К сожалению, не лучшим образом обстоят дела и в России, которая, похоже, пошла по “африканскому пути”. В настоящее время, темпы развития эпидемии в России – рекордные, сравнимые только с африканскими.

А что же происходит в Южной Корее? В общем и целом, Корея пока справляется с угрозой СПИДа относительно неплохо. В Корее на март 2002 года было выявлено 1.686 ВИЧ- положительных больных (напомним, что ВИЧ-положительные больные – это те, в теле которых находится вирус). Разумеется, далеко не все носители вируса выявлены и зарегистрированы. Международная организация UNAIDS, которая занимается вопросами СПИДа в разных странах мира, считает, что в Корее насчитывается около 4 тысяч человек, инфицированных вирусом СПИДа. Четыре тысячи – это, примерно, 0,01% всего населения страны.

Для сравнения, в Южной Африке – наиболее поражённой СПИДом части планеты – ВИЧ-инфицированные составляют 11% – в тысячу с лишним раз больше, чем в Корее. В Таиланде доля ВИЧ-инфицированных – 1,8% (расплата за недавнее увлечение секс-туризмом). В России сейчас доля ВИЧ-инфицированных, по данным UNAIDS, составляет 0,9%, на Украине – 1%. Это, конечно, куда лучше, чем в ЮАР или Уганде, но в девяносто *или сто) раз выше, чем в Корее. Доля инфицированных в США, кстати, 0,6% – в шестьдесят раз выше, чем в Корее.

В чем причины подобного благополучия? Полагаю, в характере корейского общества в целом – в особенности, в тех его чертах, которые неизменно раздражают “просвещённых” выходцев с Запада. Начнём с того, что наркотики остаются в Корее редкостью. В особенности это относится к наркотикам внутривенным, инъекции которых и приводят к заражению. Причина? Та самая, столь нелюбимая и высмеиваемая иностранцами патриархальная семья, в которой власть родителей невероятно сильна, а также исключительная занятость корейских подростков и отсутствие в Корее неконтролируемой молодёжной вольницы, которая и служит питательной средой для распространения наркотиков в странах Запада. Во-вторых, сексуальная мораль в Корее существенно строже, чем в России или на Западе (хотя и много мягче, чем, скажем, в мусульманских государствах). Добрачные половые связи в последние 10-20 лет стали обычным делом, но даже и в наши дни ни один молодой чиновник не может себе позволить жить в “гражданском браке” – это сразу объявят “аморалкой”, со всеми вытекающими из этого карьерными последствиями. Опять та же “отсталость” и “патриархальность”…

Правда, в последнее время сексуальная революция, кажется, добралась и до Южной Кореи. Однако случилось это только в девяностые годы, когда о методах профилактики СПИДа было уже хорошо известно. Надо отметить, что заражения СПИДом избежать куда легче, чем заражения многими иными вирусными инфекциями. Страшно представить, что было бы, если б вирус распространялся воздушно-капельным путём – подобно обычному гриппу.

В любом случае, СПИД был встречен в Корее решительно. Уже в 1987 г. правительство провело первую массовую кампанию по борьбе со СПИДом – хотя в то время в стране насчитывался всего лишь с десяток ВИЧ-инфицированных. В результате уже к концу восьмидесятых практически все корейцы знали о потенциальной опасности. Любопытно, кстати, что в Северной Корее эту кампанию объявили ещё одним проявлением “развращённости” и аморальности” южнокорейского общества. С немногочисленными своими больными, которые подхватили заразу за границей, там разбирались по-простому, по- сталински, отправив их в неизвестном направлении.

Первый в Южной Корее случай заболевания СПИДом был выявлен в ноябре 1985 года. Строго говоря, случай этот произошёл за пределами страны, хотя жертвой болезни оказался именно кореец. Во время анализа донорской крови было выявлено, что сдавший её южнокорейский строитель, работавший в Саудовской Аравии, инфицирован ВИЧ (вирусом иммунодефицита человека – то есть, иначе говоря, вирусом СПИДа). Строитель был немедленно отозван в Корею, где вскоре скончался.

В мае 1986 года был выявлен и первый случай заболевания СПИДом в самой Южной Корее. Тот год вообще принёс несколько заболевших, в том числе и первую ВИЧ- инфицированную женщину. Ею стала проститутка, обслуживавшая в основном американских солдат с расположенной поблизости военной базы. На протяжении первых лет распространения СПИДа в стране именно проститутки, обслуживавшие американских солдат, составляли заметную часть больных (13 из 35 случаев инфекции, выявленных в 1986-1988 годах).

Вирусологи считают, что у истоков “корейского СПИДа” стоял всего лишь один человек. Дело в том, что в крови 85% корейских носителей ВИЧ находится один и тот же – и довольно редкий – штамм этого вируса. Вероятнее всего, именно этот штамм около 1985 года был кем- то занесён в Корею – и с тех пор распространяется по стране. Вот уже несколько лет корейские специалисты пытаются выяснить, кто же был “больным №1”, но успеха им добиться пока не удалось.

До 1990 г. все выявленные жертвы заражались либо за границей, либо в результате сексуальных контактов с иностранцами. В 1990 г. был выявлен первый случай “местного” заражения. Жертвой стала официантка, работавшая в одном из кафе, и пополнявшая свой доход “любительскими” занятиями проституцией. С 1993 г. большинство новых случаев заражения СПИДОм происходит в самой Корее.

На настоящий момент большинство (89%) больных СПИДом в Корее получили вирус в результате половых контактов. При этом, как правило, речь идёт не о гомосексуальных, а о гетеросексуальных контактах. 3,4% больных заразились в результате переливания непроверенной крови или иных медицинских ошибок. 0,2% больных – это дети заражённых матерей, которые получили вирус “по наследству”. Наконец, в 7,4% случаев причина заражения не установлена.

Относительная редкость болезни в Корее не означает, что вирус и связанные с ним опасности совсем уж не повлияли на стиль жизни корейцев. Однако в общем и целом Корее пока удаётся избежать крупномасштабной эпидемии СПИДа.

Киоски

Даже сейчас, когда послеперестроечную Россию захлестнула волна торговли, продаж и перепродаж, когда множество ларьков всех форм и размеров запрудило улицы городов, приехавшего в Корею русского всё равно удивляет, сколько здесь всяческих торговых точек – от десятиэтажных универмагов до маленьких уличных лотков. Порою просто непонятно, кто же покупает всю эту уйму товаров, каким образом все эти лавочки умудряются существовать и не разоряться. Однако как-то они существуют, пусть и не очень богато. В отличие от России, розничная торговля в Корее в целом не считается и не является особо прибыльным делом, и владелец среднего магазина, не говоря уж о ларьке, по доходам заметно уступает учителю или квалифицированному рабочему. Особым престижем в обществе торговцы, даже сравнительно удачливые, тоже не пользуются.

Впрочем, сегодня разговор у нас не о корейской торговле вообще, а об уличных киосках. Корейский уличный киоск – это своего рода гибрид российского газетного киоска и российского же универсального кооперативного ларька. Располагаются такие киоски обычно где-нибудь в людных местах, например, рядом со станциями метро или автобусными остановками. Торгуют в них чаще всего пожилые тётушки, которые сами и являются владелицами своих маленьких торговых точек.

Чем же торгуют в таком киоске? По утрам основной товар – это газеты, которые охотно покупают спешащие на работу люди. Корейцы относятся в числу больших любителей периодической печати. В среднем ежедневно 1000 корейцев прочитывает 550 газет. Это – один из самых высоких в мире показателей (для сравнения: на 1000 немцев приходится 323 газеты, на 1000 австралийцев – 265). Если учесть, что значительную часть этой статистической тысячи составляют старики и дети, то получается, что практически

каждый взрослый кореец раз в день прочитывает газету. В этом нетрудно убедиться, если проехать в сеульском метро или пригородной электричке, где больше половины людей всю дорогу читают. Киоски открываются рано утром, часов в семь или даже чуть пораньше, чтобы к тому времени, когда люди пойдут на работу, они могли купить свежую газету. Кстати, в отличие от России, владелец киоска не имеет права по своему разумению устанавливать цены на газеты, равно как и на большинство иных продаваемых товаров. Если газета стоит, скажем, 500 вон, то это значит, что она будет стоить столько и ровно столько во всех киосках, во всех магазинах страны. В ультра-капиталистической Корее цены на многие виды потребительских товаров жёстко фиксированные.

Хотя киоск и продаёт 10-15 наименований газет, журналов в нём очень мало, а те, что есть – это только иллюстрированные еженедельники, рассчитанные на массового читателя. Предназначены они для чтения в дороге. Серьёзные ежемесячные журналы продаются в специальных журнальных киосках. Таких киосков гораздо меньше, чем газетных, и располагаются они обычно на станциях метро или электрички. Обычно в журнальном киоске на продажу выставлено до пары сотен наименований журналов, зато газет там нет вообще.

Газеты – это, как я уже говорил, преимущественно утренний товар, к полудню они бывают уже распроданы, а те, что остаются, уже не пользуются особым спросом. Однако, кроме газет и журналов, в киоске есть и многое другое. Ассортимент таков, что включает в себя всё, что может понадобиться человеку, идущему по улице или ожидающему автобуса. Хочется ему попить – пожалуйста, у киоска стоит маленький холодильник со стеклянной дверцей, а за ней – множество разнообразных напитков в бутылках, пакетах и жестяных банках. Есть там и минеральная вода, и молоко, и соки, и всяческие “Колы”, и просто кофе с молоком и без оного. А если человек голоден, то на этот случай продаются в киоске и пачки печенья, баночки с йогуртом, конфеты и шоколадки. Некоторые киоскерши торгуют и более экзотическим (по крайней мере, на русский взгляд) товаром. Например, иногда около киоска можно увидеть маленькую жаровню, в которой тлеют горячие угли. Это значит, что здесь можно купить сушёных кальмаров, которых корейцы считают замечательной закуской. Сушёных кальмаров, как правило, надо подержать над огнём и слегка подпалить, иначе они будут слишком жёсткими – поэтому-то и необходима жаровня.

Открываются киоски рано, а закрываются уже после того, как большинство людей вернулось с работы к себе домой, то есть часов в девять вечера, если не позже. Киоски во многом делают жизнь в Сеуле уютной и удобной. Не буду говорить, что Сеул красив – на мой вкус, это не так, но зато это – самый удобный для жизни из известных мне городов.

Сколько живут корейцы

Понятно, что продолжительность жизни – один из самых важных показателей уровня развития любой страны. Сейчас модно рассуждать о том, что, дескать, из-за загрязнения окружающей среды, озоновой дыры и прочих напастей средняя продолжительность жизни сокращается. Однако статистика полностью опровергает это мнение. В целом средняя продолжительность жизни растёт, причём в наиболее развитых странах, где, по логике, уровень загрязнения среды должен быть выше, в действительности люди в среднем живут дольше, чем в странах бедных, со слабой промышленностью. Дело в том, что хорошая медицина и правильное питание с лихвой компенсируют некоторое неблагополучие экологической ситуации. С другой стороны – кризис всегда ведёт к снижению средней продолжительности жизни, чему одним из самых разительных примеров является современная Россия, в которой средняя продолжительность жизни в течение первого “посткоммунистического десятилетия” постоянно снижалась.

Корейцы могут быть названы нацией долгожителей. Когда я занимался корейской средневековой историей, то всё время обращал внимание на то, что представители знати и в старые времена жили в Корее очень долго, лет по 70 или 80. Конечно, для большинства корейцев такая продолжительность жизни была тогда мало доступна: тяжёлый труд, болезни и периодические голодовки быстро уносили их в могилу. Средняя продолжительность жизни

в средневековой Корее была едва ли больше, чем в Китае, где она составляла тогда около 30-35 лет (кстати, это – неплохой {с.172 – с.173} показатель, ведь в средневековой Европе люди в среднем жили ещё меньше, лет до 25).

Однако стремительное экономическое развитие Южной Кореи в последние десятилетия привело к резкому увеличению продолжительности жизни. В 1960 г. корейские мужчины жили в среднем 52,8 года, а женщины – 53,3 года. Сейчас же средняя продолжительность жизни для мужчин и женщин составляет, соответственно, 67,6 и 75,7 года. Как и в большинстве стран мира, женщины в Корее в среднем живут дольше мужчин и, опять-таки как и в большинстве стран мира, разрыв этот постепенно возрастает. Как вы заметили, в 1960 году кореянки жили всего лишь на полгода дольше, чем корейцы, а сейчас разрыв составляет уже 8 лет. Причин этому немало. Главная – это то, что много работающие корейские мужчины обычно подвергаются куда большим стрессам, и, вдобавок, сохраняют приверженность вредным привычкам – курению и злоупотреблению спиртным. Увы, до недавнего времени в Корее курили почти все взрослые мужчины (хотя только немногие женщины). Лишь в самые последние годы количество курильщиков стало быстро сокращаться – общезападная кампания по борьбе с курением, наконец, докатилась и до Кореи. Алкоголизм в Корее, правда, менее серьёзная проблема, чем, скажем, в России, но и назвать корейцев трезвенниками тоже никак нельзя.

При всех своих экологических проблемах, Сеул может быть назван городом долгожителей. Средняя продолжительность жизни мужчин в столице Кореи составляет 71,1 года, а женщин – 77,8 лет, то есть существенно выше, чем в среднем по стране. Это ещё раз подтверждает столь нелюбимую “зелёными” закономерность – чем выше уровень развития, тем выше и продолжительность жизни, правильное питание и хорошая медицина компенсируют неизбежные экологические проблемы.

Однако наибольшая продолжительность жизни в Корее всё-таки не в Сеуле. Если можно так выразиться, “женский рекорд” принадлежит знаменитому своими природными красотами и курортами острову Чечжудо, жительницы которого живут в среднем 79,8 года (то есть практически {с.173 – с.174} 80 лет). Среди мужчин наибольшими шансами на долгую жизнь располагают обитатели города Тэчжона, который находится примерно в 200 км к югу от Сеула. Средняя продолжительность жизни там составляет для мужчин 72,2 года.

Зависит продолжительность жизни и от рода занятий. Корейские демографы провели в связи с этим любопытное исследование ряда профессий. К сожалению, выбрали они для этого исследования не слишком массовые специальности, но, тем не менее, результаты оказались весьма интересными. Выяснилось, в частности, что наибольшей продолжительностью жизни отличаются священники – как христианские, так и буддистские. Любопытно, кстати, что на конец 1996 года самым старым человеком в Корее был 116-летний буддийский монах, родившийся в 1880 г. Священники в среднем живут ни много ни мало 80 лет. На втором месте (с большим отрывом) находятся политики (72 года), на третьем месте – деятели эстрады (71 год). Как видите, во всех этих группах продолжительность жизни выше, чем средняя по стране. С другой стороны, наименьшая продолжительность жизни у журналистов (62 года) и писателей (64 года). Таким образом, разрыв в средней продолжительности жизни между священниками и политиками – с одной стороны, и писателями и журналистами – с другой составляет 10-15 лет.

При том, что Корея не ассоциируется у нас с “кавказским долголетием”, количество по- настоящему старых людей в стране растёт. На 2003 г. в Корее было 1872 человека, которые перешагнули столетний рубеж. {с.174 – с. 175}

Корейская рассеянность

Рассеяны ли корейцы? Вопрос, прямо скажем, сложный и, пожалуй, я бы не взялся ответить на него с какой-либо определённостью. По крайней мере, мне кажется, что они в целом не более и не менее рассеяны, чем представители иных известных мне народов.

Однако, как и в любой другой стране, в Корее есть рассеянные люди, которые всё время что-то забывают повсюду, в том числе и в метро. Статистика, касающаяся того, что было потеряно или забыто в метро, регулярно публикуется, и представляет из себя прелюбопытное чтение. За 1996 год – последний год, по которому у меня есть статистические данные, только денег в сеульском метро было забыто на 4 миллиона 540 тысяч долларов (по тогдашнему курсу). Кстати, к этой цифре – 4 с половиной миллиона долларов мы ещё вернёмся, ибо есть у меня к ней одно маленькое дополнение.

Забывают не только деньги. В среднем ежедневно в столы находок сеульского метро сдаётся около 50 потерянных предметов, из которых 37 возвращается законным владельцам. Среди потерянных в метро вещей преобладают сумки и мешки, которые в том же 1996 году составили 89% всех поступлений в стол находок. Кроме того, в метро было потеряно 1218 кошельков, 596 фото и видео камер, 118 золотых колец (значительную часть которых составили, не без ехидства замечу, обручальные) и много чего другого.

Любопытны действующие в Корее правила возврата найденных в метро вещей. После того, как вещь поступила в стол находок, об этом вывешивается сообщение на специальной доске объявлений. Если в течение 2 недель за потерей никто не обратился, то объявление снимают, но сама вещь хранится в столе находок в течение года. Если за год владелец не объявится, то в таком случае вещь передают тому, кто когда-то её принёс.

Если говорить о забытых в метро ценностях, то рекорд тут принадлежит одной 26­летней барышне, которая 29 апреля 1996 года умудрилась забыть в метро сумочку, в которой у неё лежало наличных денег и чеков на сумму в… 2 миллиарда вон, то есть два с половиной миллиона долларов по тогдашнему курсу. Деньги, кстати, были казённые, а, точнее, принадлежали той строительной фирме, в которой работала сама растяпа (Интересно, кто доверил ей такую сумму, да ещё наличностью?! Впрочем, сам по себе факт, что такое нежное создание могло спокойно разъезжать по Сеулу с набитой наличностью сумкой, красноречиво говорит о том, насколько безопасен этот город). Произошло всё это на станции Ыльчжиро-3, в самом центре Сеула, и барышня тут же ринулась в полицию. Полицейский наряд перехватил поезд через несколько станций и всего лишь через 20 минут сумочка была обнаружена там, где её забыла владелица. Деньги были оставлены на специальной полке для вещей, которая в вагонах сеульского метро находится прямо над головами пассажиров, и спокойно пролежали там до появления полицейского наряда.

Однако самым интересным является то, что 94% всех забытых в метро вещей в итоге возвращается их владельцам. Все, кому приходилось жить в Корее, хорошо знают, что в этой стране можно быть относительно спокойным за сохранность своих вещей. Конечно, и там случается всякое, но шансов быть ограбленными в Сеуле несравнимо меньше, чем в подавляющем большинстве иных крупных городов мира.

Не раз мне на своём опыте приходилось сталкиваться с тем, что в Корее оставленные вещи благополучно возвращаются владельцам. Будучи человеком очень рассеянным, я не раз имел повод убедиться в замечательной честности большинства корейцев. За неимением места я расскажу только об одной истории, которая произошла лет десять назад, когда один из моих бывших русских студентов – сейчас известный кореевед Л.П. – работал переводчиком в корейской футбольной сборной, в которой в те времена был русский тренер. Во время сборов один из молодых сотрудников Олимпийского комитета должен был отвезти конверт с наличностью на 10 миллионов вон (в то время это соответствовало примерно 13 тысячам долларов) в бухгалтерию в соседний город. Когда он садился в машину, пухлый конверт с деньгами мешал ему открыть дверцу, так что парень этот сначала положил конверт на крышу машины, а потом – сел в неё и… нажал на акселератор. Пропажу он обнаружил только вечером в бухгалтерии, и состояние его представить довольно легко. Однако на следующее утро в Корейскую Ассоциацию футбола позвонил какой-то мужик и сказал, что нашёл злополучный конверт. Оказалось, что конверт на улице подобрал работяга с местного металлургического комбината, который шёл на смену. Поскольку на конверте стоял штамп Ассоциации с её адресом и телефоном, он позвонил туда и сообщил, что нашёл деньги (для него, между прочим, это была примерно полугодовая зарплата). Щадя национальные чувства моих читателей я, пожалуй, воздержусь от вопроса о том, какова вероятность того, что русский работяга, найдя 13 тысяч долларов, на следующее утро вернёт их…

Случай этот – весьма типичный, от других похожих (и весьма многочисленных) историй, приключившихся со мной и с моими знакомыми, он отличается разве лишь тем, что потерянная и возвращённая сумма на этот раз была уж очень велика. {с. 177 – с.178}

Электрификация всей страны

Оборудование корейского жилого дома – те самые “удобства” – во многом отличается от того, к чему привыкли наши российские читатели. Поэтому давайте совершим маленькую экскурсию по обычной корейской квартире (городской или сельской – не так уж важно, ибо в этом отношении они не очень отличаются друг от друга). Разумеется, невозможно рассказать о десятках приборов, которые есть в корейском доме – тостерах, вентиляторах, увлажнителях воздуха и многом другом, поэтому мы ограничимся рассказом об электричестве, освещении и водопроводе.

Первый вопрос, который в этой связи хочется задать: какое же напряжение в корейских электрических сетях? В этом отношении ситуация в Корее несколько неожиданная. В своё время первые электростанции и электрические сети в Корее устраивались японцами (до 1945 года Корея ведь была японской колонией), и поэтому нет ничего удивительного в том, что тогда везде было принято напряжение в 120 вольт, стандартное для Японии. Однако в более поздние времена (и, возможно, не без американского влияния) было решено, что более технологичным является напряжение в 220 вольт. Переход этот не завершился и поныне, так что не только в разных регионах страны, но и в разных кварталах одного и того же города напряжение может быть разным. Однажды мне даже пришлось жить в университетском общежитии, в котором на первом этаже было напряжение 120 вольт, а на втором – 220. Слава богу, что розетки у этих двух типов сети разные, так что перепутать и по ошибке подключить какой-нибудь электро {с.178 – с.179} прибор не к той сети нельзя. Впрочем, как-то один из постояльцев умудрился подсоединить факсовый аппарат, рассчитанный на 120 вольт, к 220-вольтовой розетке – дым пошёл из несчастной машины просто клубами. Вилки для напряжения 120 вольт – с двумя плоскими пластинами, а у вилок для напряжения 220 вольт штыри привычной россиянам круглой формы (они, кстати, подходят и к русским розеткам).

Разумеется, этот разнобой привёл к тому, что все электроприборы, выпускаемые в Корее – от дешёвенькой настольной лампы до компьютера – обязательно оснащены переключателем напряжения, а также вилкой-переходником. Впрочем, в последнее время более дорогие электроприборы всё чаще делают с так называемым “автопереключением напряжения”, так что владельцу нет необходимости искать кнопку переключателя и лихорадочно размышлять о том, какое напряжение в той розетке, к которой он собирается подсоединиться – автоматика сама во всём разберётся.

Разумеется, самым распространённым применением электричества является освещение. Надо сказать, что корейские лампы и люстры не похожи на российские. Во- первых, в Корее сейчас практически не используются привычные нам лампы накаливания. Даже в настольных лампах и торшерах почти всегда установлены лампы дневного света. Во- вторых, в корейских домах очень редко можно увидеть типичную для России свисающую с потолка люстру. Чаще всего дома освещаются прикреплённым к потолку плоским плафоном. Отчасти это объясняется тем, что традиционно потолки в корейских домах невысокие, и привычная нам висячая люстра создавала бы там немало проблем. Часто из плафона свешивается специальный шнурок. Потянул за него раз – и плафон включился в полную силу, потянул другой – погасла одна из ламп (в плафоне обычно две лампы дневного света), потянул в третий – остался только ночник, потянул в четвёртый – погас и он. Кроме шнурка есть, конечно, и обычный выключатель на стене, но преимущество шнурка в том, что до него обычно можно легко дотянуться, не вставая с крова {с.179 – с.180} ти или из-за стола. Надо сказать, что корейские дома обычно освещены довольно ярко. Русская привычка создавать “уютный” полумрак и сидеть только при настольной лампе в Корее мало распространена.

Отметим кстати, что выключатели в корейских домах располагаются не там, где мы привыкли. Русский дом устроен с таким расчётом, что свет в большой комнате обычно можно зажечь, когда входишь в неё снаружи, из прихожей. В больших комнатах корейских домов выключатели, наоборот, обычно устраивают около двери в спальную. Розетки тоже располагаются всего лишь в десятке сантиметров от пола. Это понятно, ведь корейцы, как правило, и едят, сидя на полу, и спят тоже на нём.

Любопытно, что когда корейский дом вводится в эксплуатацию, плафоны в квартирах уже установлены строителями. Конечно, жильцы могут заменить их на другие, более красивые и дорогие, а то и купить экзотическую для Кореи люстру, но это делается редко. Кстати сказать, в Корее принято, что часть кухонной мебели также устанавливается строителями.

Водопровод в Корее появился в начале нашего века, а точнее – в 1909 году, когда в строй вступила сеульская водопроводная станция. В начале 1910-х годов водопроводом пользовалась примерно треть сеульских семей, хотя далеко не все, разумеется, имели воду в домах – большинство обходилось водопроводными колонками на улицах. Кроме того, были специальные торговцы водой, которые за небольшую плату носили вёдрами воду из колодцев или водопроводных колонок в дома побогаче.

После освобождения Корея, подобно многим другим бывшим колониям, столкнулась с глубоким экономическим и социальным кризисом. Почти все квалифицированные специалисты были японцами, и после их ухода работать со сложным оборудованием было некому. Вдобавок, Корейская война 1950-1953 гг. привела к немалым разрушениям и окончательно разорила страну. В сороковые и пятидесятые годы вода даже в Сеуле часто подавалась в дома с немалыми перебоями, а в большинстве малых и средних городов водопровод отсутствовал в принципе.Только в шестидесятые годы положение стало меняться к лучшему.

В наши дни протяжённость труб сеульского водопровода составляет 20 тысяч километров. Вода в водопровод поступает из реки Ханган, точнее – из нескольких водохранилищ, расположенных в её верхнем течении. Разумеется, в семидесятые годы водопровод появился практически во всех населённых пунктах страны.

Итак, как же выглядит санитарное оборудование современного корейского дома? Обычно в нём есть кран на кухне, а также раковина и душ в ванной. До восьмидесятых годов в корейских домах часто не было привычных россиянам кранов-смесителей. У раковины было установлено два отдельных крана – один для горячей, а другой – для холодной воды. Перед умыванием или мытьем посуды сток в раковине закрывали специальной пробкой, потом в раковину набирали воду, и из неё умывались. Эта система, весьма странная и просто негигиеничная на российский взгляд, и поныне применяется в Японии, Англии и некоторых других странах, но в Корее от неё, слава богу, теперь отказались, и в кухнях устанавливают привычные нам смесители (кстати, очень хорошего качества). Замечу заодно, что кухонная раковина в Корее представляет из себя мойку из нержавеющей стали, и устанавливается эта мойка, как и основная кухонная мебель, строителями.

Ванные комнаты в крупных многоквартирных домах в целом очень похожи на те, которые можно увидеть и в богатой российской квартире: ванна с душем, раковина, унитаз (в Корее, как и в большинстве стран мира, раздельных санузлов просто не существует). Однако в полу ванной комнаты всегда есть специальный водосток, так что корейцы могут позволить себе вдоволь брызгаться в ванне, не боясь, что вода протечёт к соседям снизу. И пол, и стены отделаны керамической плиткой (наверное, излишне говорить, что эта плитка устанавливается уже во время строительства). Поскольку пол в ванной часто бывает мокрым, а в корейском доме обычно ходят босиком или в носках, у входа в ванную держат специальные пластиковые или резиновые тапочки, чтобы не мочить зря ноги. Заметим, что во всех крупных квартирах (равно как и в некоторых квартирах среднего размера) имеется две ванных комнаты.

В домах попроще и подешевле ванная может выглядеть довольно неожиданно. Во- первых, в ней часто нет ванны, а только душ. Во-вторых, зачастую в ванных комнатах домов победнее нет и. раковины. Короткий кран торчит непосредственно из стены, на небольшой высоте, и умываться следует, присев перед ним на корточки. Вода из крана льётся прямо на пол, но, напомню, в отделанном керамической плиткой полу всегда устроен сток, так что особых проблем это не вызывает – по крайней мере, у корейцев. Некоторые иностранцы, живущие в таких домах, жалуются на неудобства, вызванные подобной системой: в отличие от корейцев, они не привыкли подолгу сидеть на корточках.

Горячая вода есть практически во всех корейских домах. Поступает она туда, однако, не из ТЭЦ или централизованной котельной. Кажется, централизованное теплоснабжение есть только в одном или двух сеульских микрорайонах. В большинстве же случаев каждая квартира имеет собственную автоматическую миникотельную, которая обеспечивает и отопление, и горячее водоснабжение. Как правило, такая индивидуальная котельная топится жидким топливом (то есть, попросту, мазутом), но в последнее время всё чаще встречаются и газовые котлы, которые считаются более экономичными. В квартире на стене большой комнаты или спальни, как правило, укреплён специальный пульт, который позволяет управлять котельной и регулировать температуру в доме, а также включать или выключать подачу горячей воды. В большинстве корейских домов отапливается, по старой традиции, пол, под которым проходят трубы-змеевики с горячей водой. Нефть и, следовательно, мазут, в Корее импортные и дорогие, но на отоплении корейцы особо не экономят: наоборот, в корейских жилых домах, по российским меркам, очень тепло, даже душно. Никого не удивляет цифра +24°C, которая круглые сутки светится на пульте управления отоплением.

Какая работа – “хорошая”?

Пусть и упрощая картину, но можно сказать, что в большинстве стран Запада дела обстоят довольно просто: “хорошая работа” – это “высокооплачиваемая работа”. Чем больше денег можно получить на той или иной должности, тем выше она ценится. Поэтому-то на Западе так высоки конкурсы на медицинские и юридические факультеты, поэтому-то именно врач или адвокат так часто становятся положительными героями голливудских фильмов. Зарплата среднего американского врача (даже “чистыми”, после уплаты огромных по российским меркам налогов) составляет 5-7 тысяч долларов в месяц и раза этак в три превышает среднюю по стране. С американской точки зрения вполне логично, что именно врач и юрист (часто ещё более высокооплачиваемый), и являются наиболее престижными профессиями, ведь престижность там – это денежность.

В Корее же дела обстоят совсем не так. Не то, чтобы корейцы совсем уж равнодушны к деньгам – отнюдь нет. Однако для большинства корейцев их общественный престиж не менее важен, чем материальное благосостояние, и порою для того, чтобы повысить свой общественный статус, они идут на ощутимые финансовые жертвы. Для корейского сознания, в отличие от, например, американского, понятия “высокооплачиваемая работа” и “престижная работа” – не синонимы.

Во-первых, помимо доходности, для корейцев важна стабильность рабочего места. Помню, что в те времена, когда я преподавал русский язык в корейских университетах, я не раз спрашивал студентов о том, какую работу они хотели бы получить в будущем. Почти всегда они говорили именно о “стабильной”, а не о “высокооплачиваемой” работе. Эти мои наблюдения подтверждаются и данными социологов. По данным опроса, проведённого ещё в 1991 г., для выпускников университетов главным критерием выбора работы является именно её стабильность, в то время как доходность оказалась лишь четвёртым по значению фактором. С тех пор ситуация едва ли серьёзно изменилась. Подход остаётся тем же: “пусть немного, но регулярно, гарантировано, и с перспективой постепенного роста”. Авантюристический дух, который захватил заметную часть российской молодёжи во времена перестройки, молодым корейцам, как правило, чужд. Их девиз – “курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает”.

Во-вторых, престижность в Корее не всегда совпадает с доходностью. Многие

“выгодные” с финансовой точки зрения места не пользуются                       среди корейцев особым

престижем, и наоборот, многие престижные места     отнюдь не являются высокооплачиваемыми.

Едва ли можно построить однозначную шкалу престижности тех или иных профессий и родов деятельности, но выделить некоторые общие ориентиры вполне возможно. Как правило, работать в государственной организации престижнее, чем в частной, в крупной – престижнее, чем в мелкой, в некоммерческой – престижнее, чем в торговой. В этом явно отразились традиционные идеалы корейских дворян (янбан), которые испокон веку уважали чиновничью (но не военную!) службу, с презрением относились к ремеслу и, особенно, торговле, заниматься которыми дворянам запрещалось категорически. Кстати, как это ни покажется странным нашим российским читателям, но в старые времена для корейского дворянина не было ничего зазорного в том, чтобы самому идти за плугом и заниматься иной крестьянской работой.

Как показывают социологические опросы, наиболее уважаемые профессии в современной Корее – это профессор, юрист, врач, государственный служащий. Уважение к врачу и юристу – это явный результат американского влияния. Уважительное же отношение к профессору или государственному служащему (обе профессии в Корее являются не очень выгодными в денежном отношении) – это отражение многовековой конфуцианской традиции. Есть в Корее некоторый престиж и у занятий “свободными искусствами” – живописью, музыкой, литературой. В то же время бизнес, особенно мелкий, не пользуется в Корее особым уважением, так что на шкале престижа даже преуспевающий бизнесмен находится где-то на уровне профессора из заштатного университета (при том, что профессорские доходы раз в 5-10 ниже). О мелком бизнесе не приходится и говорить, тем более что в Корее он не отличается и особой доходностью (доходы мелкого лавочника ниже доходов квалифицированного рабочего). Не случайно, что по данным социологического опроса, в 1984 году только 0,9% родителей хотели, чтобы их сын стал торговцем. Для сравнения: крестьянином своё чадо хотели бы видеть 1,1% опрошенных. Любопытно, что, по моим впечатлениям, даже сами корейские бизнесмены часто ощущают свою некую социальную неполноценность по сравнению с профессорами или деятелями искусства, и миллионер, встретившись с профессором Сеульского Государственного Университета, часто ведёт себя подобострастно и заискивающе, в то время как профессор всячески подчёркивает своё социальное превосходство над собеседником.

А вообще корейские представления о престижности – штука интересная: и на российские они не похожи, и от американских отличаются.

Офис по-корейски

Сегодня я бы хотел вместе с Вами, уважаемые читатели, совершить воображаемую прогулку по офису какой-либо корейской фирмы. Подозреваю, что для многих из Вас (в особенности для тех, кто живёт или жил в Корее) эта прогулка не является столь уж воображаемой, и в различных корейских конторах Вам приходилось бывать не раз. А вот читателям российским, в Корее пока не бывавшим, такой визит может показаться любопытным.

Для подавляющего большинства россиян уже само слово “учреждение” сразу же вызывает в воображении вполне определённые ассоциации: бесконечный сумрачный коридор, ряды дверей, таблички с именами и должностями, снующие по коридору озабоченные личности в костюмах и с папками в руках. Привычная картина… А вот корейское учреждение выглядит совсем иначе, оно внешне не похоже на российское. Например, я, пожалуй, ни разу не видел в Корее ничего напоминающего только что описанную “кабинетно­коридорную систему”. Отдельных кабинетов в корейских офисах нет (или, точнее, почти нет).

Офис крупной корейской фирмы выглядит на российский взгляд более чем непривычно. Он представляет из себя огромный светлый зал. Нет ни коридора, ни отдельных кабинетов, все сотрудники сидят и работают в одном огромном помещении. Недавно мне пришлось побывать в главном офисе одной из ведущих корейских газет. Когда я зашёл туда, то оказался в помещении, которое размерами более всего напоминало ангар для “Боинга-747”, и в котором находилось не менее двух сотен сотрудников. Большинство офисов, конечно, поменьше размерами: в {с.186 – с.187} международном отделе радиостанции KBS, с которым я активно сотрудничаю, в одном зале сидит около полусотни журналистов и переводчиков. В некоторых офисах для вящего удобства сотрудники отгорожены друг от друга невысокими барьерами, но эти барьеры (высотой метра полтора) носят скорее символический характер, так как они создают иллюзию замкнутого пространства только пока вы сидите. Стоит человеку встать, и весь зал оказывается виден как на ладони.

Система эта – американского происхождения, и предназначена она для того, чтобы все сотрудники были на виду и всегда была возможность удостовериться, кто и как работает. Действительно, в такой обстановке практически невозможно укрыться от зоркого начальственного взгляда и спокойно предаться разгадыванию кроссвордов или вязанию платков. Только начальство, причём даже не среднего, а высокого уровня может располагаться в отдельных кабинетах. Менеджерам среднего звена в лучшем случае полагается небольшая отдельная загородка, отделённая от общего зала все тем же невысоким барьерчиком. Отдельные комнаты есть только для приёма посетителей – небольшие помещения с неизменными низкими и очень мягкими диванами и креслами.

В дальнем углу офиса или в отдельном помещении часто располагается “курилка”, что совершенно необходимо: волны нынешней американской антиникотиновой компании пока ещё не докатились до Кореи, и все корейские мужчины – заядлые курильщики. Не удивительно, что именно в курилке и рождаются те неожиданные идеи и блестящие тактические комбинации, которые определяют успех фирмы (а иногда, увы, приводят и к её краху). Курение в Корее – чисто мужское дело, один вид курящей на людях женщины (если она – не сельская бабушка и не разбитная девица из подозрительного заведения) по- прежнему вызывает у корейцев состояние, близкое к шоковому. Тем не менее, женщины также оказываются допущенными в курилку, тем более, что в некоторых фирмах она служит и местом питья кофе, без которого немыслима жизнь современного корейца. {с.187 – с.188} Кофе – национальный напиток современной Кореи (как, кстати, и Японии).

Обычно для приготовления горячей воды для кофе используется специальное устройство, этакий кипятильник века НТР. Состоит он из большого, литров на десять, съёмного прозрачного пластикового бака с чистой питьевой водой, электрического нагревателя, через который проходит вода из бака, и двух кранов. Из одного крана можно налить холодную воду, а из другого – горячую. Сами баки выполняются сменными и, когда вода в одном баке кончается, в специальной фирме заказывается следующий, который в считанные минуты привозится мотоциклистом-курьером. Рядом с таким устройством стоят банка с растворимым кофе, банка с сахаром и банка с искусственными сухими сливками, а также разовые бумажные стаканчики, которые в Корее стоят очень дёшево и из которых, в основном, и пьют на работе (держать там кружки считается несколько негигиеничным).

Современные офисные здания, как правило, отапливаются зимой и кондиционируются летом, но даже и сейчас иногда ещё встречаются офисы, посреди которых в холодное время года стоят мазутные печки или же электрические обогреватели. Разумеется, офисы компьютеризированы, оборудованы средствами связи, множительной техникой, но об этом уж я говорить и не буду, всё это очевидно и, для корейцев, естественно, так что они часто просто не могут понять, почему в России так трудно (и дорого) бывает снять ксерокопию с простейшей бумаги, и почему в России большинство официальных документов по-прежнему, как и сто лет назад, печатают на машинках, а не готовят на компьютерах. {с.188 – с.189}

Автомобили, автомобили…

В июле 1997 года случилось немаловажное событие: количество автомобилей в Корее достигло круглой цифры – 10 миллионов. Прошлая круглая цифра – 1 миллион машин – была достигнута в 1985 году. Таким образом получается, что количество автомобилей в стране удесятерилось за 12 лет. Если же учесть, что в 1992 году в Корее было 5 миллионов машин, то для удвоения их численности понадобилось всего пять лет. Процесс продолжает идти, хотя и медленнее (как-никак, происходит постепенное насыщение) и в ноябре 2000 года была достигнута очередная круглая цифра – 12 миллионов. Ожидается, что в 2009 году в Корее будет 20 миллионов автомобилей. Это означает, что уже сейчас две из трёх корейских семей имеют машину. В большинстве случаев это – легковой автомобиль, хотя владельцы мелкого бизнеса предпочитают небольшие грузовички или микроавтобусы, которые используют и в служебных целях, и в качестве семейного автотранспорта. По состоянию на 2000 г. (к этому году относятся самые полные из доступных мне данных) легковые автомобили составили 67% всего корейского автопарка, на долю грузовиков пришлось 21%, и на долю автобусов – 11%.

В конце 2000 г. в Сеуле было зарегистрировано 2 миллиона 430 тысяч машин. Впрочем, к Сеулу можно добавить и примыкающую к нему провинцию Кёнги – небольшую по площади и сплошь урбанизированную. По количеству автомобилей она занимала второе место в стране (2 миллион 448 тысяч машин). Фактически, большая часть провинции Кёнги входит в состав Большого Сеула, гигантского мегаполиса, в котором живёт около 20 миллионов человек, или более 40% населения страны (и сосредоточена примерно такая же часть автомобильного парка).

По количеству автомобилей Корея, несмотря на небольшие размеры и относительно немногочисленное население, находится на 15-м месте в мире. Кроме того, Корея – пятый в мире производитель автомобилей (после США, Японии, Германии и Франции), причём около половины произведённых в Корее машин – примерно полтора миллиона – отправляется на экспорт. В 1995 году экспорт корейских машин за рубеж дал 6,54% всех валютных поступлений. Это – немаловажный источник существования для Кореи, которая, как известно, лишена природных ресурсов и живёт исключительно за счёт экспорта своей промышленной продукции.

Впервые орейцы увидели автомобиль в 1901 г., когда в Инчхон в очередной раз приехал знаменитый американский журналист и путешественник Бартон Холмс. На этот раз он решил проехать от Инчхона до Сеула на специально доставленной морем автомашине. По некоторым данным, в 1903 г. собственным автомобилем обзавёлся и король Кочжон, который стал первым в стране автовладельцем. Впрочем, о первой королевской машине известно мало, и многие историки даже сомневаются в реальности её существования. По-настоящему король стал ездить на машине только около 1910 г.

Однако развитие автотранспорта шло очень медленно. Например, когда в 1913 г. в действие вступили первые корейские правила дорожного движения, во всей стране имелся… 31 автомобиль. Пока Корея была бедна (то есть до начала семидесятых годов) её автопарк рос очень медленно. В 1945 г., когда Корея вернула себе независимость, во всей стране было всего лишь 7.200 машин.

Первый корейский автомобиль был изготовлен в 1955 г. Он носил гордое название “Сибаль” (“Старт”) и сейчас его можно увидеть в Музее независимости. Однако начинать с 1955 г. историю корейской автомобильной промышленности едва ли возможно: “Сибаль” был собран в кустарной автомастерской… из нескольких списанных американских джипов и сам представлял из себя такой же джип. Всего в этой мастерской в было построено несколько сотен машин (данные об их количестве в разных источниках приводятся разные). Джипы “Сибаль” в основном использовались как такси, но некоторые из них были переданы правительственным учреждениям, и на них разъезжали тогдашние начальники среднего уровня. Ветераны сеульской ипломтии вспоминают начало 1960-х гг., когда чёрный отполированный джип с белыми накидками на сиденьях был символом влияния и успеха. В те времена владельцы, само собой, машины не водили – на то имелись шофёры.

По-настоящему производство автомобилей началось только в 1974 г., то есть во времена, когда во всю работал “АвтоВАЗ”, не говоря уж о заводах Форда или Тойоты. Произошло это под прямым давлением правительства. Генерал Пак Чжон-хи решил, что

Корея должна стать великой автомобилестроительной державой – она ей и стала. Сейчас Южная Корея занимает в мире пятое место по производству автомобилей, а пять её автомобилестроительных фирм производят более трёх миллионов машин в год.

В результате реформ, которые произошли после ’’азиатского кризиса” 1997 г., все пять корейских автомобилестроительных фирм сменили своих владельцев. Исключением отчасти является Hyundai Motors, которая сохранила свой прежний менеджмент, но всё равно была вынуждена выделиться из состава холдинга «Хёндэ» и с 2000 г. стала независимой компанией В остальных компаниях перемены были куда более радикальными. Правда, на радиаторах корейских машин по-прежнему красуются знакомые эмблемы ”Киа” (Kia), ”Тэу” (Daewoo), ”Санъён” (Ssangyong), но к реалиям отношений собственности эта автобижутерия больше отношения не имеет.

”Киа” обанкротилась незадолго до азиатского кризиса. Однако формальное банкротство предприятия не привело к закрытию заводов. Некоторое время заводы работали под управлением былых кредиторов, а ”Киа” в конце 1998 г. приобретена компанией Hyundai Motors, сохранив при этом своё название и немалую долю самостоятельности. Чон Мон-гу стал президентом ”Киа” и Hyundai Motors одновременно, осуществив нечто вроде личной унии двух фирм. Hyundai всегда являлась крупнейшим производителем автомобилей в Корее, но после приобретения ”Киа” её значение выросло неимоверно: вместе взятые, ”Киа” и ”Хёндэ” выпустили две трети машин, произведённых в Корее в 2000 г. (2,3 млн. из 3,1 млн.).

Куда хуже пошли дела у третьего автогиганта – ”Тэу” (Daewoo). На первых порах всё выглядело неплохо. В рамках программы реструктуризации чэболь было решено, что холдинг ”Тэу” будет специализироваться на автомобилестроении. В этой связи в декабре 1997 г. под контроль Daewoo Motors даже перешло относительно небольшое производство джипов, ранее принадлежавшее концерну ”Санъён” (Ssangyong), для которого автомобилестроение было признано «непрофильным направлением». Однако положение Daewoo продолжало ухудшаться и в октябре 1999 г. наступило официальное банкротство холдинга. Дальнейшая судьба ”Тэу” остаётся неясной. Скорее всего, рано или поздно она всё-таки будет продана крупной иностранной фирме.

В рамках той же программы реструктуризации и специализации чэболь в сентябре 2000 г. концерн Samsung продал своё автомобильное подразделение Samsung Motors, которое было создано перед самым кризисом и так толком и не начало действовать. Покупателем выступила компания ”Рено”. ”Рено” теперь принадлежит 70,1% акций новой совместной компании, переименованной в Renault-Samsung Motors (19,9% акций осталось у холдинга Samsung).

Таким образом, в Корее сейчас действуют пять автомобилестроительных фирм: ”Хёндэ”, принадлежащая ей же ”Киа”, находящаяся в несколько неопределённом положении ”Тэу”, её подразделение ”Санъён” и сравнительно небольшая ”Рено-Самсон”.

Характерная особенность корейского автопарка – преобладание машин среднего класса. Типичная корейская машина – это что-нибудь вроде “Сонаты”, то есть довольно крупный пятиместный седан с объёмом двигателя в 2-2,5 литра. Стоит такая машина в Корее примерно 15-17 тысяч долларов. Все машины оборудованы кондиционером (без этого корейское лето просто не выдержать), а автоматическая коробка передач почти полностью вытеснила ручную.

Дорогих машин мало, но это и понятно: их мало везде, и нынешняя Москва с её “Мерседессами-300” (и выше) чуть ли не на каждом углу, скажем прямо, не очень типична. Однако мало в Корее и по-настоящему небольших машин. Только в последние несколько лет, когда цены на топливо под влиянием девальвации воны практически удвоились, корейцы стали охотнее покупать более экономные маленькие автомобили, с объёмом двигателя в полтора литра и меньше. В основном же такие машины, которые производятся в Корее в немалых количествах, предназначаются для экспорта. Сами корейцы относятся к ним иронически, а “Тико” (корейский “Запорожец”) стал излюбленным объектом шуток (“если Ваш “Тико” никак не может сдвинуться с места, проверьте: не прилипла ли к колесам жевательная резинка”). Впрочем, при всех шуточках, “Тико”, производившийся в 1991-2001 гг., заслужил всенародное признание: только на внутреннем рынке “Тэу” продала 410 тысяч этих крохотных автомобилей.

Другая особенность корейского автопарка – практически полное отсутствие иномарок. Импортные автомобили составляют лишь 0,4% всего корейского автопарка. Ещё в семидесятые годы правительство генерала Пак Чжон-хи стало облагать иномарки огромными пошлинами, создав таким образом льготные условия для корейской автомобильной промышленности. Пошлины были снижены только в последние годы, но и поныне иномарок в Корее очень мало (на конец 2000 г. они составили что-то около 0,1% всего автопарка страны).

Средняя корейская легковушка ездит много. Среднегодовой пробег в Корее заметно выше, чем в других развитых странах – 23 тысячи километров для частного легкового автомобиля. Для сравнения: в Японии среднегодовой пробег составляет 10 тысяч, а в США – 14 тысяч километров. С другой стороны, служат она недолго. Через 6-7 лет новую машину, цена которой к тому времени сни {с.193 – с.194} жается раза в три, продают какому-нибудь небогатому покупателю (студенту, например, или молодому служащему). Новый владелец ездит на машине ещё лет 6-7, а потом отправляет её на свалку, ведь продать машину 14­летней давности в Корее практически невозможно. При этом машина, как правило, находится ещё во вполне приличном состоянии, но это никого не волнует. {с.194 – с.195}

Кухня корейского дома

За последние три десятилетия оборудование корейской кухни претерпело чрезвычайно существенные перемены. Кухня современного корейского дома имеет не очень много общего с корейской кухней былых времен. “Экономическое чудо” полностью изменило весь уклад жизни корейской семьи, и, в частности, сделало доступными многие изделия бытовой техники.

Главным инструментом корейской домохозяйки является, конечно, газовая плита. Первые газовые плиты появились в Корее только в шестидесятые годы, а полный переход на газ в городах произошёл около 1980 г. Особенность многих корейских плит – это отсутствие духовки. Правда, в большинстве плит духовка всё-таки есть, но она такая маленькая, что туда с трудом входит небольшая сковородка. Вызвано это тем, что корейские кулинарные традиции не предусматривают использования духовки. её используют для разогрева полуфабрикатов, приготовленных по рецептам европейской кухни и купленных в магазине. Однако в большинстве случаев для подобного разогрева легче пользоваться микроволновыми печами. Централизованное газоснабжение, которое до недавнего времени было редкостью, получило в последние годы большое распространение, однако и поныне во многих домах, в том числе и многоэтажных, плиты питаются газом от переносных баллонов. Все выпускающиеся в Корее плиты, даже самые дешёвые и примитивные, оборудованы пьезоэлементами, так что для того, чтобы включить их, не нужно ни спичек, ни зажигалок: газ автоматически воспламеняется при повороте ручки. {с.195 – с.196}

Электрические плиты в Корее почти неизвестны, за исключением маленьких переносных плиток, которые предназначены скорее для разогрева, чем для приготовления пищи. В последние годы большое распространение получили и микроволновые печи, которые корейцы называют “электронными плитами”. Наконец, в некоторых домах применяются электрические кастрюли и сковородки, а уж электрокофейники и электрочайники есть почти везде (особенно часто их можно встретить в учреждениях).

Другим видом “интернациональной” кухонной техники является, разумеется, холодильник, который можно увидеть практически в любом корейском доме, в том числе и в очень бедном. Ещё недавно, однако, наличие холодильника было признаком зажиточности, если не богатства. Первые холодильники появились в Корее вскоре после войны, их продавали корейцам американские военнослужащие, с конца 1950-х гг. их стали импортировать официально, а с шестидесятых годов (точнее, с 1964 г.) началось и собственное производство. В те времена холодильник представлял из себя очень дорогой агрегат, цена его в конце 1960-х гг. составляла 50-100 тыс. вон, то есть от 3 до 6 тогдашних месячных зарплат. В 1975 г. холодильники были только у 11,7% городских семей, но к 1990 г. уровень обеспеченности ими вырос в корейских городах до 94% (более новых данных я не нашёл, но думаю, что сейчас в городах холодильники есть практически у всех семей). Корейские холодильники обычно двухкамерные, большого размера.

Есть в Корее и специфически корейское кухонное оборудование. Наиболее типичным видом корейской кухонной утвари является так называемый папссот, то есть кастрюля, предназначенная для варки риса. Папссот является непременной принадлежностью любой корейской кухни, подобно тому, как рис – это неотъемлемая часть любой корейской трапезы.

Наиболее простым видом папссота является рисоварка, которая ставится на плиту, однако куда более удобными и распространенными являются электрические рисоварки. Впервые об электрическом папссоте корейская печать писала в 1926 г. как о чуде техники, а массовое распространение этих устройств началось только в семидесятые. Сейчас в обиходе можно встретить рисоварки самых разных типов: от сравнительно простых и дешёвых до весьма сложных, оснащённых разнообразными индикаторами, экранами на жидких кристаллах, программирующими устройствами и прочими чудесами современных технологий (последние часто называют не “электрическими”, а “электронными” рисоварками). Современный электронный папссот позволяет, например, хозяйке, загрузив в него рис и воду вечером, спокойно ложиться спать, зная, что утром, когда придёт время готовить еду спешащему на работу мужу и собирающимся в школу детям, рис – основа любой корейской трапезы – будет готов точно к назначенному часу.

Впрочем, “на вкус и цвет товарищей нет”, и многие кореянки старшего поколения, наоборот, являются принципиальными противниками электрических папссотов, предпочитая старые образцы, которые предназначены для того, чтобы ставить их на плиту. Объяснение то же самое – рис, по мнению этих хозяек, получается вкуснее. Так ли это? Не знаю, не знаю…

Где же “следы времён минувших”?

Одна из особенностей современного Сеула – это то, что в корейской столице осталось до обидного мало архитектурных напоминаний о прошлом, памятников старины. Есть в городе, правда, несколько королевских дворцов, но ими весь список местных памятников архитектуры, в общем, и ограничивается. Нынешний облик корейской столицы сформировался, по сути, только в 1980-е гг. Вдобавок, он продолжает претерпевать быстрые изменения, и нет сомнений в том, что лет этак через тридцать, в 2032 г., можно будет написать: “Нынешний облик корейской столицы сформировался только в 2010-е гг.”

Причин, по которым в корейских городах осталось мало следов прошлого, несколько. Во-первых, традиционные корейские жилые дома представляли из себя достаточно хилые сооружения и особой долговечностью не отличались. Во-вторых, быстрый рост цен на недвижимость в центральных районах Сеула и других крупных городов привёл к тому, что землю там оказались в состоянии покупать только очень богатые фирмы. Такие компании, приобретя кусок земли, строили на нём возможно более роскошное сооружение и безжалостно сносили всё, что там находилось ранее. В-третьих, идея сохранения памятников сравнительно недавнего прошлого, которая везде пробивает себе дорогу с немалым трудом (достаточно вспомнить безобразное отношение к историко-техническим памятникам в России), в Корее пока ещё не получила серьёзного распространения. Массовому сознанию уже вполне понятно, что, скажем, королевский дворец XIV века или городские ворота пятисотлетней давности – это памятники архитектуры, достойные заботы и охраны. Однако когда речь заходит о сооружениях начала нашего века или, тем более, двадцатых-тридцатых годов, то они воспринимаются просто как старые облезлые дома, которые следует как можно скорее снести.

Вдобавок, отношение к памятникам культуры недавнего прошлого окрашивается в Корее и националистическими эмоциями: ведь подавляющее большинство зданий, построенных до 1945 г., было возведено японскими архитекторами, на японские деньги, для японских учреждений, и поэтому они воспринимаются корейским сознанием как символы ненавистной колониальной эпохи.

Вся эта ситуация лучше всего отразилась в судьбе Национального музея – мрачноватого серого здания, которое находилось в самом центре Сеула, перед дворцом Кёнбоккун. Оно было построено в 1916-1921 гг. для японского Генерал-губернаторства и воспринималось многими как символ колониальной власти. Архитектурно здание являлось несколько уменьшенной копией здания японского правительства в Токио, что подчёркивало неразрывную связь между японской центральной императорской властью и её наместником в Корее. Даже в плане здание повторяло очертания иероглифа “иль” – “солнце”, с которого начинается название Японии.

Здание это, бесспорно, имеет огромную историческую ценность. Однако в 1998 г. его снесли. Мотивировалось это тем, что для большинства корейцев оно оставалось символом японского колониализма, всякие упоминания о котором они стремятся уничтожить. При этом, однако, никто не упомянул, что на протяжении трёх десятилетий здание Генерал- губернаторства было самым крупным архитектурным сооружением в Сеуле, что с ним связаны многие важнейшие события истории страны, в том числе и провозглашение Кореи независимой республикой (церемония провозглашения Республики Корея произошла 15 августа 1948 г. перед этим зданием).

В результате всего этого от колониального Сеула полувековой (не говоря уж о вековой) давности почти ничего не сохранилось. Исключением являются несколько коро {с.199 – с.200}левских дворцов в центре города, да могилы членов правящего дома в его пригородах. От колониальной эпохи тоже осталось всего лишь несколько зданий – Железнодорожный вокзал (1925 г.), Муниципалитет (1926 г.), несколько зданий бывших японских банков и универмаг “Синсегйе”, да ещё некоторые полуразвалившиеся жилые дома, которые в большинстве своём доживают последние годы.

Немного осталось и от Сеула послевоенных лет. Например, первый в Корее комплекс многоэтажных жилых домов – знаменитый комплекс Мапхо – был безжалостно снесён лет десять назад. Похоже, та же судьба ожидает и многие другие дома постройки шестидесятых и начала семидесятых: по крайней мере, их явно не собираются ремонтировать (впрочем, они и изначально проектировались с расчётом на 20-25 летний срок эксплуатации).

К этому надо добавить, что большинство владельцев корейских домов без особых колебаний сносит свои постройки, как только у них появляются деньги на то, чтобы возвести нечто более презентабельное. Корейские дома, в том числе и современные, построенные из кирпича и бетона, достаточно недолговечны, даже крупные жилые комплексы служат, обычно, лишь несколько десятилетий, так что снос той или иной постройки часто бывает вызван реальной необходимостью, а не изменением вкусов хозяина. Вдобавок, корейские магазины и учреждения бытового обслуживания, которые располагаются на первых этажах большинства городских домов тоже существуют обычно лишь по несколько лет. Каждое банкротство или переезд сопровождается существенной перепланировкой помещения, и во многом меняет внешний вид всего здания. В результате любой жилой микрорайон в Сеуле за 15-20 лет меняет свой облик почти до неузнаваемости. {с.200 – с.201}

От сессии до сессии (корейское студенчество)

Университетские годы – совершенно особое время в жизни корейца или кореянки. Хотя сейчас в Корее выпускников высшее образование получает примерно 70% всех выпускников средней школы, которые, это не означает, что попасть в университет легко. Точнее, попасть в плохой университет сейчас особого труда не составляет. Однако диплом такого университета не слишком-то ценится работодтелями. Напротив, диплом хорошего университета в Корее – непременное условие удачной карьеры в любой области, так что для поступления в престижный университет школьники прилагают невероятные усилия. Корейская система поступления устроена так, что и блат, и папины денежки тут практически бессильны, и для успеха абитуриенту приходится работать буквально дни и ночи.

Корейские университеты образуют строгую, хотя и неписаную, иерархию. На самой вершине пирамиды находится Сеульский Государсвенный Университет, перед выпускниками которого открыты все дороги. В 2001 г. среди 243 высших чиновников страны 56% были выпускниками именно этого университета. На втором месте находятся извечные соперники – университеты Ёнсе, Корё и Ихва, за ними следует около дюжины частных сеульских университетов, которым по рангу примерно равны и государственные университеты в провинциях. Наконец, самую нижнюю (и самую многочисленную) ступень пирамиды престижа образуют частные университеты в провинции.

Понятно, насколько гордятся своей удачей те, кому удалось попасть-таки в престижный университет. В то же самое время по неписаной традиции в университетах студенты как бы расслабляются после тяжёлого и многолетнего абитуриентского марафона. По сути, для большинства корейцев университетские годы – это короткий глоток свободы. Позади остаётся школа с её огромными домашними заданиями и отчаянной, выматывающей зубрёжкой. Впереди, как все хорошо знают, университетских выпускников ждёт работа в компаниях, где тоже особо не расслабишься (10 часов работы в день, 1 выходной в неделю, дней отпуска в году). Поэтому и стараются студенты провести эти четыре года повеселее, тем более, что отметки на их будущее особого влияния не оказывают. Не важно, как ты учился, важно – в каком университете. Профессора, в общем, относятся к подобной позиции с пониманием, и не очень докучают студентам своими требованиями. Как недавно заметила профессор из престижного женского университета Ихва: “Я не могу требовать от студенток, чтобы они много занимались. Они все помнят, как родители говорили им в школе: “Сейчас вам, конечно, тяжело, но вот в университете отдохнёте!”. Таковы уж наши традиции…”

Действительно, для большинства студентов активное участие во всяческих клубах и кружках является куда более важной частью университетской жизни, чем собственно занятия. Количество кружков в корейских вузах поражает: альпинизм и макроме, традиционное пение пхансори и каллиграфия, китайская кулинария и французская философия – всё это изучается на многочисленных самодеятельных кружках и семинарах. Огромное значение имеет деятельность студенческого самоуправления, а Студсовет – это немалая сила, вполне сравнимая по своему значению с ректоратом. Председатели студсоветов выбираются ежегодно, и за ходом этой избирательной кампании внимательно следят вполне серьёзные политические обозреватели. Это и понятно: до недавнего времени корейские студенты отличались крайним радикализмом, обычно – марксистского толка, и их очередные демонстрации могли порою просто парализовать нормальную жизнь в Сеуле. Сейчас интерес к политике во многом утрачен, и большинство студентов предпочитают занятия кружков и вечерние попойки дракам с полицией, однако и поныне левые задают тон в университетской идеологической жизни.

Для студентов университетов, особенно крупных, характерен пылкий “университетский патриотизм”. Те связи, которые завязываются в университетские годы, в Корее имеют особое значение и сохраняются на всю жизнь. По корейской традиции выпускники одного и того же университета обязаны оказывать друг другу всяческое содействие, даже если они не были знакомы в университетские годы.

Каждый университет имеет свои тщательно оберегаемые традиции студенческой жизни, свой ежегодный фестиваль, культ основателя и прославленных выпускников, свой герб, девиз и символ. Девизом университета обычно служит какое-нибудь древнекитайское изречение (древнекитайский и поныне воспринимается в Корее как язык высокой и классической культуры). Иногда, впрочем, можно встретить и девизы на корейском, английском и даже латинском или греческом языках. Символом университета является какое- либо животное или растение. В своеобразном “университетском зоопарке” можно увидеть самых разных животных – орла (символ Университета Ёнсе), тигра (Университет Корё), черепаху (Университет Кёнги), и даже жёлтую (да, именно и только жёлтую!) корову (приверженностью к жёлтой корове знаменит Университет Конгук) или мифического дракона

(Университет Чунъан). Растительных символов много меньше, и они чаще встречаются у женских университетов. Так, Университет Ихва сделал своим символом цветок груши (само название университета в переводе с древнекитайского означает “грушевый цветок”).

Кульминацией студенческой жизни служит фестиваль, который проходит раз в году. В большинстве университетов его проводят осенью, с тем, чтобы дать возможность получше приготовиться к нему и первокурсникам, которые в Корее поступают в университеты не осенью, как в России, а весной. Фестиваль этот представляет из себя грандиозное мероприятие, которое длится обычно около недели. Разумеется, занятия в университете на это время прекращаются.

Другая традиция – это туристские поездки всей группой в горы или к морю на несколько дней. Называются они MT, от английского membership training, что я бы несколько вольно перевёл как “воспитание коллективного духа”. Кстати, эти поездки тоже организуются в учебное время и с согласия администрации. У каждого университета или факультета есть свои традиционные места для таких путешествий.

В студенческой среде восьмидесятых годов тон задавали политические активисты, участники многочисленных подпольных марксистских кружков. В те времена студенты отдавали политической деятельности больше сил и времени, чем собственно учёбе. Впрочем, даже тогда многолюдные демонстрации проходили на удивление спокойно: студенты не только не переворачивали машины и не били стёкол, но даже старались по возмодности не создавать лишних помех дорожному движению. Кризис и распад мировой системы социализма в начале девяностых годов, равно как и успехи демократизации в самой Южной Корее привели к тому, что левые симпатии стали быстро исчезать. В конце девяностых марксистские организации продолжали свою деятельность в университетах и были там по- прежнему довольно заметны, но занятия секций аэробики или просто шумные попойки стали находить больше поклонников, чем демонстрации или заседания кружков по изучению коммунистической литературы.

Нельзя, впрочем, переоценивать глубину политизации корейского студенчества даже в восьмидесятые годы, когда во многих университетах студент, не участвовавший в антиправительственных демонстрациях или открыто заявлявший о приемлемости капитализма, если и не становился изгоем среди своих товарищей, то уж наверняка имел проблемы в отношениях с ними. Даже в те времена окончание университета почти всегда означало отход от какой бы то ни было политической деятельности. Радикализм проходил с поступлением на работу или, для женщин, с замужеством, и уже через несколько лет после выпуска от былых настроений не оставалось и следа – по крайней мере, внешне. Правительство, равно как и “компетентные органы” уже в семидесятые годы относились к этому с определённым пониманием, молчаливо признавая правила игры. Участие в студенческих бунтах рассматривалось как неизбежные грехи молодости и чаще всего оставалось без последствий в том случае, если бывший студенческий активист по окончании университета не занимался ничем неблагонадёжным.

В своё время многим казалось, что после 1987-1988 гг. студенческий радикализм представляет собой некую игру, которая не оказывает серьёзного влияния не только на жизнь страны, но и на дальнейшие судьбы её участников. Однако в последние годы стало ясно, что ситуация куда сложнее. Идеи студенческих времён, как выяснилось, повлияли на мировоззрение тех корейцев, которые столкнулись с ними в студенческие годы. Одним из проявлений такого влияния стал рост антиамериканизма и нового (“как-бы-левого”) национализма.

Итак, корейский университет – место не столько учёбы, сколько коллективного времяпрепровождения. Именно в этой совместной деятельности возникает и сплачивается тот дух университетского коллективизма, который остаётся в корейцах на всю жизнь. Вдобавок, именно тогда завязываются и связи, которые во многом определят будущую карьеру. Ну а учёба? Учёба может и немного подождать…

Конкурсы красоты: кризис жанра?

Каждый год в конце мая проходит в Корее традиционный конкурс “Мисс Корея”. Несколько десятков претенденток, победительницы отборочных конкурсов в провинциях и крупных городах, соревнуются за право быть названной самой красивой кореянкой года. Происходит это мероприятие в последние годы в здании телекомпании MBC, которая ведёт и многочасовую прямую трансляцию финала. Надо сказать, что многие корейцы воспринимают конкурсы всерьёз, так что прямая трансляция всего этого телешоу – одна из самых популярных программ в стране.

Конкурсы красоты в Южной Корее стали проводить в конце пятидесятых годов. Точнее, самый первый конкурс состоялся раньше, в 1949 г., однако на нём претендентки соревновались, так сказать, заочно, ведь это был конкурс… фотографий.

Первый “живой конкурс” состоялся в 1957 г., провела его известная корейская газета “Хангук Ильбо”, которая и до сих пор занимается организацией конкурсов на звание “Мисс Корея” (совместно с телекомпанией MBC). Кроме общенационального конкурса красоты, есть и местные, порою – весьма экзотические. Например, уезд Ёнъян, известный своим перцем, решил присваивать самой красивой девушке округи звание “Барышня Перчик”, а в городе Ульсане, который славится своими грушевыми садами, претендентки на местном конкурсе красоты оспаривают звание “Барышня Грушевый цветок”. В целом же в Корее ежегодно проводится почти сотня конкурсов красоты. Часть из них являются отборочными, предназначенными для {с.206 – с.207} выявления потенциальных участниц общенационального конкурса на звание “Мисс Корея”.

Вернёмся, однако, к основному конкурсу. Вот уже несколько лет он проводится по примерно одинаковой формуле. В конкурсе участвует 62 претендентки. 47 из них являются победительницами местных конкурсов, а 15 представляют корейские общины за границей (в США, Японии, Казахстане и т.д.). Из 62 финалисток отбирается 8, а уже из числа этой восьмерки жюри выбирает победительницу.

Подготовка к конкурсу занимает немало времени и стоит очень дорого. Естественной, природной красоты для победы на конкурсе давно уже недостаточно, тут требуются усилия целой команды косметологов, визажистов, парикмахеров, хореографов, даже зубных врачей (зубы у звезды должны быть идеально аккуратными, и это означает, что природу часто приходится, скажем так, “подправлять”). По оценкам, минимально возможная стоимость подготовки финалистки – около 10 миллионов вон (по нынешнему курсу – 8 тысяч долларов), средняя же цифра – раза в четыре больше. Понятно, однако, что девушки таких, огромных даже для корейской семьи, денег обычно не имеют. Кто же платит за них? Да те же парикмахеры, дантисты и хореографы, ведь для них победа “их” кандидатки – неплохая реклама.

Есть материальные стимулы для участия в конкурсе и у самих девушек. Победа на конкурсе для них часто открывает двери либо в мир профессиональных рекламных моделей, либо же на телевидение или даже в кино. Да и денег рекламные контракты, на которые вполне может рассчитывать победительница, приносят не мало.

Впрочем, у нас мало знают о том, что в последние годы конкурсы красоты стали на Западе сталкиваться с растущим сопротивлением со стороны женских феминистских организаций. Корея – не исключение, ведь западные идеологические веяния в стране очень ощутимы. В 1999 году во время финала конкурса перед зданием телекомпании MBC прошла многолюдная демонстрация протеста, которую организовали местные женские ассоциации. В {с.207 – с.208} 2000 году за неделю до конкурса, в середине мая, в Сеуле с немалым успехом состоялся фестиваль искусств “Долой конкурс красоты!”. Собрал этот фестиваль толпы сторонников, среди которых, кстати, заметную часть составили очень даже симпатичные студентки сеульских вузов. Регулярно проводятся и сатирические конкурсы ”анти-мисс Корея”.

Конечно, всё это можно списать на обычный студенческий радикализм – устраивать демонстрации по любому поводу корейские студенты любят и умеют. Однако в последнее время ”мнение народное” явно начинает относиться к конкурсам красоты со всё большим подозрением. Признаком тому стало недавнее решение многолетнего спонсора конкурсов – крупной косметической компании “Тхэян” – больше их не финансировать. По слухам, руководство компании решило, что в условиях растущего недовольства конкурсом со стороны всё более влиятельных феминистских организаций, разумнее будет держаться от этой сомнительной затеи подальше. Ещё более серьёзный удар последовал в 2002 г., когда из тех же политико-феминистских соображений транслировать конкурс в прямом эфире отказались все ведущие корейские телекомпании. Любителям осталось смотреть его по сетям платного кабельного телевидения.

В чём же обвиняют конкурсы красоты корейские (и не только корейские) женские организации? Главным образом в том, что конкурсы насаждают идеал женщины как игрушки, как сексуального объекта, у которого важны только формы, а не мозги. Новое поколение женщин с этим мириться не желает. Второе обвинение – это навязывание некоего идеала красоты, причём, в случае с Кореей, идеала откровенно иностранного, голливудского ( в условиях постепенно растущего антиамериканизма корейской молодой интеллигенции – обвинение достаточно серьёзное).

В общем, конкурсы красоты переживают в Корее, как и в других развитых странах, трудные времена.

«А не съездить ли нам на Гуам?»

За последние десятилетия жители городов Европы, Америки и Азии уже привыкли к вездесущим японским туристам. Однако в последние годы эти «японцы» всё чаще на поверку оказываются корейцами. Действительно, Корея сейчас становится одним из главных игроков на мировом туристском рынке.

До конца восьмидесятых годов международного туризма в Корее фактически не существовало. Иностранные туристы, правда, в Корее появлялись (в основном это были японцы), но вот самим корейцам дорога за рубеж была закрыта. Для получения права на поездку за границу всем мужчинами призывного возраста тогда требовалось получить специальное разрешение в местном аналоге военкомата, а разрешение это давали только тем, кто ехал по весомой служебной надобности. Праздное же шатание по заграницам в те времена властями решительно не поощрялось.

Формально считалось, что вызвано это военно-мобилизационными соображениями. Однако все понимали, что главные причины ограничений – экономические, а не военные. В те времена Корея остро нуждалась в иностранной валюте, и поездки за границу, как считалось, наносили удар по валютному баллансу страны (наши читатели среднего и старшего возраста помнят, что примерно так же воспринимали международный туризм и в СССР). Конечно, была и другая причина, по которой корейцы почти не путешествовали: подавляющее большинство из них просто не имело средств для такой роскоши.

Таким образом, до конца восьмидесятых только очень немногие (в основном, богатые бизнесмены преклонных лет) могли отправиться за границу для своего удовольствия. В 1962 г. только 10.242 корейца выехало из страны. В своём большинстве это были бизнесмены или чиновники. В 1973 г., число отправляющихся за рубеж корейцев впервые превысило сто тысяч. Однако, и в 1973 г. путешественники не были туристами. В те времена корейские фирмы были вовлечены в масштабные строительные проекты на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии, так что большинство корейцев ехало за границу трудиться на строительных площадках.

Эпоха международного туризма началась в Корее внезапно. Начало её можно указать с точностью до года – случилось это в 1988 г., когда после падения военного режима ограничения на зарубежные поездки были сначала сильно ослаблены, а вскоре и окончательно отменены. Конец военного правиления также вызвало быстрый рост доходов и жизненного уровня. До этого военные правительства держали под жёстким контролем уровень заработной платы, так как они хотели, чтобы рабочая сила в Корее оставалась дешёвой и, таким образом, конкурентоспособной. Однако с приходом демократии профсоюзы получили новые права и добились резкого повышения заработной платы (за 1987-1991 она более чем удвоилась). Люди внезапно обнаружили, что у них появились свободные деньги, и что никакие юридические ограничения больше не мешают им тратить эти деньги на поездки за границу.

В 1987 г. корейское Управление иммиграции зарегистрировало 510.538 корейцев, выехавших из страны. За последующие четыре года число зарубежных поездок утроилось и достигло 1.560 тысяч в 1990 г. Рост продолжался и в последующие годы, так что в 2002 г. корейцы совершили почти семь миллионов (чтобы быть совсем точным, 6.643.581) поездок за границу. Почти все эти путешественники были туристами.

Куда сейчас ездят корейские туристы? У большинства из них всё-таки нет пока ни времени, ни денег на поездки по Европе, которые стоят от двух тысяч долларов и занимают не менее недели. Большинство корейцев предпочитает отправляться в относительно близкие к их родине места, куда можно съездить на 3-5 дней, потратив на всё удовольствие меньше миллиона вон.

Главным событием корейского туризма в 1990-е гг. стал «китайский бум». До августа 1992 г., Корея не имела дипломатических отношений с КНР (Сеул тогда признавал Тайвань), так что Китай был закрыт для неофициальных поездок. Однако, к концу 1990-х Китай стал пользоваться особой поплярностью среди корейских туристов, оставив позади Японию и США. В 2003 г. 23,7% всех поездок корейцев за рубеж пришлось на Китай.

В Китае корейцев привлекают дешевизна, обилие памятников традиционной культуры (которые, кстати, корейцам куда понятнее и ближе, чем россиянам) и географическая близость. Япония находится на втором месте, совсем немного отставая от Китая (23,6% всех поездок в 2003 г.). Это отставание объясняется как высокими ценами, так и традиционно непростыми отношениями двух соседей. На третьем месте находятся США (11% поездок), причём корейцы обычно ездят в западную часть страны, которая находится, так сказать, на другом берегу Тихого Океана, а также на принадлежщий Америке тропический остров Гуам. Наконец, на четвертом месте в 2001 г. находился Таиланд (9%). Страны ЮВА вообще пользуются у корейских туристов особой популярностью.

Каково же место России в этом списке? Довольно скромное, но не самое безнадежное. В 2003 г. в Российской Федерации побывало 43.202 корейца (в это число включаются не только туристы, но и люди, отправляющиеся по делам, на работу или учебу). Это означает, что на Россию приходилось примерно 0,7% всех корейских поездок за рубеж. Она, таким образом, слегка опережала Италию (40.831), но несколько отставала от Малайзии (60.398). В целом же в течение последнего десятилетия количество корейцев, посещающих Россию, оставалось довольно стабильным, колеблясь между 30 до 55 тысячами в год. Эта стабильность не слишком обнадёживает – ведь в целом за это время количество выезжающих за границу корейцев удвоилось.

Как стать миллионером?

Как стать миллионером? В наши дни этот вопрос весьма волнует бывших граждан «страны окончательно победившего социализма». Время от времени певцы нового строя проникновенно объясняют им, что стать милионером не так уж и сложно: всё дело тут, дескать, в предпринимательской жилке и умении упорно трудиться. Есть у тебя эти замечательные качества – и ты тоже станешь миллионером. Так, по крайней мере, написано в новых, постсоветских учебниках обществоведения.

Впрочем, экс-советские граждане в эти разговоры не слишком верят. Они, скорее уж, склонны доверять мудрости предков, которые хорошо знали, что «от трудов праведных не наживёшь палат каменных». Помнят россияне и то, чем в ещё недавние советские времена занимались нынешние «владельцы заводов, газет, пароходов» – или их родители. Среди российских милионеров есть, конечно, и настоящие выходцы из народа. Но их, во-первых, очень немного, а во-вторых все они, подобно бывшему шофёру Черномырдину, начали делать карьеру еще в советские времена, и приход капитализма встретили уже в немалых чинах.

А как обстоят дела в Корее? Кто они, корейские стальные бароны и автомобильные короли? Как они дошли до жизни такой?

Корейский капитализм, по историческим меркам, совсем молод. Первые корейские компании появились в колониальные времена, то есть в 1910-1945 г. Возникли они, само собой, при прямой поддержке японских колониальных властей. Однако лишь немногие из основанных в те времена компаний смогли выжить в бурные послевоенные годы. {с.212 – с.213} Почти все те фирмы, которые доминируют на корейском рынке в наши дни, были основаны между 1945 и 1955 гг.

В середине семидесятых группа американских социологов провела исследование руководства крупных корейских компаний. Исследование это проводилось с размахом, едва ли возможным в наши времена: учёные опросили руководителей примерно 15% всех крупных компаний, которые тогда существовали в Корее. За те три десятилетия, которые отделяют это исследование от нас, состав корейского делового Олимпа изменился не сильно – хотя масштабы производства выросли неимоверно, сделав бывших миллионеров миллиардерами. С другой стороны, в семидесятые годы во главе большинства компаний еще стояли либо сами их основатели, либо их дети, так что память о первых годах компании была еще очень сильной. Наконец, и пресловутым «пиаром», переписыванием своей истории, корейский бизнес в те простодушные и героические времена занимался гораздо меньше.

Результаты исследования весьма поучительны. Практически половина корейских крупных предпринимателей произошла из помещичьих семей. Детей крупных землевладельцев среди опрошенных оказалось 47%. В ходе земельной реформы, которая в Южной Корее завершилась в начале 1950-х гг., пахотная земля была перераспределена в уравнительном порядке (впрочем, помещикам выплатили частичную компенсацию). Однако в более ранние времена Корея была страной помещиков. Землевладельцы, в основном дворянского происхождения, составляли 3-5% всего сельского населения, но при этом владели примерно половиной всех земель в стране.

На втором месте среди глав крупных компаний находились дети купцов (19%) и промышленников (16%). Нашлось среди корейских олигархов место и для детей чиновников, хотя таковых было относительно немного – всего лишь 6%. Ещё 11% составили дети высокооплачиваемых специалистов – инженеров, врачей и т.п. В общем и целом 98% всех крупных предпринимателей вышли из элиты колониальных времён – из слоёв, которые составляли не более 10% всего населения страны. {с.213 – с.214}

Разумеется, не обошлось без исключений. Например, Чон Чжу-ён, основатель «Хёндэ», крупнейшей корейской суперкомпании-чэболь, родился в крестьянской семье и начинал свою трудовую биографию в качестве землекопа и грузчика, но со временем сумел выиться в миллиардеры. Однако подобное происхождение для корейских олигархов, скажем прямо, не слишком типично.

Вопреки убеждению корейской интеллигенции, капитаны промышленности первого призыва отличались неплохим образованием: 70% опрошенных окончили высшее учебное заведение. Это тоже является подтверждением совсем не простонародного происхождения этих людей: до начала 1960-х гг. высшее образование в Корее было исключительной редкостью (в 1945 г. только 2% корейцев имели законченное среднее образование).

Биографии большинства промышленников подтверждают эту картину. Типичная корейская компания была основана в первые послевоенные годы молодым человеком из помещичьей семьи, обычно происходившей из старого корейского дворянства, благополучно устроившегося и в колониальные времена. Несколько реже основатель компании происходил из семьи торговца или предпринимателя. Семья помогала начинаниям своего отпрыска и деньгами, и связями, которые только и давали возможность развернуть дело в бурные, небезопасные и предельно коррумпированные послевоенные годы. В положенный срок, где- нибудь в восьмидесятые годы, постаревший отец-основатель передавал дела наследнику, обычно – собственному сыну. Сейчас в главе компании может стоять уже его внук. Таким образом, старая элита, которая правила страной еще во времена династии Ли, благополучно переростала в элиту новую.

А что в этом, собственно говоря, необычного? Все же мы не так давно видели как советская номенклатура превратилась к новых русских капиталистов. Так оно обычно и бывает. Так что лучший способ стать миллионером – это родиться в семье миллионера. В этом-то случае предпринимательская жилка и трудолюбие, действительно, могут оказаться очень даже полезными.

Храмы торговли

Если современное южнокорейское общество – это общество потребления, то его храмом, конечно, является универмаг. Универмаг – это французское изобретение середины XIX века, а в Корее история универмагов началась сто лет назад, в 1906 году, когда японская торговая фирма открыла в Сеуле первый магазин этого типа. В тридцатые годы в Сеуле действовало уже 5 универмагов: 4 японских и 1 корейский. Любопытно, что два из них, сменив японских владельцев на корейских, сохранились до наших дней и продолжают благополучно работать. Это универмаги “Мидопа” и “Синсеге” в центральном Сеуле (правда здание “Мидопы” было несколько лет назад перестроено до полной неузнаваемости).

Вся организация корейских универмагов, их архитектура, принятые в них формы торговли и обслуживания скопированы с японских образцов. Вообще говоря, те, кому довелось побывать и в Японии, и в Корее, отмечают крайнее сходство систем торговли, существующих в этих двух странах. Принципы функционирования универмагов заимствовали у японцев не только в Корее, но во всей Восточной Азии. Универмаги Тайваня, Малайзии и Индонезии как две капли воды похожи на корейские и японские.

В то же время корейская система универмагов имеет и некоторые отличия от японской. Например, в Японии популярностью пользуются не только гигантские многоэтажные торговые комплексы, но и небольшие, в 2-3 этажа, местные универмаги, расположенные в жилых районах. В Корее таких универмагов почти нет, все универмаги здесь – гигантские. Во-вторых, японские универмаги часто соседствуют с узловыми станциями метро или железной дороги, образуя с ними один комплекс. В Сеуле есть, пожалуй, только один подобный универмаг – “Лоттэ” на станции Ёндынпхо, хотя некоторые универмаги в провинциальных городах тоже совмещены с железнодорожными или автобусными вокзалами.

С самого своего появления в Корее универмаги создавались как магазины для богатых или, по меньшей мере, весьма обеспеченных людей. В целом, таковыми остаются они и поныне. Возможность регулярно делать покупки в универмаге – привилегия, доступная очень и очень немногим. Причина проста: дороговизна. Стоят товары в универмаге куда больше, чем в магазинах и лавках всех других типов. Это неизбежно, ведь эксплуатация роскошного здания со всеми этими лифтами, эскалаторами, подземными автостоянками, равно как и содержание большого штата продавщиц обходится владельцам в немалые деньги. Поэтому уровень накладных расходов в универмаге всегда заметно выше, чем в любом другом торговом заведении, и это не может не сказываться на цене. Для одежды или промтоваров, например, разница в цене на один и тот же товар между универмагом и рынком может быть трёхкратной и уж, во всяком случае, она не менее, чем полуторакратная. Вдобавок, в универмаге покупатель лишён возможности поторговаться, цены на все товары там жёстко фиксированы. Как говаривал Остап Бендер, “торг здесь неуместен”. Для большинства корейцев и, особенно, кореянок, посещение универмагов является своего рода аттракционом, ибо покупать там одежду или промтовары могут позволить себе только весьма богатые люди. Отчасти, правда, дороговизна компенсируется лучшим качеством товаров, но это – далеко не полная компенсация.

Большинство корейских универмагов принадлежит крупным многоотраслевым концернам – “чэболь”, которые вообще играют в южнокорейской экономике доминирующую роль. По состоянию на 1994 г., наиболее крупная (по объёму продаж) сеть универмагов принадлежала концерну “Лотта”. За ней следовали сети “Синсегйе” и “Хёндэ” (последняя также была собственностью известного концерна).

Для большинства корейских покупателей универмаг является островом и символом западной потребительской культуры, хотя и с определённым местным колоритом. Типичный для корейских магазинов старого образца беспорядок там отсутствует, всё сверкает чистотой, товары аккуратно разложены по полкам, всюду подтянутые и симпатичные молоденькие продавщицы в красивой форме (во многих универмагах в принципе не берут на работу женщин старше 25 лет). Открыты корейские универмаги с 10 или 10:30 до 19:00 или, реже, до 19:30, причём понедельник, как правило, является выходным днём.

Архитектура корейских универмагов очень традиционна, почти все они имеют одинаковую планировку. В типичном корейском универмаге от трёх до семи подземных этажей. В самых нижних из них располагаются обширные автостоянки, а верхний подземный этаж (его называют B1 – от англ. Basement-1), как правило, отдан продовольственному отделу и небольшим закусочным. В надземных этажах, которых может быть от пяти до десяти, располагаются отделы, торгующие одеждой, электроникой, посудой, мебелью, игрушками и другими промтоварами. Наконец, последние один или два этажа универмага заняты так называемой “ресторанной галереей”: там располагаются многочисленные корейские, китайские, японские, европейские и другие рестораны. Там же обычно есть и небольшой отдел, где продаются произведения искусства, главным образом – картины и скульптуры, которые должны украсить собой дома и квартиры корейской верхушки.

С одного этажа на другой можно попасть по эскалатору. Есть там и лифты, в которых, как правило, у дверей стоят симпатичные лифтерши в стандартной форме и с сильно напудренными лицами (по доле трат на косметику в семейном бюджете Корея находится на втором месте в мире). Каждый раз, когда лифт останавливается на очередном этаже, эти барышни нежными голосами сообщают: “Этаж такой-то. Отделы такие-то”. “Всего доброго, уважаемые гости!” (это – вслед выходящим). “Здравствуйте, уважаемые гости!” (это уже – навстречу входящим). Улыбка-поклон-объявление, улыбка-поклон- объявление, улыбка-поклон-объявление, и так – по 10 часов в день… Мой хороший друг – талантливая и преуспевающая российская предпринимательница – видя эту картину, каждый раз начинает что-то причитать по поводу растрат фонда заработной платы. В действительности проблема стоит далеко не так остро, ведь зарплата у этих ангельских созданий, скажем мягко, скромная. А вот обычные лестницы можно найти, пожалуй, только в нескольких универмагах старой постройки, возведённых ещё при японцах, и сохранившихся до наших дней. На случай пожара и т.п. непредвиденных происшествий существуют, конечно, аварийные лестницы, но ими обычно не пользуются.

Хотя высокие цены в универмагах и отпугивают посетителей, нельзя сказать, что эти учреждения играют в корейской торговой сети чисто символическую роль. Корейцы побогаче, не говоря уж о самых богатых, делают там покупки довольно часто: во-первых (и в главных!), потому что это престижно; во-вторых, потому что товары в универмаге, хотя и дороже, но зато гарантированного качества. Если же говорить о продовольственных отделах, то там покупателей просто много, ибо цены на продукты в универмаге обычно даже несколько ниже, чем в обычной лавочке, не говоря уж о появившихся в последнее десятилетие магазинах круглосуточной торговли.

Ежедневно проводимые в продовольственных отделах универмагов распродажи и шумно-весёлые рекламные кампании привлекают туда также и посетителей со средним достатком. Где ещё удастся бесплатно попробовать свежеприготовленный рекламируемый продукт, да ещё, если повезёт, выпить стаканчик неизвестного ещё широким слоям покупателей и поэтому рекламируемого напитка?

В последние годы количество людей, которые готовы делать покупки в универмагах, существенно выросло. Даже экономический кризис 1997-1998 гг. только ненадолго затормозил рост корейских универмагов, но не остановил его, а активизация торговли в универмагах в первой {с.218 – с.219} половине 1999 года стала одним из первых признаков оздоровления национальной экономики. Повышение уровня жизни в последние полтора-два десятилетия привело к тому, что многие горожане теперь предпочитают переплатить, но получить гарантированно хороший товар. Подтверждает это и недавний опрос, проведённый среди молодых сотрудниц сеульских фирм. Опрошенные – незамужние молодые женщины с университетским образованием – в большинстве своём как раз принадлежат к новому поколению городских средних слоёв. По данным опроса, 38% его участниц покупает одежду по преимуществу в универмаге, 34% – на больших центральных рынках, 14% – в обычных магазинах. Конечно, среди представительниц старшего поколения, выросших если и не в нужде, то в весьма скромном достатке, и привыкших экономить деньги, доля поклонниц универмагов существенно меньше.

Наличие универмага в том или ином городке является важным показателем его респектабельности. В городах с населением менее 200 тысяч человек универмагов, за некоторыми исключениями, нет вовсе. Не случайно, что в Сеуле, где сосредоточено 23% населения Кореи, находится сейчас 60% всех корейских универмагов, да и среди остальных 40% значительная часть расположена в непосредственной близости от столицы, по сути – в пределах Большого Сеула. Это и понятно: в небольших городах почти нет той зажиточной публики, которая в универмагах составляет большинство покупателей. {с.219 – с.220}

Конец эпохи домохозяек?

Все, кто побывал в Корее, хорошо знают, что в целом она и в наши дни остаётся страной домохозяек, что большинство кореянок после замужества не работает. Впрочем в последнее время эта картина потихоньку меняется, и вопрос о трудоустройстве женщин встаёт в Корее со всё большей остротой.

Надо сказать, что до недавнего времени, примерно до начала восьмидесятых годов, такого вопроса в Корее не существовало в принципе. Все были уверены, что замужняя женщина работать и не может, и не должна. Даже если до замужества кореянка и работала (в последние два-три десятилетия это стало обычным явлением), то свадьба в обязательном порядке означала увольнение, причём не всегда добровольное: до недавнего времени в большинстве фирм женщину после вступления в брак увольняли автоматически. Конечно, в семьях торговцев, мелких предпринимателей, фермеров, женщина на деле часто трудилась ничуть не меньше своего мужа, однако при этом она вкалывала на принадлежащем мужу предприятии, а не где-то на стороне.

Это означало, что в большинстве корейских семей зарплата мужа являлась не просто главным, но и практически единственным источником денежного дохода. По данным статистики, в 1970 году 92% дохода в корейской семье давала работа её главы, в то время как совокупный заработок всех остальных членов семьи, включая, разумеется, и доходы жены, обеспечивал только 8% поступлений в семейный бюджет. В идеале жена, которую не случайно традиционно называли “внутренний человек”, “человек {с.220 – с.221} нашего дома” должна была вести хозяйство, воспитывать детей и контролировать финансы (в подавляющем большинстве корейских семей все деньги находятся в руках жены). Вплоть до конца 1970-х гг. производственная и общественная деятельность считались сферами, в которых женщинам (по крайней мере, замужним) места нет и не должно быть.

Ситуация стала меняться лет пятнадцать-двадцать назад, причём главными инициаторами перемен стали сами женщины – молодые кореянки с высшим образованием. Как только эти барышни с дипломами стали в больших количествах появляться в Корее (а произошло это около 1980 г.), они всё чаще отказывались следовать вековым традициям: сначала терпеливо ждать, когда родители найдут им подходящего мужа, а потом, после свадьбы, превращаться в домохозяек. Они стали стремиться к собственной карьере, собственному доходу, собственной жизни. Залогом этого, с точки зрения этого нового поколения образованных кореянок, должна стать именно работа, в том числе и работа после замужества. В наши дни заявление той или иной студентки о том, что она хотела бы в будущем стать домохозяйкой, обычно вызывает у её подруг самую ироническую реакцию, рассматривается как показатель “отсталости” и “непрогрессивности”. Инициативу, повторяю, проявляет элита, а в низах вопрос о трудоустройстве особых споров не вызывает, там он по- прежнему решается с точки зрения простой экономической необходимости: хватает на жизнь зарплаты мужа – жена не работает, не хватает – работает.

На изменение отношения к проблеме “женщина и работа” (а, точнее, на само возникновение этой проблемы) огромное влияние оказало резкое увеличение числа женщин с высшим образованием. До конца 1960-х гг. высшее образование было для женщин почти недоступно, да и не считалось необходимым. Ещё в 1977 г. в Корее только 33% опрошенных родителей сказали, что они хотели бы в перспективе дать своим дочерям высшее образование. Если учесть, что для сыновей эта цифра составила тогда 55,5%, то налицо был серьёзный разрыв. Однако спустя всего лишь 13 лет, в 1990 г., университетский диплом считали необходимым для своих дочерей – 61,3%, а для сыновей – 61,9% опрошенных. Правда, корейские родители, стремясь дать своим дочерям высшее образование, воспринимают его в первую очередь как необходимое условие удачного замужества, ведь в Корее девушке без диплома практически невозможно выйти за университетского выпускника. Однако какими бы мотивами не руководствовались корейские родители, отправляя своих дочерей в университеты, там молодые кореянки неизбежно знакомятся с идеями женского равноправия и проникаются ими (до определённой степени). Корейские университеты во многом подражают американским, большинство ведущих корейских профессоров писало свои диссертации в Америке, так что не удивительно, что именно среди корейских профессоров феминистские идеи получили распространение.

Однако на практике желание работать, присущее большинству молодых кореянок – университетских выпускниц, по-прежнему трудноисполнимо. Главным препятствием на пути к его осуществлению является подход к женщинам со стороны руководства корейских компаний. Большинство корейских менеджеров и в наши дни уверено, что женщина – плохой работник, так сказать, по определению. Как отмечает справочник по трудоустройству: “Большинство руководителей фирм считает, что женщины по сравнению с мужчинами пассивны и что у них недостаточно развито чувство ответственности за порученное дело. Особо это относится к замужним женщинам, которые из-за беременностей, родов, ухода за детьми и домашних проблем не могут всецело посвятить себя работе”. Возможно, что подобный подход не совсем уж безоснователен. От служащего корейской фирмы ожидается, что он будет работать по 10-12 часов в день, в лучшем случае – с одним выходным в неделю и практически без отпусков. Понятно, что немногие семейные женщины могут и хотят выдерживать подобный ритм.

Говоря о тех женщинах, которые всё-таки сумели после университета устроиться на работу, не следует забывать о двух обстоятельствах. Во-первых, “трудоустройство” далеко не всегда означает “трудоустройство по специальности”. Как и в Японии, для владельцев корейских фирм миловидные конторские барышни в обязательной униформе (форменную одежду в большинстве компаний должны носить только женщины) являются, как правило, лишь живым украшением их офиса. Как пишет одно из пособий по деловому этикету: “В целом в нашей стране руководители фирм ожидают, что именно сотрудницы-женщины будут создавать очарование фирме… С точки зрения руководителя, его сотрудницы, подобно свежим благоуханным цветам, должны создавать в офисе особую атмосферу”.

Подавляющее большинство тех молодых женщин, которым удаётся найти работу, оказывается на второстепенных, вспомогательных должностях, где им никогда не поручают ничего серьёзного и ответственного и где они так и остаются этими самыми “свежими благоуханными цветами”. Фактически, как бы не назывались должности работающих женщин официально, на деле почти все они являются не более чем секретаршами. Их задачи сводятся к печатанию документов, подшивке входящих и исходящих, красивому оформлению бумаг, отправке факсов, контроле за прохождением платежей, выполнению многочисленных мелких поручений начальства, и, конечно же, приготовлению кофе и встрече посетителей с непременной очаровательной улыбкой. Один английский журналист в книге о современной Японии главу, посвящённую статусу работающих женщин, назвал “Место женщины или Заваривание чая с докторской степенью”. Это ехидное замечание вполне относится и к Корее, с той лишь, пожалуй, разницей, что в Корее чай не слишком популярен, так что сотрудницам приходится гораздо чаще заваривать кофе (отсюда и распространённое шутливое название молоденькой конторской служащей – “кхопхи агасси” – “кофейная барышня”).

Большинство кореянок, в том числе и выпускниц вузов, по-прежнему работает только до замужества. Если учесть, что университет кореянки оканчивают обычно в 22 года, а замуж выходят лет в 26-27, то ясно, что трудовая биография большинства женщин с высшим образованием не отличается особой длиной. Во многих фирмах по-прежнему существует система обязательного увольнения женщин после замужества. Так, по данным проведённого весной 1995 г. обследования, подобная практика существовала в 13,6% крупных фирм. В действительности она ещё более распространена, так как, во первых, увольнение вышедшей замуж сотрудницы более характерно для мелких фирм, а, во-вторых, в упомянутые 13,6% попали только те компании, в которых это увольнение происходит автоматически. Очевидно, однако, что существует множество способов уволить человека, не прибегая к помощи каких-либо формальных инструкций.

Как бы то ни было, в последнее десятилетие количество работающих женщин росло весьма быстро. Несколько лет назад Корея вплотную приблизилась к символическому рубежу: в конце 1996 г. почти половина кореянок (точнее, 49,3%) работала (в это количество включаются и замужние, и незамужние женщины). Правда, кризис 1997 года привёл к тому, что доля работающих женщин резко снизилась: как и в России, в трудные времена женщин увольняют первыми, тем более что они в большинстве принадлежат к среднеквалифицированным работникам, которых при случае можно легко набрать снова.

И всё равно очевидно, что в массовом отношении к женскому трудоустройству произошёл перелом. Стремление образованных женщин найти работу, причём, по возможности, более или менее соответствующую их специальности, всё чаще воспринимается не как причуда богатых барышень, а как вполне законное, хотя и не всегда выполнимое желание. Как показал проведённый в 1992 г. опрос, 42% корейцев старше 60 лет считали, что замужняя женщина не должна работать в принципе, в то время как среди людей в возрасте от 20 до 29 лет такой же точки зрения придерживались только 12,2%. Во многом это напоминает произошедший примерно двумя десятилетиями ранее сдвиг в отношении к женскому высшему образованию: до 1970-х гг. стремление к университетскому диплому считалось чудачеством богатеньких дочек, а примерно после 1980 г. наличие высшего образования стало для молодых женщин из средних слоёв практически обязательным.

Можно с определённой долей уверенности заявить, что нынешнее поколение кореянок – это последнее поколение домохозяек, ибо, если нынешние тенденции сохранятся, (а я думаю, что оно так и будет), то уже через пару десятилетий мечты большинства выпускниц университетов осуществятся, и домохозяйка в Корее будет столь же редким явлением, как в западноевропейских странах или Америке, где, вопреки распространённому в России мифу, домохозяйка сейчас – немалая редкость.

Медицина по-корейски

Важная особенность корейского здравоохранения – это сосуществование двух независимых “медицин”: традиционной восточной и новой западной. Эти две медицинские традиции во многом существуют параллельно, почти не пересекаясь друг с другом. И учебные заведения, и аптеки, и больницы у “западной” и “восточной” школ – разные.

Восточная медицина, которую в Корее называют “китайской” или “корейской”, основывается на многовековых традициях стран Восточной Азии, в первую очередь – Китая. Истоки её – в народной медицине стран региона, опыт которой был обобщён многими поколениями врачей. Сильные стороны восточной медицины – использование натуральных лекарственных препаратов, комплексный подход к лечению, хорошее понимание хронических заболеваний. В то же время совсем уж идеализировать её не следует. В частности, слабым местом традиционной медицины всегда являлась хирургия, равно как лечение острых заболеваний.

Понятно, что ни о какой западной медицине в старой Корее и понятия не было. Проникновение современных западных медицинских знаний началось только в конце XIX века, причём особую роль в этом сыграли иностранные миссионеры.

Первое серьёзное признание западная медицина получила в 1884 году. Это было время ожесточённой политической борьбы, в ходе которой обе стороны без особых колебаний прибегали и к физическому уничтожению противников. В конце концов реформаторы попытались, заманив сво {с.226 – с.227} их противников на банкет, просто перебить их там. Многие из консервативных чиновников попали в ловушку и погибли в свалке, но некоторые из них были ранены и смогли вырваться из ловушки. Среди тяжелораненных был и близкий родственник самой королевы. Призванные на помощь врачи традиционной медицины оказались бессильны, состояние сановника быстро ухудшалось, и тогда правительство решило обратиться за помощью к недавно приехавшему в Корею протестантскому миссионеру Горацию Аллену, врачу по образованию. Его усилиями сановник выздоровел. После этого король Кочжон назначил Аллена своим личным врачом и разрешил ему открыть первую в Корее современную больницу. Успех этой больницы превзошёл все ожидания. За первый год своего существования она приняла 265 пациентов, и более 11 тысяч амбулаторных больных. Корейцы были поражены в первую очередь тем, как быстро и эффективно “заморские врачи” лечат всяческие травмы и ранения. К 1910 г. в Корее работало уже около 30 миссионерских больниц, правда, по большей части – очень небольших, на 10-20 коек. В 1899 г. в Сеуле открылся и первый корейский медицинский вуз, основанный западными миссионерами на деньги американского мецената Северенса, в честь которого вуз и назвали (впоследствии он влился в университет Ёнсе – слог ”се” в названии этого университета – сокращение от ”Северенс”). В колониальную эпоху многие корейцы стали уезжать учиться на медицинских факультетах японских вузов.

В 1910 г. Корея стала японской колонией. Новые власти относились к западной медицине весьма положительно. При японцах сеть медицинских учреждений заметно расширилась. В 1940 г. в Корее было уже 105 больниц, из которых 63 принадлежали японцам, 20 – корейцам и 22 – западным христианским миссионерам. Врачей было очень мало, в 1940 г. на 25 миллионов корейцев приходилось 3600 врачей, то есть 1 врач на 7 тысяч человек. Не удивительно, что специальность эта считалась одной из самых выгодных. Врач в те времена был не просто хорошо обеспеченным, но богатым человеком. Доход городского врача {с.227

  • с.228} средней руки тогда в пять-шесть раз превосходил зарплату высокопоставленного чиновника колониальной администрации! Понятно, что и счета за медицинские услуги были астрономическими и для большинства простых корейцев неподъёмными.

В то же время отношение японской колониальной администрации к традиционной “восточной” медицине было крайне подозрительным. Восточную медицину считали просто суеверием и шарлатанством, а традиционных врачей воспринимали примерно так же, как шаманов и гадателей. В 1907 г. японцы закрыли единственное в Корее учебное заведение, готовившее специалистов по восточной медицине, и фактически загнали её в подполье на

несколько десятилетий. Знания и традиции передавались индивидуально, от наставника – к его ученикам. Однако восточная медицина в целом неплохо пережила этот непростой период своей истории. Главная причина заключалась в том, что тогда она была куда доступнее, чем западная. Врач западной медицины был, по сути, барином, который обслуживал верхушку корейского общества, в то время как врачи традиционной школы требовали довольно скромные гонорары, так что обратиться к ним мог позволить себе и кореец среднего достатка, а то и просто бедняк.

После 1945 г. ситуация изменилась. Большинство японцев, в том числе и врачей, было изгнано из страны. В местной медицине на смену японскому влиянию пришло американское. После 1945 г. корейские студенты стали учиться уже по американским методикам. Одновременно произошла и реабилитация традиционной медицины, которая получила официальное признание в 1951 году. Во многом это было вызвано её дешевизной, ведь врачи западной школы полагались в основном на импортные медицинские препараты, которые в те нищие времена стоили немалые деньги, а традиционные фармацевты изготовляли все свои лекарства из местного сырья, из корейских растений и животных.

Любопытно, что в наши дни традиционная медицина куда дороже западной. Вызвано это и использованием дорогостоящих натуральных лекарств, и немногочисленностью врачей (сейчас в Корее на одного традиционного доктора приходится шесть западных). Многих компонентов традиционных лекарственных препаратов в Корее больше не найти, так что их ввозят из-за рубежа, и часто – контрабандно, вопреки запретам. Печальной международной известностью, например, пользуются корейские контрабандисты, которые ведут настоящую охоту за медвежьей желчью – одним из традиционных компонентов препаратов восточной медицины. Время от времени происходят настоящие международные скандалы, вызванные сотрудничеством контрабандистов с зарубежными браконьерами, которые на заказ отстреливают редких животных. Дороговизна традиционной медицины означает и то, что к традиционным врачам сейчас чаще обращаются богатые люди, и то, что сами врачи работают в крупных городах, то есть там, где есть потенциальные клиенты, готовые платить за лечение немалые деньги. Таким образом, ситуация теперь прямо противоположна той, что существовала в колониальные времена.

С другой стороны, сама восточная медицина во многом изменилась. Сейчас в традиционных клиниках всё шире используют современное научное оборудование, лекарства изготовляют с применением современных биотехнологий, а исследования их эффективности проводят по стандартным для западной медицины методикам. Традиционной медицине теперь учат в университетах, на особых факультетах восточной медицины. На этих факультетах, которые существуют отдельно от обычных медицинских, студенты изучают не только старинные китайские и корейские медицинские трактаты, но и вполне современные предметы, вроде анатомии или органической химии. Кстати, сейчас именно традиционная медицина – самая престижная специальность в Корее, и поступить на факультет традиционной медицины труднее, чем на любой другой.

Вернёмся, однако, к организации западной медицины, которая сейчас в Корее является основной. На взгляд человека, привычного к советско-российской системе, корейская медицина обладает рядом особенностей. Начнём с того, что в Корее нет привычных нам по советским временам поликлиник. Почти не встречаются в Корее и известные нам из русской классической литературы частнопрактикующие врачи. Почти всё медицинское обслуживание в стране проводится в больницах. Люди просто записываются на приём к врачу больницы, точно так, как в российской поликлинике они записались бы на приём к своему участковому или специалисту. Врачи в больницах не только лечат тех, кто находится в больнице постоянно (“лежат” там), но и ведут активный приём амбулаторных больных. Больницы в Корее по большому счёту делятся на три типа: университетские (они считаются лучшими), крупные государственные или ведомственные, и малые частные. Существуют и медицинские пункты на заводах и в некоторых крупных фирмах, однако о враче в каждой школе, как было у нас в советские времена, речи не идёт. Выпускники медицинских вузов стремятся работать в университетских больницах или, если это не получается, в крупных клиниках. Пациенты тоже, как правило, предпочитают записываться на приём именно в крупные больницы, где и оборудование, и врачи лучше, чем в маленьких клиниках.

В 1996 г. в стране было 59.399 дипломированных врачей западной медицины, иначе говоря, один врач приходился на каждые 767 корейцев. По сравнению с колониальными временами – это огромное улучшение, но всё равно этот показатель примерно в два раза ниже, чем в большинстве развитых стран. Кроме западных врачей, в стране действовало 9.299 врачей восточной медицины и 44.577 аптекарей (которые, как мы увидим, играют в корейском здравоохранении особую роль). Медицина в Корее платная. В целом она много дешевле, чем в Америке и иных странах Запада, но надо помнить, что и система медицинского страхования в Корее развита слабо, так что платить приходится полную стоимость.

Ещё одна характерная особенность корейской системы здравоохранения, которая весьма отличает её от американской – это совершенно особая роль аптекаря. В Корее аптекарь является не столько продавцом лекарств, сколько первым консультантом, к которому человек обращается в случае недомогания. Как правило, общением с аптекарем больной и ограничивается, ведь посещение врача и денег стоит, и времени отнимает немало. До недавнего времени аптекарь в Корее имел право продавать весьма сильные препараты, включая, например, антибиотики, которые в других развитых странах отпускаются исключительно по рецепту врача. Сложилась эта система ещё в пятидесятые годы, когда врачей катастрофически не хватало, и правительство решило превратить аптекарей в медицинских работников, так сказать, “по совместительству”. Впоследствии такая особая роль аптекарей стала частью корейских традиций. Эта система сейчас вызывает неудовольствие у врачей, которые очень любят порассуждать о том, насколько, дескать, рискованно доверять аптекарю. Действительно, аптекарь не проводит никакого обследования больного, и полагается только на описанные самим больным симптомы. Однако не надо забывать, что в этой дискуссии врачи – люди более чем заинтересованные, ведь сокращение прав аптекарей и расширение списка рецептурных препаратов будет означать существенное увеличение потока больных и, значит, существенный рост доходов самих врачей. Давление на аптекарей приносит первые результаты: в частности, в 2000 г. им запретили продавать без рецепта антибиотики. На мой же скромный взгляд, корейская система работает очень даже неплохо. Аптекарь-консультант вполне справляется со своими задачами в случае относительно лёгких недомоганий – простуды, гриппа, лёгкого желудочного расстройства, и при этом экономит немало денег и времени. При более серьёзных проблемах, конечно, лучше всё-таки идти к врачу.

Спорт в Корее

Корея, подобно любой другой стране мира, имела свои народные спортивные традиции, свои традиционные виды спорта (к которым, кстати, вопреки активно культивируемому ныне мифу, не относилось тэгвондо – но это отдельная история). Однако спорт современного, то есть западного типа начал распространяться там сравнительно недавно, только в конце XIX века. Попал он в Корею из стран Запада, в первую очередь – из США. Инициатива в этом зачастую принадлежала английским и американским протестантским миссионерам. Именно они стали вводить в программу основанных ими первых школ современного типа занятия физкультурой, а также создавать разнообразные молодёжные спортивные ассоциации.

Подобно большинству горожан во всех странах мира, корейцы чаще всего предпочитают не заниматься спортом сами, а смотреть его на стадионах или, чаще, по телевизору. Поскольку решающую роль в распространении в Корее современных видов спорта сыграли американцы, то и список пристрастий корейских болельщиков в общем и целом совпадает с американским. Весьма популярен бейсбол, который появился в Корее в 1905 г., а уже в 1930-е гг. считался самой популярной в стране спортивной игрой. Впрочем, популярности бейсбола способствовали не только американцы, но и японцы, которые также являются горячими поклонниками этой, в общем-то, малоизвестной в мире игры. Любят корейцы и другую традиционно “американскую” игру – баскетбол. Из “неамериканских” видов спорта очень популярен и привычный нам, россиянам, европейский футбол, в то время как силовой американский {с.232 – с.233} футбол в Корее по каким-то непонятным причинам так по-настоящему и не прижился.

О том, какие виды спорта пользуются наибольшей популярностью среди корейских болельщиков, свидетельствует, в частности, исследование спортивной печати и телевещания, проведённое корейскими специалистами в начале 1990-х гг. При анализе учитывалась как частота появления публикаций, посвящённых тому или иному виду спорта, так и их объём. По данным этого исследования, в печати наибольшее внимание уделялось футболу, за которым следовали бейсбол, баскетбол, волейбол и бокс. Телевидение в силу своей специфики уделяло наибольшее время гимнастике, футбол стоял на втором месте, а за ним почти в том же порядке следовали те же 4 вида спорта.

Воспоминания о старинных спортивных традициях сохранились в Корее в области боевых искусств, среди которых первенство принадлежит, конечно, тэгвондо, а также стрельбе из лука и традиционной борьбе ссирым. Этими видами спорта занимаются или интересуются довольно многие, да и правительство поддерживает их как своеобразную часть корейского культурного наследия. Заметное распространение тэгвондо в мире также стало для многих корейцев источником патриотической гордости, а уж его включение в программу Олимпийских Игр вызвало прямо-таки волну энтузиазма. Любопытно, однако, что ставшие официальной легендой утверждения о том, что тэгвондо, дескать, является исконным национальным видом спорта, традиции которого восходят к незапамятным временам, являются заметным преувеличением. В действительности тэгвондо – это сравнительно недавнее изобретение, оно появилось уже в двадцатом столетии, в результате синтеза японского каратэ и некоторых корейских боевых единоборств (интересующихся отсылаю к подробным статьям Константина Асмолова на эту тему).

Если же говорить не о коммерческом спорте, и не о болельщиках, а о тех, кто занимается спортом по-настоящему, то наибольшей популярностью в Корее пользуются, пожалуй, бейсбол и баскетбол. Популярны среди корейцев также гольф и горные лыжи. Это – дорогие виды {с.233 – с.234} спорта, заниматься которыми могут только богатые люди (или те, кто очень хочет такими казаться). Однако, как это часто бывает, именно дороговизна сделала эти два вида спорта своего рода символами престижа и для представителей корейской верхушки (равно как и их отпрысков) занятия гольфом и горными лыжами стали чуть ли не обязательными.

Гольф впервые появился в Корее в 1900 г., но на протяжении довольно долгого времени оставался спортом иностранцев. Среди корейцев гольф стал распространяться с 1924 г. Гольф – это очень дорогое удовольствие. Полный комплект снаряжения для этой игры стоит примерно два миллиона вон, то есть больше месячной зарплаты обычного сеульского служащего. К этому следует добавить и немалую плату за пользование полем, которая в будние дни в окрестностях Сеула составляет 50-60 тыс. вон (в воскресенье она заметно выше), а также целый ряд других расходов, которые приходится нести игроку. Матчи в гольф по воскресеньям – это обычное времяпрепровождение корейской правящей элиты, на этих матчах сплошь и рядом проводятся откровенные неформальные беседы, принимаются важные экономические или политические решения. Не случайно, что когда в 1993 г. президент Ким Ён Сам развернул кампанию против коррупции, он специальным решением запретил государственным служащим играть в гольф. Таким образом было ограничено их общение с представителями бизнеса. В 1995 г. в Корее действовало 96 полей для гольфа, а игрой этой занимались около 1,6 млн. человек. Среди бизнесменов или, скажем, юристов умение играть в гольф является почти обязательным.

Кроме “настоящих” полей для гольфа, в Корее, как и в Японии, получили большое распространение тренировочные комплексы, которые представляют из себя небольшие площадки, со всех сторон, в том числе и сверху, обтянутые проволочной сеткой, которая почему-то по традиции всегда бывает зелёного цвета. Внутри этих проволочных сооружений, попадающихся в крупных городах чуть ли не на каждом шагу, любители гольфа могут вдоволь потренироваться. Плата там весьма скромная, да и вре {с.234 – с.235} мя тратить на поездку за город не приходится. Ещё большей популярностью пользуются, пожалуй, похожие

стенды, предназначенные для любителей бейсбола. Они много меньше по размеру и часто располагаются поблизости от вузов и иных мест, где часто бывает молодёжь.

Горные лыжи – это несколько более демократический, но всё равно очень недешёвый вид спорта. Поскольку зимы в Корее холодные, но почти бесснежные, практически все горнолыжные курорты сосредоточены на восточном побережье страны, в горах Сораксан, где зимой выпадает до полутора метров снега. Для людей поскромнее существует такое демократическое увлечение как рыбная ловля. Посидеть с удочкой в свободные дни любит если и не большинство корейских мужчин, то, во всяком случае, их заметная часть (кстати сказать, и женщины зачастую неравнодушны к этому виду отдыха). В корейских городах часто попадаются магазины рыболовных принадлежностей, для любителей большими тиражами издаются многочисленные журналы и даже газета. Ловят рыбу и с берега, и с лодок, и в море, и в озерах, и в мелких, но быстрых корейских реках, и на водохранилищах. А вот охота в Корее особой популярностью не пользуется. Это, по-видимому, связано с отсутствием в стране крупных животных. Времена, когда тигры появлялись в пригородах Сеула, давно уже стали легендой, и в густонаселённ ой Южной Корее почти не осталось крупных диких зверей. Поэтому охотникам остаётся только птица, но и на неё охота строго ограничивается.

Любители поддерживать себя в форме предпочитают либо заниматься бегом, либо ходить в бассейн. Сравнительно небольших (25-метровых) и сравнительно недорогих бассейнов в Корее многие тысячи, они есть практически в каждом микрорайоне. Другое массовое увлечение – это походы в горы. По корейским данным, систематически горные прогулки совершает примерно 5 миллионов корейцев. Это, конечно, не альпинизм в строгом смысле слова, а именно прогулки по горам. Во многом они заменяют тот самый “бег трусцой”, который так популярен в странах Запада. В Корее бегом заниматься сложнее: не очень-то приятно бегать по забитым людьми тротуарам в загазованном воздухе Сеула. Поэтому заряд бодрости многие корейцы получают именно в горах. Там и вид замечательный, и воздух чистый, и физическая нагрузка немаленькая.

Ещё одним увлечением, которое, пусть и с оговорками, но тоже можно считать видом спорта, в Корее стал биллиард, попавший туда из Америки в начале нашего столетия. Распространение биллиарда, как и многих других западных новинок, началось с “высочайшего увлечения” – в 1915 г. два биллиардных стола установили во дворце Чхандоккун, где жил отстранённый японцами от реальной власти, но внешне окружённый подобающим почётом бывший корейский король Сунчжон. Сейчас характерную вывеску биллиардной – 2 красных и 2 чёрных круга (иногда с перекрещенными киями под ними) можно увидеть на каждом шагу. В целом же в Корее количество людей, систематически играющих в биллиард, перевалило за 6 миллионов.

Близким к биллиарду по характеру и тоже очень популярным в Корее увлечением стал кегельбан, залы для которого оборудованы во всех городах и даже крупных посёлках, но, в отличие от биллиарда, в кегельбан играют не только и даже не столько мужчины, сколько женщины. Кегельбан в Корее воспринимается вполне всерьёз, чемпионаты по этому виду спорта широко освещаются телевидением и прессой (относится это, хотя и в несколько меньшей степени, и к биллиарду). Огромную, метра в два высотой, кеглю, которая традиционно служит рекламой-вывеской зала для кегельбана, можно увидеть повсюду. В настоящее время кегельбаном систематически занимается около 2 миллионов человек, площадки для него встречаются повсюду, и трудно представить, что проникновение этой игры в Корею началось совсем недавно. Первый кегельбан был открыт в 1967 г. в фешенебельной международной гостинице “Волкер Хилл” и предназначался для иностранцев. Однако в семидесятые годы началось повальное увлечение этой своеобразной игрой, которая буквально за несколько лет стала одной из самых массовых в стране.

Культура иерархии

Как и большинство государств Восточной Азии, Корея – это страна всепроникающей иерархии. Жёсткая иерархия пронизывает всё корейское общество, она определяет как личные, так и служебные отношения любого корейца. Каждый сверчок очень хорошо знает здесь свой шесток. Приехавшему из Европы, Америки или России иностранцу бросается в глаза то, насколько царящий в корейских фирмах стиль отношений отличается от стиля, принятого на Западе. На Западе открытая демонстрация служебной иерархии зачастую воспринимается как нечто неприличное, начальство и подчинённые внешне держатся или уж, по крайней мере, стараются держаться как равные. В Корее это немыслимо, и поясные поклоны, отвешиваемые начальнику по поводу или без повода – это нормальное поведение корейского служащего.

В конфуцианской традиции общество, государство, а позднее – и частная фирма всегда отождествлялись с патриархальной семьёй, равенства в которой не могло существовать просто по определению: отец был старше матери, родители – старше сыновей, сыновья – старше сестер. Не случайно, что ни в корейском, ни в китайском языке просто не существует понятий “брат вообще” или “сестра вообще”: и брат, и сестра могут быть только либо старшими, либо младшими. Представление о том, что общество представляет из себя строго иерархизированную пирамиду, в которой в принципе не может быть двух человек, совершенно равных по своему социальному статусу, сохраняется на Дальнем Востоке и поныне. Эссеист Ли Кю-тхэ, который в современной Корее заслуженно считается ведущим авторитетом в вопросах национального характера, как-то заметил: “Иерархичность – способ существования корейца, а выход из иерархической структуры равносилен выходу из корейского общества”.

Исходя из своего личного опыта, я не могу не согласиться и с другим замечанием Ли Кю- тхэ: “Когда два корейца встречаются друг с другом, то первое, что они хотят знать, это то, к какой [иерархической] лестнице принадлежит собеседник, и какое на ней он занимает место”. Именно с этим, в частности, связано необычайное пристрастие корейцев к визитным карточкам. Ведь визитка – это самый простой и надёжный способ понять, с кем ты имеешь дело, она отражает и то, к какой иерархической лестнице относится человек (служащий ли он, предприниматель ли, чиновник ли, преподаватель ли), и то, какое место на этой лестнице он занимает. Первое, что хотят уяснить два незнакомых корейца, впервые встретившись друг с другом – это то, кто же из них, собственно, является старшим (не по возрасту, но по общественному положению). Поэтому при первой встрече корейцы всегда задают друг другу серию стандартных вопросов, некоторые из которых кажутся чужеземцам весьма странными и слишком личными (сами корейцы, разумеется, воспринимают их совершенно нормально). Принято спрашивать о возрасте, семейном положении, месте работы и должности, а также, в некоторых случаях, о месте рождения и об оконченном учебном заведении. Вся эта информация нужна корейцу в первую очередь для того, чтобы установить социальные координаты своего нового знакомого и, соответственно, понять, как же следует с ним себя вести. Для корейца вполне очевидно, что, скажем, женатый человек находится на иерархической лестнице чуть повыше холостяка, а выпускник сеульского университета – заметно выше выпускника провинциального вуза.

Мне в аспирантские годы приходилось много работать гидом-переводчиком с корейскими туристическими группами. Состояли они, разумеется, из случайно подобранных людей, но при этом в группе быстро возникала своя иерархия. Порою этот процесс происходил буквально на глазах, и к концу первого же дня всем уже было ясно, “кто есть кто”. Иерархия выстраивалась в соответствии с возрастом, образованием, местом работы и служебным положением. В группе быстро выделялся общепризнанный лидер и несколько человек, которые образовывали своего рода “совет старейшин”.

В руководствах для молодых служащих, которые в изобилии появляются на полках корейских книжных магазинов, подробно объясняется, как следует выражать своё почтительное отношение к тем, кто находится выше тебя на общественной лестнице. Авторы таких пособий делят всех сослуживцев на три категории: во-первых, сослуживцы, находящиеся примерно на том же иерархическом уровне, во-вторых, всяческое “начальство”, и, в-третьих, “сонбэ” старшие коллеги, которые формально не являются, однако, прямыми начальниками. Уже по отношению к старшим коллегам следует проявлять всяческое уважение. Одно из пособий, предназначенное для молодых конторских барышень, прямо советует им: “Не умничай перед сонбэ!”. В случае же с прямым начальником его высокий статус надо подчёркивать постоянно и всеми доступными способами.

Непонимание всех этих ритуалов – едва ли не основная причина служебных конфликтов для работающих в Корее иностранцев. В лучшем случае они просто не понимают местных правил игры, а в худшем – забывают древнюю (и очень любимую корейцами) пословицу “В Риме делай так, как делают римляне”, и пытаются перестроить свои отношения с коллегами и начальством на основании “принципов демократии” – в собственном понимании. Понятно, что последствия подобных перестроечных экспериментов обычно оказываются печальными, в первую очередь – для самого экспериментатора.

Влияние, которое оказывает иерархичность на жизнь современного корейского общества, нельзя оценить совсем уж однозначно. С одной стороны, нравится это или нет, но именно иерархичность и конформизм во многом способствовали корейскому “экономическому чуду”. Дисциплинированность рабочей силы, готовность корейцев {с.239 – с.240} без ропота сносить лишения и без пререканий исполнять приказы стали одним из факторов, который обеспечил и политическую стабильность, и высокую производственную дисциплину. Без стабильности и дисциплины был бы невозможен успех в тот период, когда развитие страны зависело от копирования зарубежных технологий. С другой стороны, излишняя иерархизированность становится в последнее время серьёзной проблемой, ибо она во многом сковывает творческое мышление. Сами же корейские социологи часто высказывают мнение, что в Корее, например, невозможны настоящие научные дискуссии. Причина этого проста: из-за присутствия на семинарах учителей и учеников, начальников и подчинённых, никто не решается спорить с мнением, высказанным учителем или старшим коллегой, даже если это мнение – явно ошибочно.

Говорить о тех факторах, которые в современном корейском обществе определяют положение человека на иерархической лестнице – значит говорить о корейском обществе в целом, о всей существующей в нём системе ценностей. Первым критерием, безусловно, является возраст: чем человек старше, тем большим уважением он пользуется. Вторым, столь же традиционным, критерием остаётся половая принадлежность: женщина по определению ниже мужчины, хотя жена до некоторой степени разделяет статус своего мужа. Третьим фактором, который принимается в расчёт, является уровень образования и престижность диплома (в Корее она определяется не специальностью, а исключительно престижностью университета), а четвёртым, наиболее интересным и одновременно трудным для описания – род занятий и служебное положение. Несмотря на сложность и неоднозначность критериев, по которым корейцы определяют социальный статус своего знакомого или партнёра, на практике оценка эта происходит очень быстро и бывает весьма определённой.

Иерархия во многом поддерживается даже самим корейским языком, его грамматикой. Одной из характерных особенностей корейского языка является наличие так называемых “степеней вежливости” – особых глагольных {с.240 – с.241} грамматических форм, которые в обязательном порядке употребляются в конце каждого предложения и сигнализируют, на какой ступени общественной лестницы, по мнению говорящего, находится и он сам, и его собеседник. В определённой степени эта система напоминает русское разграничение “Вы/ты”, однако, во-первых, она имеет не две, а четыре или даже пять ступеней и, во-вторых, носит куда менее факультативный характер: в речи корейца практически любая фраза, вне зависимости от её содержания, просто в силу неизбежно используемых грамматических форм, не только показывает, кто из беседующих занимает более высокое положение на иерархической лестнице, но даже, во многих случаях, примерно обозначает социальную дистанцию между ними (ступеней вежливости четыре или пять!).

Следует отметить и специфическую для корейцев, занимающих высокое положение в иерархии, манеру говорить и держать себя. Традиционно в Корее считалось, что уважающий себя человек должен быть немногословен, и эти представления сохранились и до нашего времени. В особой степени это относится к тем, кто занимает высокие места на иерархической лестнице. Настоящий начальник и вообще “большой человек” в идеале говорит мало, тихим и несколько монотонным голосом, двигается неспешно и солидно. Склонность к многословию, привычку открыто выражать своё мнение и демонстрировать окружающим свои эмоции корейцы воспринимают как признак несерьёзности, легкомыслия. Старая традиция требовала, чтобы человек, и в особенности – представитель конфуцианской элиты, был внешне абсолютно бесстрастен, чтобы его лицо было “подобно дереву или камню”.

Эта культурная особенность при отношениях с европейцами сплошь и рядом ведёт к неприятным коллизиям. С одной стороны, многие европейцы (равно как и русские или американцы) из-за свойственной им общительности воспринимаются как люди “легковесные” и “несерьёзные” и, вследствие этого, не слишком достойные доверия. С другой, обычные для образованного и высокопоставленного корейца старой закалки немногословие и подчёркнутое отсутствие эмоций (точнее, их внешнего выражения, ибо по сути корейцы – очень эмоциональный народ) зачастую вызывает у европейцев подозрения в “восточном коварстве” и, соответственно, инстинктивное недоверие.

Для большинства корейцев их общественный престиж не менее важен, чем материальное благосостояние, и порою для того, чтобы повысить свой общественный статус, они идут на весьма большие финансовые жертвы. Для дальневосточного массового сознания, в отличие от, например, американского, понятия “высокооплачиваемая работа” и “престижная работа” – не синонимы. Престижность и прибыльность той или иной деятельности образуют сложный комплекс, который и определяет степень её привлекательности.

Монахи

На улицах современного корейского города часто можно встретить странные и экзотические на российский взгляд фигуры – мужчин или женщин с выбритыми наголо головами, в серых или коричневых одеяниях, которые больше напоминают индийские, чем корейские, часто – с крупными деревянными чётками. Это – буддийские монахи, хранители и продолжатели одной из древнейших корейских духовных традиций, в последнее время, впрочем, постепенно отступающей под напором христианства. Люди эти кажутся выходцами из далёкого прошлого, но нет-нет, да и увидишь неожиданную на наш взгляд сцену – монахиня за рулём шикарного лимузина или монах с… наушниками плэйера. На первый взгляд странно, а иной раз и подумаешь, а, может, сила религии как раз в том, что она может приспособиться к любому окружению, к любой эпохе?

Буддизм, который проник в Корею в IV веке нашей эры, с давнего времени был религией монахов и монастырей. По представлениям первоначального буддизма (школы хинаяны) только монахи могли достигнуть спасения. Впоследствии от этого положения отказались, но особая роль монахов по-прежнему характерна для буддизма.

И в наши дни жива традиция корейских монастырей. К сожалению, последние данные о численности монахов, которые я нашёл, относятся к концу восьмидесятых годов. Тогда в Корее было 22 тысячи буддийских монахов: 14 тысяч мужчин и 8 тысяч женщин. В современном корейском буддизме монахи разделяются на пять категорий, в зависимости от тяжести принятых ими обетов. Монахи высшей ступени должны соблюдать ни много ни мало 250 различных обетов.

Как становятся в Корее буддийскими монахами? Сначала человек, желающий стать монахом, должен провести в монастыре не менее года в качестве послушника. Послушник выполняет тяжёлую и грязную работу (убирает, моет, готовит), а также изучает каноны – огромное буддийское Священное писание и размышляет о том, готов ли он к принятию монашеских обетов. Впрочем, даже в послушники возьмут не любого. Кандидат в монахи должен быть физически крепок, он должен расплатиться со всеми долгами, а в том случае, если ему нет ещё 20 лет, то и получить официальное согласие родителей на уход в монастырь. Вдобавок, о будущем послушнике наведут справки, узнают, не пьяница ли он, ни азартный ли игрок (обоим этим категориям в монахи путь заказан).

Если послушник провёл в монастыре один год, и всё это время вёл себя достойно, то ему разрешается принять монашество. Сначала он принимает самый простой, с минимальным количеством ограничений, обет, но потом, если он готов к этому, то может наложить на себя и более строгие обеты.

Но даже и у монаха со сравнительно небольшим количеством обетов жизнь непростая. Во-первых, буддийский монах должен быть беден. Когда буддийское монашество только зарождалось, примерно два тысячелетия назад, монахам вообще полагалось жить одной только милостыней, поданной им добрыми людьми. К тому времени, когда буддизм проник в Корею, а случилось это в конце IV века, былые запреты были уже несколько смягчены, и монахи стали жить на только на милостыню, но и за счёт трудов рук своих, работая на монастырских огородах. Впрочем, и поныне монахи собирают пожертвования на свои монастыри, что рассматривается как вид сбора милостыни. На сеульских улицах и сейчас нередко можно увидеть стоящего на коленях монаха с деревянной колотушкой – так проходит сбор пожертвований. Монахам категорически запрещено заниматься какой-либо торговлей и бизнесом. Имущество монаха должно быть очень скромным: 3 ком {с.244 – с.245} плекта одежды, чашка для милостыни, ножик и палочки для еды – и это всё. Кроме обета бедности, есть немало и других. Монах должен рано вставать, скромно питаться (во многих случаях он не может ничего есть от полудня до следующего рассвета), беспрестанно молиться, избегать приносить вред любым живым существам (включая даже муравьёв), не потреблять в пищу мяса.

А вот с обетом безбрачия и целомудрия дело обстоит сложнее. Буддизм состоит из нескольких направлений обычно именуемых у нас “сектами”. Это, пожалуй, не совсем точно: в отличие от постоянно и шумно конкурирующих между собой направлений христианства, буддистские “секты” взаимно признают друг друга и не считают сторонников других направлений еретиками и отступниками. Так вот, в некоторых из направлений буддизма монахам разрешено иметь жён, которые, однако, живут за пределами монастырей. Особое распространение эта странноватая для нас практика получила в колониальные времена, под японским влиянием.

Корейские монастыри в основном расположены в горах, в заросших лесом уединённых горных ущельях. День начинается там рано, около четырёх утра, с утренней молитвы, и заканчивается вскоре после захода солнца. В некоторых монастырях часто появляются туристы, но в большинстве случаев там нет никого, только монахи – и скалы, поросшие соснами, {с.245 – с.246}

Сочиненье снова

Среди многих особенностей нынешнего поколения корейских тридцатилетних есть и такая: корейцы 1955-1965 годов рождения – это первое поколение, образованием которого родители стали заниматься всерьёз. До конца шестидесятых дети в Корее росли как трава. Единственный вопрос, который волновал тогда большинство семей – как бы прокормить своих отпрысков, ведь времена стояли голодные. Об образовании деды нынешних сорокалетних в своём большинстве не думали: оно было попросту недоступно для подавляющего большинства. Статистика говорит, что в 1945 году в Корее только 23% мужчин и 5% женщин имели какое-либо формальное образование (в большинстве случаев – несколько классов начальной школы). Конечно, в семьях побогаче об образовании заботились всегда, на такие семьи составляли меньшинство.

Воспитанием детей корейцы стали заниматься только в конце шестидесятых, зато уж как начали, так – на полную катушку! Постоянные российские жалобы на перегрузку детей в школе могут вызвать у человека, знакомого с корейскими реалиями, только саркастическую улыбку. По данным социологических исследований, корейская семья тратит на образование детей примерно пятую часть всего своего дохода, а 8,7% залезают в долги, чтобы заплатить за учёбу детей. При том, что само школьное образование – практически бесплатно, почти все эти деньги уходят на разнообразные внешкольные занятия, которые по-корейски именуются “кваве”.

Учить детей в Корее начинают с очень раннего возраста. Сейчас, например, очень модно раннее обучение чтению. В данном случае “раннее” – это с 2-3 лет! Кроме того, многих дошкольников учат музыке, рисованию и счёту. Эти уроки стоят не очень дорого. Дело в том, что в роли учителей обычно выступают тётушки средних лет, с высшим (часто – педагогическим) образованием, но без постоянной работы. Как известно, Корея – это страна домохозяек. Замужние женщины в Корее, как правило, не работают, а только подрабатывают. Уроки чтения или рисования для дошкольников стали источником приработка для многих неработающих женщин. Конкуренция велика, и цены, следовательно, низки (хотя некоторые тётушки умудряются давать по 5-7 уроков ежедневно и зарабатывают, таким образом, совсем даже неплохие деньги).

Вообще, неуёмное желание корейских родителей впихнуть в своих отпрысков максимум полезной информации привело к тому, что в Корее возникла целая индустрия образования для дошкольников. Очень много развивающих игр для маленьких и самых маленьких. В магазинах продаётся великое множество разноцветных популярных книжек, можно купить там и “образовательные игры” (например, головоломку в виде карты Кореи), и даже записанные на кассетах образовательные детские песенки (таблица умножения в виде песенки или корейский алфавит – тоже в виде песенки).

Когда ребёнок отправляется в первый класс средней школы (в школе корейцы учатся 12 лет), нагрузка на него существенно возрастает. Главная забота родителей – успеваемость. В корейской школе регулярно составляются рейтинги учащихся, и очень важно оказаться в этом рейтинге как можно выше, ведь впереди – поступление в университет. Поэтому корейские дети и отправляются (почти поголовно) на разнообразные курсы – “хаквоны”. В 2000 году среднестатистическая семья ежегодно тратила по 1800 долларов на внеклассные занятия каждого старшеклассника, и это не удивительно: в современной Корее трудно найти подростка, который бы не занимался в том или ином “хаквоне”. Большинству находящихся в Корее иностранцев эти заведения известны как своего рода курсы иностранных языков, однако это – лишь одна из их многих разновидностей. Куда больше “хаквонов” занимается натаскиванием учеников по предметам школьной программы. Кроме того, многие “хаквоны” занимаются тем, что у нас именуют “общим развитием”. Корейские родители, как и наши родители советских времен, преодолевая отаянное сопротивление своих чад, направляют их на бесчисленное количество всяческих общеобразовательных курсов. Сейчас особой популярностью пользуется музыка, балет, рисование и тесно с ним связанная традиционная каллиграфия, а также, конечно, английский язык. Любопытно, что в спортивных секциях корейские подростки занимаются сравнительно редко, хотя в целом корейцы – народ очень спортивный.

Ситуация меняется, когда приближается время вступительных экзаменов. Корейское общество устроено таким образом, что без университетского диплома у человека нет никаких шансов получить сколь-либо приличную работу, а дорога к самым серьёзным постам открыта только выпускникам десятка лучших университетов страны. Экзамены – жёсткие, но на удивление “чистые”. Коррупции в этой сфере практически нет, всё решают знания ученика (почему коррупции нет – разговор отдельный). Поэтому последние 3-4 школьных года в жизни корейского старшеклассника превращаются в пресловутый “Экзаменационный ад”, когда среднестатистический подросток проводит 11 часов в день в школе и в “хаквонах”, а кроме этого, занимается с репетиторами. Всяческие “общеобразовательные” развлечения откладываются на послеэкзаменационное будущее, времени на балет с каллиграфией у старшеклассника просто нет.

Для российских читателей разъясню, что занятия с репетитором вовсе не являются, как в нынешней России, замаскированной взяткой: преподавателям вузов работать

репетиторами нельзя, и запрет этот соблюдается строго: корейские профессора получают огромные зарплаты, окружены всеобщим уважением и рисковать этим совсем не хотят. Репетиторство в Корее, как и в дореволюционной России, остаётся занятием студентов и аспирантов. Тем не менее, корейское правительство относится к репетиторству крайне неодобрительно, считая, что таким образом нарушается принцип равного доступа к образованию (ведь богатые семьи могут нанять лучших репетиторов и, таким образом, увеличить шансы своих детей на поступление). Поэтому в начале 1980-х голдов корейские власти попытались запретить репетиторство, но все их усилия кончились неудачей. Слишком уж важную роль в Корее играет университетский диплом, и слишком уж трудно поймать за руку студента-репетитора.

Как относиться к корейскому образовательному фанатизму? Думаю, что в целом – это явление позитивное. Несмотря на всяческие “перегибы”, оно приводит к тому, что Корея становится страной всё более образованной, а в современном мире это – залог могущества и процветания.

Странники по потустороннему миру

Некоторые жители Кореи сделали профессиональное общение со всякими потусторонними силами источником своего существования. Есть такие люди не только в “Стране Утренней Свежести”. Сейчас в России многие тоже обращаются к недешёвым услугам колдунов, знахарей, белых, чёрных и непонятно какого ещё цвета магов, “специалистов” (если слово “специалист” здесь применимо) по снятию порчи и тому подобных деятелей. Для высоколобых и публики поизысканнее есть в России толпы экстрасенсов, всяческих последователей Кастанеды и К°.

Однако не будем отвлекаться, речь ведь не о России, а о Корее. По большому счёту назвать корейцев суеверными никак нельзя. Здесь, наверное, сыграли свою роль три фактора. Во-первых, Корея сейчас в целом – весьма образованная страна. Не то, чтобы образование совсем исключает веру в мистику и нечистую силу, но, во всяком случае, оно этой вере явно не способствует. Во-вторых, Корея – это христианская страна, а серьёзное христианство (о чём забывают в России) несовместимо с суевериями. В-третьих, Корея – благополучная и стабильная страна, а волны интереса ко всякой чертовщине всегда сопровождают социальные кризисы. И тем не менее, кое-какие суеверия существуют и в Корее, а это значит, что есть и люди, которые сделали их своей профессией.

Роль российских колдунов и экстрасенсов в Корее уже несколько тысячелетий успешно выполняют шаманки. Шаманизм с давнего времени был, наряду с буддизмом и конфуцианством, одной из трёх главных религиозных систем Кореи. Надо сказать, что словом “шаманизм” обозначается не какая-либо чёткая религиозная система, а совокупность представлений о злых и добрых духах, которые могут оказывать человеку помощь, а могут, наоборот, разозлиться и устраивать всякие пакости. Шаман, как считалось, был в состоянии добиться расположения духов, теми или иными способами их умилостивить или запугать. Подавляющее большинство шаманок в Корее было женщинами, и эта ситуация сохраняется до сих пор. До появления в Корее современной медицины шаманки (их называли “мудан”) занимались врачеванием, изгоняли злых духов из домов, совершали обряды, которые должны были обеспечить урожай или предотвратить засуху. Корейский шаманский обряд (он именуется “кут”) включал в себя и танец, и ритуальное пение, причём многие каноны были предписаны традициями, так что корейская шаманка не могла камлать совсем уж по своему разумению.

Шаманские обряды сохранились и в наши дни. Ещё недавно, лет двадцать назад, корейцы, особенно образованные, стыдились шаманок. Шаманизм воспринимался как (позволю себе воспользоваться словечком из старого советского жаргона) “пережиток прошлого”, и корейцы его попросту стеснялись. Однако в последнее время отношение к шаманизму резко изменилось. Причина, по-моему, проста: корейцы стали куда увереннее в себе и для этого у них, надо признать, есть основания. Поэтому сейчас шаманизм всё чаще рассматривают как важный и даже чуть ли не основной элемент традиционной корейской

культуры, а представители местной левой интеллигенции сейчас даже заявляют, что он, дескать, является “отражением протеста угнетённых классов” – так сказать, “формой классовой борьбы” (полагаю, что Суслов бы в гробу перевернулся от такого откровения!).

Получил шаманизм и официальное признание. Наиболее знаменитым шаманкам сейчас даже присваивают почётное звание “человек – национальное достояние”, которого в Корее удостаиваются лучшие мастера традиционных искусств и ремесел. Разумеется, титул присваивается не на основании того, насколько эффективно та или иная шаманка изгоняет злобных духов и насколько хоро {с.251 – с.252}шо договаривается с духами добрыми – дело это тёмное и никому, кроме самих духов, неведомое. При присвоении официального титула учитывается мастерство в исполнении традиционных ритуальных песен и танцев, которые всегда были в Корее важной частью шаманского обряда. Появились сейчас и театрализованные обряды. Время от времени шаманка может устраивать и показательное камлание, на которое могут посмотреть все желающие.

Однако и в наши дни многие корейцы продолжают обращаться к помощи шаманок. Любопытно, что, как показало недавнее исследование американских этнографов, шаманок чаще всего сейчас приглашают мелкие предприниматели, которые просят у духов, чтобы те оказали покровительство их бизнесу или, скажем, повлияли на величину банковских ставок. Часто обращаются к шаманкам и родители абитуриентов, ведь удача при поступлении в университет в Корее является важным условием жизненной удачи вообще. Родители надеются, что шаманка заставит духов помочь их сыну, скажем, лучше сдать экзамен по математике или органической химии. Насколько хорошо духи разбираются в интегралах – достоверно неизвестно, но ущерб семейному бюджету подобные мероприятия наносят ощутимый. Услуги шаманок в наши дни обходятся недёшево – обычно один сеанс общения с духами стоит несколько тысяч долларов, причём львиная доля этих денег уходит в качестве гонорара шаманке, а остальное тратится на необходимый для такого случая реквизит и, так сказать, “расходные материалы”. Понятно, что шаманки не бедствуют – как, впрочем, и их коллеги, российские экстрасенсы.

Есть в Корее и ещё одна группа людей, которые сделали своей профессией общение с потусторонним миром – гадатели. Их, надо сказать, немало. Это и понятно: недаром ведь Пугачёва распевала “Ну что сказать, Ну что сказать, Устроены так люди, Желают знать, Желают знать, Желают знать, что будет!” Действительно, свойственное человеку стремление узнать, что ждёт его в будущем, всегда и везде заставляло его обращаться к гадателям. В одних местах о будущем судили по кофейной гуще, в других – по картам, в третьих – по трещинам на брошенном в огонь панцире черепахи. {с.252 – с.253}

Гадание в Корее, как и на всём Дальнем Востоке – это древнее и уважаемое ремесло. Зародилось классическое гадание в незапамятные времена в Китае. Между прочим, подавляющее большинство дошедших до нас древнейших китайских надписей – это так называемые “гадательные тексты”, которые фиксировали вопросы гадателей к духам. Примерно две с половиной тысячи лет назад в Китае был составлен и трактат по гадательному искусству – “Ицзин” (“Книга перемен”), который и поныне остаётся основой дальневосточного гадания. Его впоследствии даже включили в текст конфуцианского канона.

В Корею традиции китайского гадания попали в незапамятные времена. На протяжении тысячелетий к мнению гадателей прислушивались монархи, полководцы, сановники. Сейчас, конечно, их уже не воспринимают настолько всерьёз, как раньше, но, тем не менее, традиция гадания жива.

И сейчас в людных местах часто можно увидеть гадателя с его книгами. В отличие от шаманов, которые в Корее в своём большинстве являются женщинами, среди гадателей безусловно и полностью преобладают мужчины, в основном – пожилые (написал я “в основном” – и задумался: а видел ли я вообще хоть раз гадателя моложе 40? – а пожалуй, что и нет). Иногда, хотя и редко, можно увидеть даже гадателя в традиционной одежде, но обычно они всё-таки одеты уже по-европейски, в костюм с сорочкой и галстуком. Часто гадатель раскладывает прямо на земле специальную толстую подстилку, и усаживается на ней, разложив перед собой потрёпанные гадательные книги. Иногда гадатели устанавливают лёгкую переносную палатку. У некоторых из них – тех, что посолиднее – есть свои приёмные, а пару раз я видел даже авто-гадателя, который устроил собственную передвижную приёмную в небольшом автобусе. Этот микроавтобус даёт возможность его владельцу выбирать для работы места, где в данный момент больше всего клиентов – например, возле станций метро в вечерние часы пик. Впрочем, богатых гадателей не так много – в большинстве случаев их заработки, в отличие от огромных гонораров шаманок, не слишком уж велики.

Как же гадают в Корее? Способов гадания очень много (не зря же об этом написаны такие основательные книги!), но, по моему субъективному впечатлению, самым популярным сейчас является гадание по датам рождения, а также гадание по лицу и гадание по руке. Сразу оговорюсь, что корейское гадание по руке не имеет почти ничего общего с европейским – одни и те же вещи толкуются совершенно по-разному.

Интереснее гадание по датам рождения (даты эти, разумеется, определяются по традиционному лунному, а не современному, солнечному календарю). Корейцы верили, что год, день и даже час рождения во многом определяет характер человека и его будущее. Особую роль это поверье играло при заключении браков. В старину свадьбе всегда предшествовал визит к гадателю, который должен был определить совместимость будущих супругов и перспективы их семейной жизни. И в наши дни кое-кто придерживается этой традиции. Большинство, конечно, не принимают её всерьёз, однако… как знать, как знать… Ведь по вечерам в палатках гадателей часто можно увидеть влюблённые пары, и, я думаю, не случайно многие из гадателей и сейчас вывешивают над входом в свои палатки и приёмные рекламное объявление “Здесь можно определить, насколько Вы подходите друг другу!” Впрочем, вид у пар после посещения гадателей обычно вполне жизнерадостный, так что я подозреваю, что в подобных случаях знатоки будущего немного грешат против того, что написано в их книгах, и предпочитают давать хорошие прогнозы. В конце концов, выручка от этого только повышается. Разумеется, определяют гадатели не только брачную совместимость, но и шансы на деловой успех, на удачную сдачу вступительных экзаменов, на многое другое.

Любопытно, кстати, что сейчас гаданию можно обучиться довольно легко – на полках корейских магазинов лежит великое множество пособий и самоучителей по традиционному гаданию. Появились, кстати, и гадальные автоматы. Эти устройства выдают желающим прогноз их будущего, который компьютер рассчитал на основании древнекитайских гадательных канонов. Такой вот, как любят выражаться этнографы, “синтез традиций и инноваций”…

Корейцы и книги

К сожалению, надо признать: современный русский читатель почти ничего не знает о южнокорейской литературе. Это во многом является результатом тех запретов, которые на протяжении многих десятилетий существовали в СССР на любые, даже самые, казалось бы, безобидные контакты с Южной Кореей. Я до сих пор помню, какой скандал учинила некая дама из руководства билиотеки Ленинградского Университета, когда в середине 1980- гг. мы предложили заказать несколько южнокорейских изданий. “Такой страны не существует!” – сурово заявила она. Впрочем, такова тогда была и официальная советская позиция. Поэтому ни о каких переводах южнокорейских книг до 1990 г. речи быть не могло, а изредка появлявшиеся переводы северокорейских авторов, по-моему, не могли осилить даже специалисты. По сравнению даже с лучшими из них, приснопамятный Бабаевский (тот, который “Кавалер Золотой Звезды”) – просто мастер жёсткого реализма и занимательного сюжета.

Между тем, Южная Корея – это читающая нация, а южнокорейские писатели создали в последние десятилетия весьма интересную литературу. Однако сегодня я не буду рассказывать о современной корейской литературе, её особенностях и проблемах. Я в этом и сам не очень-то компетентен, и могу лишь надеяться, что этот пробел в представлении

россиян о Южной Корее будет рано или поздно восполнен моими коллегами. Наша тема другая – не корейская литература или книжное дело сами по себе, а та роль, которую книги (как художественные, так и иные) играют в повседневной жизни корейцев.

Хотя я и начал главу с утверждения о том, что корейцы – это “читающая нация”, статистика говорит, что по количеству прочитанных книг корейцы уступают жителям некоторых других развитых стран. Я, однако, не собираюсь отказываться от своих слов. Дело в том, что, хотя в стране есть социальные группы, представители которых не мыслят себе жизни без книги, далеко не все корейцы много читают. Статистику, в первую очередь, “портят” представители сильного пола в возрасте от 25 до 55 лет, то есть работающие корейцы. Действительно, работающий корейский мужчина читает очень мало, если читает вообще, и было бы странно, если бы дела обстояли иначе: проведя 8-11 часов на работе а потом ещё 1 -2 часа в многолюдном метро или в машине, которая с черепашьей скоростью пробирается через бесчисленные пробки, человек едва ли возьмёт в руки книгу. В лучшем случае он ограничится телевизором и газетой, а скорее всего, перекинувшись парой слов с женой и детьми, просто ляжет спать.

Читающую аудиторию составляет та часть населения страны, у которой, с одной стороны, есть образование и вкус к чтению, а с другой – досуг, необходимый для этого занятия. К таким людям относятся, в частности, студенты (школьники слишком заняты – они изо всех сил готовятся к вступительным экзаменам), учителя и преподаватели вузов, домохозяйки и, отчасти, работающие молодые женщины, на которых в их офисах лежит куда меньше нагрузки и ответственности, чем на их сослуживцах-мужчинах. Преобладание женщин среди корейской читающей публики очевидно (один из местных критиков как-то заявил, что доля женщин среди читателей прозы в Корее составляет 80%).

Определённое представление о том, какие книги выходят в Корее, можно составить из таблицы.

Издание книг в Южной Корее (1996 г.)

Тематика Количество

названий

Суммарный тираж (тыс. экз)
Издания общего характера 359 874.000
Философия 722 3.442.000
Религия 1.718 4.922.000
Общественные науки 3.856 3.633.000
Естественные науки 387 597.000
Техника 3.373 4.648.000
Искусство 1.094 2.388.000
Языкознание 1.577 6.918.000
Худ. литература 4.411 11.912.000
История 945 2.169.000
Учебные пособия 4.135 69.836.000
Детская 4.107 14.030.000
Итого 26.674 158.137.000

В качестве немаловажного комментария к таблице можно заметить, что количество наименований книг, выпущенных в Корее, в 1996 г. было ровно в два раза больше, чем в 1980 г. (26.674 и 13.062 соответственно). Суммарный тираж вырос за это время ещё более значительно – в три раза. Впрочем, рост объёмов книгоиздания затормозился около 1991 г. и с тех пор в Корее выпускается примерно 26-29 тысяч наименований книг в год. Это – неплохой показатель. По числу наименований книг Корея всего лишь в два раза уступает США (при населении, в пять раз меньшем), и в два с половиной раза превосходит Индию (при населении в 20 раз меньшем). В России, для справки, в 1994 г. вышло 30.390 наименований книг, то есть немногим больше, чем в Корее. При этом надо помнить, что население России в три раза больше корейского. Таким образом, корейские показатели весьма неплохи.

Как видно из таблицы, большинство (если ориентироваться не на число названий, а на суммарный тираж) выходящих в Корее книг – это учебные пособия. Оно и понятно – корейцы много занимаются, а удачи или неудачи на многочисленных экзаменах определяют в этой стране человеческие судьбы. Однако заметная часть названий новых книг – это произведения художественной, очерковой и научно-популярной литературы.

Говоря о корейских книгах, нельзя не отметить их относительную дешевизну – по западным понятиям, конечно. Вышедшая массовым тиражом книга в мягком переплё {с.257 – с.258}те, обычного формата, с очень хорошим качеством бумаги и печати, объёмом примерно в 300 страниц, стоит в Корее где-то 7-9 тысяч вон (6-8$). За монографию или малотиражное издание в твёрдом переплёте приходилось платить 15-30 тысяч вон (12-25$). Эта цена может показаться высокой русскому читателю, но на самом деле по сравнению с ценами на аналогичные книги в странах Запада она является на удивление низкой (массовая книга обычного – не “карманного” – формата стоит в Америке 15-20 долларов, а специальная монография в твёрдом переплёте – от 40 до 100 долларов).

Что же читает современный корейский горожанин? Если говорить о художественной литературе, то в семидесятые годы наибольшей популярностью пользовались книги серьёзные, посвящённые философским вопросам человеческого бытия. Показательно, что это было время увлечения классической русской литературой, влияние которой в те годы достигло своего пика. В восьмидесятые демократизация и смягчение цензурных ограничений привели к расцвету политического и политико-исторического романа. Роман этот в Южной Корее носил (и обычно до сих пор носит) левый, часто – даже прокоммунистический характер. Героями книг нередко становились организаторы забастовок или партизаны-коммунисты времён Корейской войны, которых авторы изображали с немалой симпатией, а порою – и просто героями, “рыцарями без страха и упрёка”. Типичный пример подобного произведения

  • многотомная эпопея Чо Чон-нэ “Хребёт Тхэбэк”, выдержавшая за последнее десятилетие более 100 изданий. Разумеется, подобные книги вызывали скрежет зубовный у консервативной части истэблишмента, но они пользовались немалым коммерческим успехом (недавний “запретный плод” сладок), так что освободившиеся от цензурного контроля издательства выпускали их весьма охотно и делали на них немалые деньги.

В девяностые годы крах системы социализма и деполитизация, деидеологизация корейского общества привели к тому, что интерес к этим произведениям, да и к серьёзной литературе вообще, существенно снизился. Пришла {с.258 – с.259} эпоха развлекательного романа, наступило время лёгкого чтения. Настоящая, “высокая” литература тоже во многом переориентировалась с проблем общества на вопросы индивидуальной жизни и внутреннего мира человека.

Собственно развлекательная литература в Корее, то есть, так сказать, “низкие жанры”, представлена в основном переводными американским изданиями. Среди развлекательных жанров господствует детектив, как уголовный, так и шпионско-политический. Впрочем, время от времени в списке бестселлеров на первые места попадают и корейские триллеры, в которых обычно речь идёт о борьбе с кознями северокорейских диверсантов и иных внешних врагов государства корейского. Однако, несмотря на отдельные успехи, подавляющее большинство предпочитает переводы западных детективов. Относится это и ко всякого рода триллерам и приключенческой литературе, а также к фантастике. Популярность научной фантастики в Корее вообще заметно ниже, чем в России или странах Запада. Если же говорить о модном в последние годы жанре волшебной фантастики (“фэнтези”), то он в Корее вообще пребывает где-то на дальних задворках книжного рынка. В то же время, в стране есть миллионы городских домохозяек, которые образуют едва ли не единственную группу взрослого населения, обладающую большим количеством свободного времени. Они создают благоприятную почву для распространения “дамского” любовного романа, да и многие произведения “серьёзной” литературы пишутся женщинами и для женщин.

Одна из особенностей Кореи заключается в том, что среди местной читающей публики весьма популярны всяческие документальные и полудокументальные произведения: эссе, научно-популярные издания, путевые очерки. В Корее по своей популярности среди массового читателя они не уступают собственно художественной литературе. В особенности это относится к эссе – жанру, который в русской литературе так и не получил массового распространения, а в Корее, как и на всём Дальнем Востоке, известен и любим с давних времён. Значительную часть нехудожественных изданий составляют переводы, так что почти все заметные западные работы, посвящённые истории, политике, экономике, философии, появляются на корейском очень скоро после выхода их в оригинале.

Корейцы в целом неплохо знакомы с мировой литературой, хотя её восприятие – подбор книг для перевода, известность и авторитет того или иного писателя – отражает американские оценки и традиции, во многом отличные от тех, к которым привык русский читатель. С этим связано и хорошее знание корейцами американской и вообще англоязычной литературы, в то время как писателям других стран уделяется заметно меньше внимания. Впрочем, некоторые из традиционных культурных связей оказывают своё влияние, и, например, китайский исторический роман, как классический, так и современный, очень любим корейцами. Быстро растёт в последние годы и интерес к японской литературе.

Русская литература проникла в Корею ещё в колониальный период (во вторичных переводах с японского или, реже, с английского) и пользовалась там, особенно в шестидесятые и семидесятые годы, немалой популярностью. В последнюю пару десятилетий уменьшение интереса к серьёзной литературе привело к тому, что популярность русских авторов несколько снизилась, но всё равно остаётся достаточно высокой (бывший президент Ким Тэ-чжун, например, считает своими любимыми авторами Достоевского и Чехова, которых он в своё время много читал в тюрьме). О том, какие произведения русской литературы корейцы знают лучше всего, можно судить по популярному справочнику “200 лучших произведений мировой литературы”. Русская словесность в нём представлена пятью названиями: “Братья Карамазовы”, “Отцы и дети”, “Анна Каренина”, “Мать”, “Дама с собачкой”. Почему-то не попало туда, правда, “Преступление и наказание”, которое, как показывает мой опыт, также хорошо известно в Корее.

Мыло душистое и полотенце пушистое…

Тема «провала во времени», случайного попадания наших с Вами современников в прошлое всегда была популярна у фантастов – и мне не раз доводилось читать книги, сюжет которых основан именно на такой посылке. Некоторые из них мне понравились, другие – нет, однако почти все они забывают упомянуть об одном обстоятельстве – о грязи. Наш современник, попав в прошлое, был бы потрясён тем, как воняли и старинные города, и их обитатели. Привычные нам стандарты чистоты стали установилаться сравнительно недавно, где-то после 1700 г. В более ранние времена в большинстве стран мира люди мылись, скажем прямо, очень даже нечасто.

Бывали, конечно, и исключения – Рим с термами, или северная Россия с банями, или Финляндия с саунами. В Восточной Азии своим пристрастием к баням славились японцы, хотя их обычай мыться всей семьёй в одной деревянной кадке с горячей водой едва ли подойдёт нашим современникам. Однако большинство былых цивилизаций любовью к чистоте не отличалось. По улицам городов средневековой Европы текли канализационные стоки, а гордые рыцари и их прекрасные дамы мылись только по особым случаям, пару раз в год. Кстати, именно благодаря этим их гигиеническим привычкам (точнее, отсутствию таковых) и появилась современная парфюмерия. Первоначально духи и прочие благовония должны были заглушать запах давно немытого тела и иные, ещё менее приятные, ароматы.

Старая Корея также не отличалась особой чистоплотностью. До начала XX века специальных бань – ни частных, ни общественных – в Корее не было вообще. Когда в XV веке крупный (и коррумпированный) чиновник построил себе дворец, в котором имелись специальные ванные комнаты с огромными медными ваннами, это было воспринято общественным мнением как проявление вызывающей и бессмысленной роскоши.

В дворянских семьях было принято иногда принимать ванну в большой деревянной кадке, которую слуги наполняли горячей водой. Простолюдины такой роскоши себе не позволяли, и летом изредка купались в ручьях и прудах (не случайно любители фривольных тем среди корейских живописцев изображали юношей, отправившихся к ручью подглядывать за купающимися там местными красотками). Зимой же мыться было просто не принято.

Однако в Сеуле, численность населения которого к 1920 гг. уже достигла 200 тысяч человек, не так-то просто было найти подходящий и укрытый от посторонних взглядов ручей. Первая в Корее общественная баня открылась в 1924 г. Произошло это, кстати, в будущей северокорейской столице Пхеньяне, но на следующий год в Сеуле тоже появилась городская баня, поначалу устроенная по японскому образцу.

К 1960 г. в Сеуле было 770 общественных бань – примерно одна баня на четыре тысячи жителей. В частных домах, за исключением самых богатых особняков, тогда не было ни ван, ни душевых. Поначалу даже многоэтажные дома, строительство которых началось только в 1961-1983 гг., сдавались в эксплуатацию без отдельных ванных комнат. В качестве компенсации в составе первых «апатхы» обычно имелась небольшая общественная баня, которая обслуживала в первую очередь жителей данного комплекса.

Надо сказать, что сеульские бани 1960-х гг. имели мало общего с теми роскошными саунами, которые так популярны в наши дни. Никаких излишеств там не наблюдалось, и люди приходил туда с простой и ясной цуелью – смыть накопившуюся на теле грязь. Посетители устраивались вокруг бассейнов с горячей водой, вооружались небольшими тазиками и приступали к мытью. В некоторых заведениях имелись и ванны, в которые посетители могли забраться, чтобы полежать в горячей воде. Правда, воду в этих ваннах меняли далеко не после каждого посетителя… Старые сеульцы вспоминают, что в послевоенные годы в баню ходили раз в один-два месяца или же по каким-то особым поводам.

Кстати, примерно такая же ситуация и поныне существует в Северной Корее, где душ в доме остается редкой привиллегией. В большинстве многоквартирных домов имеется одна душевая на этаж или подъезд, а в одноэтажных домах вообще никаких специально обустроенных помещений для мытья не предусматривается. Поэтому большинство жителей «страны чучхе» вынуждены пользоваться общественными банями, которые оборудованы так же, как сеульские бани пятидесятых годов. Надо отдать должное северокорейским властям: с первых лет существования КНДР там уделялось немало внимания пропаганде чистоты и гигиены, и сейчас еженедельные походы в баню стали нормой.

С 1970-х гг. в Сеуле началось массовое строительство современного многоэтажного жилья – тех самых «апатхы», которые так хорошо знакомы и сеульцам, и гостям южнокорейской столицы. Все они уже имели современные удобства, так что к 2000 г. только в 10,9% всех корейских жилищ не было ванных комнат. Казалось бы, в подобной ситуации у общественных бань не было шансов уцелеть. Однако они не только сохранились, но и получили небывалое прежде распространение. Сейчас в Сеуле действует более 10 тысяч бань. Иначе говоря, одна баня приходится на каждую тысячу жителей.

Бани уцелели потому, что в начале восьмидесятых годов они смогли полностью перестроиться. В корейские бани давно уже не ходят для того, чтобы смыть с тела грязь. Для этого существуют душевые, а бани превратились в сануы, в миниатюрные оздоровительные комплексы, в которые люди приходят попариться и отдохнуть, а иногда даже – отоспаться. Корейские бани открыты круглые сутки, а их исключительная массовость позволяет держать цены на очень низком уровне. В последнее время в Японии даже стали продавать специальные «банные туры» в Корею. Популярны бани и среди живущих в Сеуле «экс- советских» иностранцев. Так что – милости просим, и с лёгким паром!

Рынки старые и новые

Правительство старой Кореи рынки не любило – как и торговлю вообще. С точки зрения неоконфуцианства, которое было официальной идеологией страны с начала XV и до конца XIX века, торговля, по определению, являлась злом – хотя, пожалуй, и неизбежным. Торговля отвлекала крестьян от главного занятия – земледелия. Торговля вводила людей в соблазн, давая им доступ к “ненужным” предметам роскоши, и мешая заниматься моральным самосовершенствованием. Торговля способствовала коррупции. Не случайно в традиционной конфуцианской иерархии общественных групп торговцы находились на последнем, четвёртом, месте – после дворян-чиновников, крестьян и ремесленников. Не случайно и то, что денежное обращение в Корее появилось только в конце XVII века – до этого торговля носила в основном меновой характер.

Поэтому в старой Корее власти стремились ограничивать и регулировать торговлю. Правда, в середине XVIII века былое негативное отношение к торговле смягчилось, однако торговцы всё равно оставались наименее уважаемой социальной группой Кореи – и при первой возможности покупали землю и дворянские привилегии.

Так что нынешние шумные корейские рынки – явление, с точки зрения историка, довольно позднее. Правда, к началу XIX века рынки уже существовали в большинстве крупных городов, в том числе и практически во всех уездных центрах. Более 90% всех рынков относилось к категории “пятидневных”. Такие рынки проводились раз в пять дней. В любом рыночном селе или городке знали, что рынок у них будет собираться два раза в каждую десятидневку – скажем, “2-го и 7-го” или, скажем, “4-го и 9-го”. Система “2-го и 7-го”, например, означала, что рынок проходит 2-го, 7-го, 12-го, 17-го, 22-го и 27-го числа каждого месяца. В каждом поселении были свои дате, однако интервал между рынками оставался неизменным – 5 дней (следует напомнить, что привычной нам семидневной недели в старой Корее не знали). Система “пятидневных рынков” пережила и падение монархии, и колониальную эпоху, и войны, и бурный экономический рост. Сейчас большинство корейских рынков – постоянные, но даже на постоянных рынках по-прежнему отчасти придерживаются традиционных “рыночных” дней. В такие дни количество торговцев ощутимо возрастает.

Хотя в Южной Корее насчитывается более полутора тысяч официально зарегистрированных рынков, современную “рыночную” жизнь страны определяют, в первую очередь, два оптовых гиганта – Намдэмун и Тондэмун.

Администрация рынка Намдэмун утверждает, что он был основан в 1414 г. Это, конечно, преувеличение. Действительно, в 1414 г. власти разрешили розничную торговлю вблизи Южных городских ворот (Намдэмун означает “Южные ворота”). Однако это разрешение не привело к образованию настоящего рынка. История Намдэмуна всерьёз началась двумя веками позднее, когда в 1608 г. правительство решило построить у Южных ворот огромные казённые зернохранилища. В них власти держали запасы риса, собранного со всей страны в качестве налога. Налог тогда собирался натурой, натурой же платилось и жалованье чиновникам, которые приходили за положенными им рисовыми пайками к Южным воротам. Понятно, что свежеполученная зарплата приятно отдавливала им карманы (точнее, спины слуг, которые волокли мешки с рисом), и чиновники были готовы тут же что-нибудь прикупить. Поэтому район зернохранилищ и стал привлекать торговцев. Так началась история Намдэмуна.

В 1912 г., то есть уже в колониальные времена, Намдэмун получил формальный статус и официально утверждённую рыночную администрацию. Впрочем, до самой Корейской войны рынок оставался небольшим – в 1945 г. там имелось всего лишь 200 торговых точек (против нынешних 10 тысяч). {с.265 – с.266}

Корейская война 1950-1953 гг. стала временем настоящего рыночного бума. Почти все города страны несколько раз переходили из рук в руки. Миллионы людей были вынуждены покинуть родные места, спасаясь от войны, от белого и красного террора. Для многих из этих беженцев рыночная торговля стала единственным средством прокормить семью. Рынки разрослись невероятно. Торговали на них всем – едой, вещами, ворованной “гуманитаркой”, контрабандой, использованным военным снаряжением. В те времена говорили: “Если Вам нужна зенитка – вы и её купите на Намдэмуне”.

После войны рост Намдэмуна не остановился. Немалую роль играло удобное расположение рынка – практически в самом центре столицы, на пересечении основных городских магистралей и рядом с главным столичным вокзалом. Не смогли остановить этот рост ни катастрофические пожары 1954 и 1968 гг., ни политические потрясения. К 2000 г. на рынке действовало более 10 тысяч торговых точек. Правда, с течением времени сам характер рынка изменился. Намдэмун потерял былую универсальность, и стал специализироваться в основном на одежде и аксессуарах.

Большую роль стала играть и оптовая торговля. В шестидесятые годы Намдэмун превратился в оптовый центр, через который осуществлялось снабжение многочисленных магазинов и лавочек по всей Корее. Впрочем, в области оптовой торговли Намдэмун оказался не в состоянии конкурировать со своим главным соперником – Тондэмуном.

Рынок Тондэмун (“рынок у Восточных ворот”) – много моложе, чем Намдэмун. Его история началась в конце XIX века, а в 1905 г. богатый торговец тканями Пак Сын-чжик получил разрешение на создание в этом районе регулярного рынка. Как и Намдэмун, рынок стал активно расти после Корейской войны, когда он превратился в главный центр торговли для многочисленных беженцев с Севера. Поначалу Тондэмун во многом страдал из-за своего относительно неудачного расположения – он находится куда дальше от главного делового центра Сеула, чем Намдэмун. Однако со временем эта особенность из недостатка рынка превратилась в его серьёзное преимущество. {с.266 – с.267}

Дело в том, что у зажатого в центре столицы Намдэмуна почти нет возможностей для дальнейшего роста. Земля вокруг рынка стоит неимоверных денег, поэтому там трудно строить новые торговые комплексы и, главное, оптовые склады. Тондэмун оказался в более выгодном положении, и с конца 1960-х годов администрация этого рынка сделала ставку на огромные торговые галереи. В результате именно Тондэмун превратился в важнейший центр оптовой торговли и постепенно оттеснил своего старшего собрата на второй план.

В настоящее время на Тондэмуне действует 27 тысяч торговых точек, покупки в которых ежегодно совершают около 30 миллионов человек. Заметная часть товаров идёт на экспорт, так как Тондэмун пользуется особой популярностью у челноков из России, стран СНГ и, главное, Китая (именно китайские торговцы сейчас доминируют среди иностранных оптовых покупателей). Точной статистики нет, но предполагается, что годовой объём проходящего через Тондэмун экспорта составляет примерно один миллиард долларов.

Сумма эта выглядит внушительно, хотя для корейской экономики в целом она не очень- то велика. Мне не раз приходилось замечать, что наши торговцы-челноки существенно переоценивают значение экспорта одежды и прочего “легпрома” для корейской экономики. Основные деньги Корея уже давно зарабатывает не на кожаных куртках, а на компьютерах, стали, супертанкерах и автомобилях. Впрочем, миллиард долларов всё равно остаётся миллиардом.

Тем не менее, в последние годы и Намдэмун, и Тондэмун, и иные корейские рынки столкнулись с серьёзным кризисом. Вызван он быстрым распространением новых, более удобных, форм розничной торговли, конкурировать с которыми рынки оказались не в состоянии. Действительно, огромных рынков корейского типа не найти в большинстве развитых стран, а Корея постепенно теряет свою былую специфику и становится все более похожей на другие процветающие капиталистические государства. По-видимому, “рыночная эпоха” в истории Кореи тоже подходит к своему концу – как это ни грустно.

Страна однофамильцев

Корея – страна однофамильцев. Любой русский, который здесь побывал, мог в этом убедиться сам. За несколько дней пребывания в Корее вы наверняка встретите множество Кимов, Паков и Ли. При этом все эти Кимы и Ли, как правило, не состоят друг с другом ни в каком родстве. Они не родственники, пусть и отдалённые, а именно однофамильцы. Это, впрочем, не единственная странная на наш взгляд особенность корейских имён.

Как же устроены корейские имена и фамилии? Корейские фамилии обычно односложные, причем они всегда пишутся перед именем. Существует и несколько двухсложных фамилий (самые распространённые из них – Намгун и Хванъпхо), однако встречаются они крайне редко: носители всех двухсложных фамилий вместе взятые составляют менее 0,1% всех корейцев. Корейские имена, наоборот, обычно состоят их двух слогов, хотя могут быть и односложными (односложных имён – примерно 10-15%).

Таким образом, типичное корейское имя состоит из трёх слогов. Первый является фамилией, а второй и третий – собственно именем. Например, в случае с нынешним южнокорейским президентом Но Му Хёном, ”Но” – это фамилия, а ”Му Хён” – это имя. Его предшественника звали Ким Тэ Чжуном, и читатели уже легко догадаются, что ”Тэ Чжун” являлось личным именем этого почтенного политика, который носит фамилию Ким – самую распространённую в Корее.

В этой связи нельзя не пожалеть, что по сложившейся традиции в России корейские имена, как правило, записывали в три слова”: Ли Сын Ман, Ким Ир Сен и т.п.. Такая запись во многом вводит в заблуждение, скрывая структуру корейского имени. Куда предпочтительнее традиция, которая сложилась в русской передаче китайских имён. По своей структуре китайские имена очень близки к корейским. Однако по-русски имя нынешнего китайского руководителя передаётся как Цзян Цзэ-минь или Цзян Цзэминь: фамилия – отдельно, собственно имя – слитно или через дефис. Корееведы в специальных статьях также предпочитают писать оба слога корейского имени вместе, но в российских газетах такая система как-то не приживается. В этой книге я, впрочем, решился на эксперимент и записываю корейские имена по всем правилам транскрипции Холодовича.

Надо учесть, что те корейцы, которые часто общаются с иностранцами, при встречах с ними часто именуют себя на англо-американский лад: сначала имя, а потом фамилия. Это, конечно, вносит немалую путаницу. Тем не менее, внутри Кореи нормальный порядок выдерживается строго.

Почти все корейские имена имеют китайское происхождение. Они записываются иероглифами (по принципу ”один иероглиф – один слог”), и их произношение восходит к древнекитайскому. С фамилиями ситуация несколько сложнее: они также пишутся иероглифами, но очень часто за той или иной китаизированной формой скрывается некое корейское слово.

В отличие от России, в Корее существует немного фамилий – и великое множество имён. Строго говоря, фиксированных имён в нашем понимании в Корее просто нет. Корейское имя является сочетанием двух иероглифов с подходящим значением. Гадатели, которые обычно занимаются подбором имён, следуют определённым правилам, но в целом иероглифы могут сочетаться друг с другом достаточно свободно. Самыми подходяшими для имён, разумеется, считаются те иероглифы, которые выражают разного рода положительные качества – мудрость («хён»), красоту («ми»), уважение к родителям («хё»), честность («чонъ») и т.п. Используются в именах и китайские наиме {с.269 – с.270}нования всяких животных, растений и вообще предметов материального мира – например, тигр («хо»), цветок («хва»), камень («сок»), огонь («хва»). Впрочем, в состав корейского имени может войти практически любой из 70 тысяч китайских иероглифов – всё зависит от обстоятельств и родительской фантазии.

Если в качестве примера взять имена нынешних корейских руководителей, то у южнокорейского президента Но Му-хёна имя включает в себя иероглифы ”му” (воинственный, храбрый в бою) и ”хён” (”опора”). Его северокорейского коллегу зовут, как известно, Ким Чжон Ир – по крайней мере, так его имя обычно пишется в русской транскрипции. Имя северокорейского Великого Вождя состит из двух иероглифов – ”чонъ” (честный, честность, истина) и ”иль” (”солнце”), и может быть переведено как ’’истинное солнце”.

Число даже самых распространённых «именных иероглифов» измеряется сотнями. Понятно, что возможны многие тысячи пар таких иероглифов, и неудивительно, что тёзок, людей с одинаковыми именами, в Корее почти нет. Даже в тех редких случаях, когда личные имена двух корейцев звучат одинаково, они обычно пишутся разными иероглифами (многие иероглифы, которые в самом Китае читаются по-разному, в Корее произносятся одинаково). Иногда это ведёт к курьёзам. Например, в состав корейского флота входит подводная лодка ”Ли Сун-син”. Название её кажется вполне логичным – кто же не слышал о великом корейском флотоводце? Лишь те немногие, кто видели название этого боевого корабля в иероглифической (а не фонетической, алфавитной) записи, знают, что назван он не в честь ”того самого” Ли Сун-сина! Лодка носит имя ’’другого” Ли Сун-сина – тоже адмирала, тоже жившего в XVI веке, и тоже прославившегося в боях с японцами. Имена двух флотоводцев, которые, между прочим, были сослуживцами, по-корейски произносятся одинаково, но пишутся они разными иероглифами. Поэтому с полной уверенностью перевести корейское имя можно только в том случае, если знаешь, как оно записывается ”по- китайски” (точнее, китайской иероглификой). {с.270 – с.271}

Мужских и женских имён как таковых в Корее не существует, хотя иногда и можно догадаться, мужчине или женщине принадлежит то или иное имя – особенно, если оно записано не корейским алфавитом, а иероглификой. Например, носитель имени ”Мэн-хо” (’’отважный тигр”) является, скорее всего, мужчиной, а вот имя ”Ми-сук” (’’красивая и целомудренная”) почти наверняка принадлежит женщине. Однако большинство корейских имён не несёт никаких ’’половых признаков” и может принадлежать как мужчине, так и женщине.

С образованием имён связано и ещё одно правило – один из иероглифов имени у братьев всегда совпадает – причём относится это не только к родным или, скажем, двоюродным братьям, но ко всем представителям одного поколения клана (о корейских кланах речь пойдёт дальше). Таким образом, если Вы встретите в корейской прессе упоминания о крупном предпринимателе Но Ён-хёне или социологе Но Чон-хёне, Вы можете быть уверены, что они являются дальними родственниками нынешнего президента Но Му- хёна. У всех членов «президентского поколения» клана Но второй иероглиф имени – «хён»

Надо помнить, что в Корее не принято обращаться друг к другу только по имени. Такое обращение всегда считалось крайне фамильярным, а во многих ситуациях – просто оскорбительным. По имени могут обращаться друг к другу друзья детства, по имени зовут своих детей родители – вот, пожалуй, и всё. В последние годы так стали иногда разговаривать друг с другом супруги и любовники – видимо, под влиянием западных

традиций. В большинстве случаев, однако, корейцы обращаются друг к другу по фамилии или по фамилии и имени.

С другой стороны, фамилий в Корее немного. Перепись 1985 г. – последняя, о которой у меня есть данные – зарегистрировала в Южной Корее 298 фамилий. Да – всего лишь 298 фамилий на всю страну! Тогда из 44 миллионов 420 тысяч корейцев фамилию Ким носили 8 млн. 785 тыс., Ли – 5 млн. 985 тыс., Пак – 3 млн. 436 тыс., Чхве (в России записывается как Цой) – 1 млн. 913 тыс. и Чон – 1 млн. 781 тыс. человек. Это означает, что каждый пятый кореец носил фамилию Ким, каждый восьмой – Ли. К другим распространенным фамилиям относятся Кан, Чо, Юн, Чан, Лим, Хан, Сим, О, Со (численность носителей каждой из этих фамилий в 1985 г. превышала 600 тысяч человек). Носители всех этих 13 фамилий, вместе взятые, составляют 60% населения страны! Нет сомнения, что эти данные относятся не только к жителям Южной Корее, но и к корейцам в целом.

Обилие однофамильцев в Корее ведёт к тому, что найти человека по одной только фамилии практически невозможно. Всем, кто работал в Корее, приходилось сталкиваться с ситуацией, когда русский бизнесмен или чиновник требовал от переводчика, чтобы тот немедленно нашёл ему “Кима из фирмы Кисон электроникс”. Если учесть то, что в фирме занято, допустим, 700 человек, и то, что каждый пятый из них, по законам статистики, носит фамилию Ким, понятно, что обнаружить нужного Кима среди примерно 140 кандидатов было, скажем мягко, не очень просто.

Помимо фамилии (”сонъ”) и имени (”мёнъ”) в старые времена любой образованный кореец имел и псевдоним (”хо”). Он выбирал этот псевдоним самостоятельно, по достижении зрелого возраста, и пользовался им очень широко. По традиции, псевдоним писался перед именем. Обычно он состоял из двух иероглифов, хотя встречались и четырёхсложные псевдонимы. Например, выдающегося философа и публициста первой половины XIX века звали если писать его имя полностью, так как оно приводится в исторических справочниках – ”Тасан Чон Як-ёнъ”. Здесь Тасан (букв. ”чайная гора”, ”гора, заросшая кустами чая”) – его псевдоним, Чон – его фамилия, а Як-ён – его имя. Любопытно, что во многих современных северокорейских текстах его именуют Чон Тасан (или, как часто пишут в России, Чон Да Сан): псевдоним вытеснил имя.

В наше время псевдонимы встречаются относительно редко, хотя и сейчас ими пользуются некоторые деятели культуры – особенно из числа южнокорейских писателей- деревенщиков и прочих поклонников потерянного лада старой корейской жизни.

Корейская система имён и фамилий приобрела свой нынешний вид совсем недавно, в конце XIX века. До этого ситуация была во многом другой. Во-первых, исторически простолюдины в Корее (как и большинстве других стран) фамилий не имели. Фамилия была привиллегией дворян, а мужиков звали только по имени. Вдобавок, и имена простолюдинов были, как правило, не китайского, а корейского происхождения, и в силу этого не могли толком записываться в официальных бумагах, которые составлялись иероглифами на древнекитайском языке. Только с XV-XVI веков крестьяне стали пользоваться фамилиями и именами китайского типа. При этом поначалу фамилии распространялись только среди свободных крестьян, в то время как многочисленные крепостные (ноби) оставались «бесфамильными» вплоть до окончательной отмены крепостного права в 1894 году.

Во-вторых, в старой Корее женщины – даже в дворянских семьях – не имели официальных (то есть иероглифических, китайских) имён. Их именовали по фамилии – часто с добавлением родового указателя, ”пона”. В официальных документах женщина всегда появлялась как ”дочь такого-то” или ”жена такого-то”. В семье её, как правило, именовали по имени ребёнка – ”мать такого-то”. Единственным исключением были куртизанки-кисэн, которые брали себе ’’служебные псевдонимы”, обычно порождавшие всяческие эротические ассоциации. Только в 1909 г. начал действовать закон, который требовал, чтобы любой кореец – вне зависимости от пола и возраста – в обязательном порядке имел имя и фамилию.

Помимо собственно семьи, любой кореец с давних времён является членом и обширной клановой группировки, к которой относятся все люди, имеющие одинаковую фамилию и одинаковый “пон” – географическое название, которое указывает на местность, из которой произошёл реальный или мифический предок данного рода. Носители одной фамилии могут иметь разный ”пон” и, соответственно, принадлежать к разным кланам. Например, существуют кланы Кимов из Кимхэ, Кимов из Кёнджу, Кимов из Квансана, Кимов из Кимнёна, Кимов из Андона – и так далее. Всего существуют 285 кланов, члены которых носят фамилию Ким. Вторая по распространённости корейская фамилия – Ли представлена 241 кланом. Среди Паков существует 128 кланов, каждый из которых имеет свой собственный ”пон” (или, как его часто именуют, ”понгван”).

Разумеется, это не значит, что в наши дни все или даже сколь-либо заметное число представителей данного клана живут в той местности, в честь которой именуется клан. Члены одного клана считаются родственниками, и ожидается, что они будут активно поддерживать друг друга. Браки между членами одного клана, то есть между людьми с одинаковыми фамилиями и одинаковым поном, до 1995 года были официально запрещены, да и сейчас они остаются редкостью. В эпоху династии Ли запрещались и браки однофамильцев, хотя люди с разным поном родственниками никогда не считались.

Большинство кланов прослеживает свои корни до весьма дальних времён – чуть ли не до X в. до н.э. Однако эти претензии не стоит принимать всерьёз: в своём нынешнем виде кланы появились довольно поздно, только в XVI-XVII веках. Тогда же сформировалась и нынешняя система понов. Кланы всегда представляли из себя весьма многочисленные образования, и в любом клане можно было встретить и знатного дворянина, и нищего крестьянина.

В 1995 г. в Корее насчитывалось 3349 кланов. Они могут очень отличаться по своим размерам – иные кланы включают в себя миллионы членов, а численность других измеряется сотнями. В 1985 г. пять кланов имели более миллиона членов: Кимы из Кимхэ, Паки из Миряна, Ли из Чонджу, Кимы из Кёнджу и Ли из Кёнджу. Всего тогда существовало 28 кланов, численность которых превыашал четверть миллиона человек.

Во главе каждого клана стоит совет (чонъчжинхве), руководящий совместным отправлением посвящённых душам предков церемоний и ведущий воспитание своих членов в духе клановых традиций. Надо сказать, что общекорейские клановые советы, при всей своей показной и тщательно культивируемой архаичности, на деле являются весьма новыми учреждениями: первый такой совет появился только в 1967 г. До этого деятельность кланов координировалась на местном уровне.

Главными направлениями деятельности кланового совета, помимо отправления ритуалов культа предков, являются, во-первых, воспитание клановой солидарности, а, во- вторых, редактирование и издание родословных книг чокпо. Правда, большинство родословных в последнее столетие было радикальнейшим образом сфальсифицировано. Почти все корейцы сейчас уверены, что являются потомками дворянских семей по прямой мужской линии. Если учесть, что до начала XIX века дворянство составляло лишь 3-5% населения страны, то невозможно не поинтересоваться тем, куда же делись прямые потомки крестьян, ремесленников, рыбаков и прочих смердов. Дело тут в том, что уже в конце XVIII века государство стало торговать дворянскими привиллегиями. Ещё более распространённым явлением была продажа этих прав обедневшей дворянской семьёй в частном порядке – через фиктивное усыновление. Наконец, уже в XX веке, когда власти перестали следить за составлением генеалогий, началась их прямая фальсификация: внуки смердов стали вписывать себя в генеалогии дворянских родов. К 1960-м годам процесс этот достиг своего логического завершения: все корейцы провозгласили себя дворянами! Впрочем,

об этом речь пойдёт в другой главе.

И, в заключение, несколько слов об именах и фамилиях корейцев бывшего СССР – «корё сарам». Переселение корейцев в России. Проходило в основном в конце XIX века, то есть во времена, когда в самой Корее нынешняя система имён и фамилий уже вполне

сформировалась. Поэтому корейцы в СССР носят вполне обычные корейские фамилии – Ким, Пак, Ли и т.д. Единственная специфическая черта – это фамилии с суффиксом -гай: Тягай, Огай, Хегай и другие. Суффикс этот добавлялся к односложным фамилиям, оканчивающимся на гласный: О становился Огаем, Ли – Лигаем и т.п.

С именами дело обстояло сложнее. В конце XIX века большинство корейских переселенцев стремилось принять православие – не столько из-за религиозного пыла, {с.275

  • с.276} сколько из-за стремления в кратчайшие сроки получить российское гражданство. При крещении им давались русские имена. Как правило, брались они из святцев, так что корейцы, родившиеся до 1920-25 гг., сплошь и рядом носили крайне архаичные русские имена – Акулина, Ювеналий, Прасковья, Мефодий. В 1920-е гг. им на смену пришли имена обычного русско-советского типа.

Однако в 1930-е гг. ситуация изменилась. С того времени корейцы СССР стали широко пользоваться необычными для России именами «западноевропейского образца» – Эдуард, Анжелла, Герман, Мэри. Причина этого проста: небольшой репертуар традиционных русских имён совпадал с небольшим репертуаром корейских фамилий. В результате появлялялось огромное количество полных тёзок, у которых совпадало и имя, и фамилия. Если учесть, что примерно 15% корейцев носит фамилию Ким, а 15% русских мужчин зовутся Сергеями, то легко подсчитать, что в корейском посёлке с населением в две тысячи человек в среднем должно быть 20-25 человек, которых бы звали ”Сергей Ким”. Переход к ”экзотическим именам” во многом решил эту проблему – и стал национальной традицией ”корё сарам”. {с.276 – с.277}

Дела давно минувших дней. А вокруг – одни дворяне…

Наверное, мало кто в нынешней России в состоянии хотя бы даже просто назвать имя своего прапрадеда, не говоря уже о более далёких предках. Сейчас модно рассуждать о том, что причина этого, дескать, лежит в злокозненной политике коммунистов, которые якобы сознательно старались “прервать связь времен”. Однако если обратиться к тому, что происходит в других странах Европы, то можно обнаружить, что и там со знанием своей семейной истории дела обстоят не блестяще. У рядовых французов или австрийцев представления о своём фамильном древе едва ли лучше, чем у рядовых россиян. Конечно, есть и исключения, но к ним относятся в основном уцелевшие кое-где потомки дворянских родов, да немногие пенсионеры-любители порыться в архивах. В этом, впрочем, нет ничего удивительного: увлечённые занятия собственной родословной, её изучение (а порою – и фальсификация) всегда были привилегией элиты, немногочисленной верхушки общества. Конечно, Пушкин мог знать (и действительно знал) свою родословную вплоть до XIII века, но вот его няня Арина Родионовна едва ли могла бы назвать имя своего прадеда.

Однако Корея в этом отношении является исключением. В большинстве корейских семей вам могут показать солидную книгу в тяжёлом переплёте. Это “чокпо”, родословная книга клана, которая начинается от какого-то далёкого предка, жившего в XI, IX, а то и V веке. В ней аккуратно записаны имена его потомков, представителей 30, или 40, или даже 60 поколений рода (разумеется, в родословной упоминаются только мужчины). Любой кореец {с.279 – с.280} является членом обширного клана, к которому относятся все люди, имеющие одинаковую фамилию и одинаковый “пон” – географическое название, которое указывает на местность, из которой произошёл реальный или мифический основатель клана. Таких кланов в Корее сейчас 3349, и численность их может быть очень разной: от нескольких сотен до нескольких миллионов человек. В наши дни большинство кланов имеет специальные советы, которые, помимо всего прочего, следят за составлением, редактированием и изданием чокпо.

Иногда чокпо могут знать почти наизусть, и уж во всяком случае в любой семье родословная книга является обязательным домашним чтением. Дети, рассевшись в кружок вокруг бабушки и дедушки, внимательно слушают их объяснения о том, кто из их предков в

  • веке был премьер-министром, а кто занимал пост сеульского градоправителя, кто командовал эскадрами в боях с японскими пиратами, а кто пал жертвой клеветы завистника- вельможи и сложил голову на плахе. Казалось бы, идиллическая картина семейно­патриотического воспитания…

И вот тут-то и возникает первый недоуменный вопрос: а почему, собственно, в родословных книгах всех корейских семей их предками по прямой мужской линии вдруг оказываются исключительно министры, генералы, писатели и прочие знаменитости? Куда подевались правнуки вольных землепашцев, которые в начале XIX века составляли более половины населения страны? Что случилось с прямыми потомками ещё одной четверти населения – с крепостными? Куда и почему без следа исчезло потомство ремесленников, писцов, рядовых солдат и матросов?

Отчасти этот феномен знаком и россиянам. Сейчас, когда гордиться рабочим происхождением стало странно, а считаться потомком дворянина, наоборот, престижно, мы вдруг обнаружили вокруг себе фантастическое количество представителей дворянских родов. Их сейчас так много, что, как заметила одна ехидная русская журналистка, “создаётся впечатление, что после 1917 г. те самые кухарки, что пришли управлять государством, вдруг прекратили размножаться, оставив это занятие исключительно князьям и графьям”. Нынешнее изобилие дворян и процветание “дворянских собраний” выглядит особенно забавно, если вспомнить, что в 1870 г. потомственные дворяне составляли 0,8% населения России (сомневающихся отсылаю к словарю Брокгауза и Ефрона).

Однако надо признать: до Кореи в этом отношении нам далеко. Хотя на дворянское происхождение сейчас и претендует определённо больше, чем 0,8% россиян, но эти “дворяне” составляют в нашей стране всё-таки явное меньшинство. В Корее же буквально каждый кореец уверен в том, что он происходит из того или иного дворянского рода.

Я лично за всю жизнь встретил только двоих корейцев, которые сказали, что их предки были крестьянами, а вот число тех, кто именует себя дворянскими отпрысками, среди моих знакомых измеряется многими десятками. Один из корейских историков как-то заметил, что, по его наблюдениям, из 10 студентов 9 считают, что являются потомками дворян! Замечание ироничное (историк знает, о чём говорит), но верное: когда я сам работал в корейском университете, я пару раз поговорил со студентами на эту тему – и столкнулся примерно с такой же пропорцией.

Всё это становится странным, если обратиться к исторической статистике. Хотя особой надёжностью она и не отличается, ясно, что корейские дворяне (их называли янбаны) составляли в начале XIX века от 10% до, самое большее, 20% населения. Цифра эта всё равно очень велика по русским или западноевропейским меркам, и объясняется она тем, что в Корее для дворянина было допустимо самому заниматься сельским хозяйством, так что фактически большинство корейских дворян было просто богатыми крестьянами. От обычных крестьян их отличало лишь образование, престиж, а также то, что они, по крайней мере теоретически, могли занимать чиновничьи и офицерские посты. Ещё одной привилегией янбан было наличие родословной книги. До XIX века только дворянские кланы могли иметь свою родословную. Первая известная нам родословная появилась в XV веке, и она была, разумеется, дворянской (родословная клана Ю из Мунхва, 1423 г.). Что же до крепостных, которые составляли примерно четверть населения страны, то они не имели не только родословных, но даже и просто фамилий. Подобно российским крепостным, они всю жизнь обходились именами, а то и просто прозвищами.

Но вернёмся к нашему вопросу: куда же делись потомки 80 (а то и 90) процентов тех, кто населял Корею два века назад? Ответ на него очевиден: никуда они не делись, живут, здравствуют и, более того, скорее всего по-прежнему составляют примерно 80-90% современного населения государства корейского. Однако эти потомки отреклись от своих предков и приписали себе более престижное, более знатное происхождение. Когда, как и почему это случилось?

Первый прорыв мещан (а, скорее, мужиков) во дворянство произошёл в XIX веке. В это время корейское государство, которое до этого строго следило за тем, чтобы между дворянами и “подлым людом” сохранялась труднопереходимая грань, ослабило свой былой контроль. Богатые крестьяне и купцы стали покупать дворянское звание за деньги. Одним из основных способов стало включение своего отца или деда (на деле обыкновенных мужиков- землепашцев) в очередную редакцию родословной книги какого-нибудь дворянского рода. Обедневшие дворяне шли на это спокойно, да и деньги брали за услугу не слишком уж большие. Таких “мещан во дворянстве” было так много, что уже около 1850 г. в иных местностях дворяне (в подавляющем большинстве – свежеиспечённые) составляли без малого половину населения.

В 1894 г. в Корее произошла окончательная отмена крепостного права (государственные крепостные были освобождены ещё в 1801 г.). Тогда же были отменены и дворянские привилегии. Одним из неожиданных результатов освобождения крестьян стало то, что некоторые бывшие крепостные тут же стали брать себе фамилии своих господ и более или менее самовольно включать себя в их кланы. В более спокойные времена государство, которым тогда ещё по-прежнему заправляла дворянская верхушка, возможно, и приняло бы меры против этакого самовольства, но в 1890-е гг. у корейского правительства были заботы поважнее: страна стала игрушкой в руках колониальных держав и стремительно шла к потере независимости. Власть предержащим приходилось думать о своей шкуре, а не о защите сословных привилегий (вдобавок, только что формально отменённых).

Однако окончательное превращение всех или почти всех корейцев в дворянских потомков случилось уже после войны, в пятидесятые и шестидесятые годы, когда составлением родословных всерьёз стали заниматься все кланы – и дворянские, и простонародные. К тому времени ни реального, ни формального значения дворянское звание уже не имело, однако престиж, с которым оно было связано на протяжении столетий, сохранялся. Вдобавок, во время Корейской войны и сразу после нее, когда миллионы корейцев покинули родные места, поймать за руку самозванцев стало окончательно невозможно. В деревне в 1955 г. ещё можно было найти старика, который помнил, чей дед чьего деда лет этак 60 назад бил палками за плохо обмолоченный рис, а вот в городе, где все были пришельцами, это стало абсолютно невозможно. Впрочем, ловить фальсификаторов никто и не пытался, наоборот – составление “отредактированных” родословных стало выгодным делом. Порою предприниматели даже давали немалые взятки, чтобы им присочинили предка познатнее, желательно – из числа тех, чьи имена можно найти в учебнике истории для средней школы.

Впрочем, не следует думать, что те корейцы, которые говорят вам, уважаемые читатели, о своём дворянском происхождении, всегда врут сознательно. С тех времен, когда родословные “редактировались” особенно истово, прошло уже три-четыре десятилетия, так что подавляющее большинство корейцев среднего возраста, не говоря уж о молодёжи, искренне верит в своё дворянское происхождение. Иногда они даже имеют для этого основания (примерно в 10% случаев, как мы помним).

Когда в Корее в старину хотели сказать, что в каком-то селе люди отличаются хорошими манерами и культурой, о нём говорили “селение дворян”. В последние десятилетия вся Корея стала “нацией дворян”. Хорошо это или плохо? Не знаю. Отчасти, наверное, хорошо, ведь это повышает самооценку, воспитывает гордость за свою семью, чувство ответственности перед “своими” (в реальности – чужими) предками. А с другой стороны – грустно, когда подумаешь о тех миллионах корейцев, которые работали, жили, страдали (а временами – и радовались), и которые в конце концов оказались в каком-то смысле преданными их же собственными потомками. Потомки предпочли отречься от своих реальных корней и выбрать себе в предки тех, для кого их прапрадеды и прапрабабки были всего лишь бессловесным “быдлом”, тех самых дворян, что когда-то лупили тех, настоящих, предков палками за непочтительный вид и плохо выстиранные рубашки…

Кисэн – куртизанки старой Кореи

Сегодня я хотел бы рассказать Вам о знаменитых корейских куртизанках – “кисэн”, упоминания о которых столь часто появляются на страницах корейских классических романов, написанных столетия назад.

Кто такие кисэн? Это – корейский вариант того явления, которое было широко распространено по всему Дальнему Востоку. В Китае, где собственно и возникла традиция, о которой мы ведем речь, этих женщин называли “цзи” (на русский язык традиционно и, на мой взгляд, неудачно это слово переводится как “певичка”). Японским вариантом была гейша и куда менее известная за пределами Японии ойран. В Корее же с незапамятных времён появились кисэн.

Итак, кисэн – это корейская гейша? Такое объяснение, действительно, часто и дают иностранцам, но верно оно только отчасти. Скорее уж кисэн – это китайская “певичка”, но и в России, и на Западе в целом, об этих самых “певичках” слышали куда меньше, чем о гейшах.

Кисэн представляли из себя профессиональных развлекательниц и, одновременно, куртизанок. Именно куртизанок, а не проституток в западном понимании этого слова. Хотя кисэн и могла провести ночь с приглянувшимся ей или же с готовым хорошо заплатить за удовольствие гостем, основой её работы являлась отнюдь не “продажа весны” (так поэтически именуют на Дальнем Востоке проституцию). В этом, кстати, заключается и отличие, которое существовало между гейшей и кисэн. Для корейской кисэн ночь с клиентом, который согласился за это заплатить, была вполне допустима, а вот японская гейша вообще не могла подрабатывать проституцией. В России закрепился стереотип, в соответствии с которым японская гейша – это просто своего рода высокооплачиваемая проститутка, пусть и очень образованная, и с немалыми талантами. Это абсолютно неверно. В старой Японии гейша могла иметь одного или нескольких любовников, получать от них подарки и деньги, но она не могла превращать проституцию в своё коммурческое занятие, это было прямо запрещено законом и наказуемо. Проституцией занимались другие женщины так называемые ойран, которые тщательно охраняли свою профессиональную монополию на этот прибыльный бизнес.

В старой Корее подобного строгого разделения не существовало. Однако главной функцией кисэн была организация приёмов, а её главным достоинством – умение поддерживать светскую беседу, играть на музыкальных инструментах, петь и писать стихи.

В соответствии с вековыми традициями женщины в дворянских семьях в Корее вели затворническую жизнь. Они редко могли выходить из дома, и им было строго запрещено встречаться с приходящими гостями, если те только не являлись ближайшими родственниками. Женская половина дворянского дома была закрыта для посторонних. Поэтому все встречи и беседы в корейских домах проходили в исключительно мужской компании.

Однако чисто мужская компания, как известно, имеет не только свои преимущества, но и свои недостатки. Богатым и знатным корейцам хотелось порою проводить время не в спорах по вопросам конфуцианской философии или налоговой политики, а в более расслабленной и легкомысленной атмосфере. Женское присутствие было необходимо, но не могло быть и речи о том, чтобы позволить женщинам из приличных семей появляться открыто в кругу посторонних мужчин. Это было бы вопиющим, немыслимым нарушением конфуцианской морали. Поэтому в незапамятные времена в Китае был найден выход из этого положения – профессиональные развлекательницы, которые, неизбежно, являлись и куртизанками. Со временем такие развлекательницы-куртизанки стали появляться и в других странах, в том числе и в Корее. В отличие от подавляющего большинства остальных корейских женщин, они были хорошо образованы, владели не только родным корейским, но и классическим китайским (язык всей корейской науки и культуры вплоть до конца XIX века), писали стихи, играли на музыкальных инструментах. В то же самое время юридически кисэн были совершенно бесправны. Они приравнивались к крепостным, живодёрам и палачам и, по крайней мере теоретически, дочь кисэн сама должна была стать кисэн (вокруг этого, в частности, и строится сюжет самого знаменитого произведения корейской классической литературы – “Повести о Чхун Хян”). Мечтой многих кисэн было вырваться из позолоченной клетки, если не ради себя, то хотя бы ради своих детей. Единственной надеждой на освобождение было то, что их согласится взять в жёны или в наложницы какой-нибудь дворянин или богатый купец. Это было не так-то просто, ведь большинство кисэн формально считалось государственными или, много реже, частными рабынями, так что тот, кто желал взять кисэн себе в наложницы, должен был заплатить за свою избранницу немалый выкуп казне или частному владельцу. Кисэн имели дело с элитой корейского общества, остальным даже самое невинное общение с ними было бы просто не по карману, ими восхищались самые образованные и блестящие люди старой Кореи, но, в то же самое время, кисэн всё равно оставались бесправными и, отчасти, презираемыми. Таков парадокс. {с.287 – с.288}

Корейский буддизм: страницы истории

До проникновения европейцев религиозная жизнь государств Дальнего Востока – Китая, Японии, Вьетнама и Корее определялась взаимодействием трёх религий, которые мирно сосуществовали не только в обществе, но и в сознании верующих. Первой из этих религий было конфуцианство, которое играло роль государственного культа и во многом определяло действия человека в сфере общественных и семейных отношений, политики и права, а также регулировало ритуалы, связанные с культом предков. Вторым компонентом дальневосточной религиозной триады был буддизм, обладавший развитой абстрактной философией и апеллировавший к человеку как к индивидууму, размышляющему о своём месте в мироздании. В роли третьего компонента в разных странах выступали разные доктрины: в Китае – даосизм, в Японии – синтоизм, в Корее – шаманизм. При всех различиях этих религий, для “третьего элемента” везде была характерна тесная связь с народными верованиями и бытовой магией, со всяческой чертовщинкой и волшебством. Подавляющее большинство жителей стран Дальнего Востока преспокойно исповедовало все эти три религии одновременно, не видя никакого противоречия между ними. Один и тот же человек совершал конфуцианские обряды поклонения душам предков, молился в буддийских монастырях и обращался за помощью к чарам даосов или шаманок.

Подобная ситуация всегда приводила в изумление европейцев, привыкших к совсем другим принципам организации религиозной жизни. Европейцам никак не удава {с.288 – с.289}лось понять, каким же образом один и тот же человек может спокойно исповедовать три религии сразу. Для корейца и китайца ничего странного в этом не было, ведь у каждой религии была своя, чётко очерченная, “экологическая ниша”. Когда человек думал о долге перед страной или семьёй, когда его беспокоили этические проблемы, он шёл к конфуцианцам. Буддизм давал ответы на вопросы о смысле жизни и вообще специализировался на всяческих просто высоких и очень высоких материях. Шаманы и шаманки занимались вещами простыми и практически полезными: колдовством, изгнанием злых духов и приворотными зельями (недаром, как и у большинства народов, аудиторию корейских шаманов составляли в основном женщины).

Все три основные религиозные системы старой Кореи – конфуцианство, буддизм и шаманизм – дожили до наших дней, хотя и претерпели определённые изменения, и во многом уступили стремительному натиску христианства.

Буддизм, пожалуй, оказался подвержен переменам в наименьшей степени. Проникновение буддизма в Корею началось ещё в конце IV века н.э. Традиционно отсчёт истории буддизма начинается с появления буддистских проповедников в северокорейском княжестве Когурё. Произошло это, как принято считать, в 372 г. н.э., хотя у некоторых учёных эта дата вызывает сомнения, и они полагают, что всерьёз распространение буддизма началось примерно столетием позже. С самого начала в Корею проникал буддизм более позднего и, в целом, менее строгого направления, так называемой школы Махаяны (“большая колесница спасения”). Классический буддизм (школа Хинаяны) был также известен в Корее, но распространения не получил и впоследствии исчез. Передача буддизма происходила через Китай. Именно оттуда пришло в Корею большинство первых миссионеров, именно туда ездили за мудростью прославленных наставников и книгами монахи. Некоторые корейские буддисты, правда, в своих странствиях по священным местам добирались даже до Индии, но таких странников было немного, и в целом буддизм попал в Корею в китайском варианте, так что его священным языком в корейской традиции является не санскрит и пали, а древнекитайский.

На протяжении правления династий Объединённая Силла и Корё (правили с VII в. по XIV в.) буддизм был государственной религией Кореи. В течение этого тысячелетия была создана замечательная буддийская культура: тысячи храмов, статуй, икон, огромный массив философской и богословской литературы. Замечательным памятником этого буддийского “золотого века” является пещёрный храм Соккурам под Кёнджу. В течение первого тысячелетия корейские проповедники в больших количествах отправлялись в Японию, и именно они стали основателями японского буддизма. Однако с течением времени популярность буддизма стала снижаться. Во многом это объяснялось мирскими ухватками иерархов, которые не только активно вмешивались в политику и окружали себя всей мыслимой роскошью, но и превратили буддийские монастыри в крупных землевладельцев.

Это вызывало недовольство как у дворянства, так и у народа, тем более, что распространившаяся в XII-XIII веках новая разновидность конфуцианства, так называемое “неоконфуцианство”, относилась к буддизму куда критичнее, чем конфуцианство классическое. Пришедшая к власти в 1392 г. ультраконфуцианская династия Ли стала проводить политику ограничения влияния буддизма. Буддийские монахи были включены в состав низшего сословия “чхонмин”, к которому также относились крепостные и проститутки, а храмовое землевладение, которое вызывало особо большое недовольство в конце периода правления династии Корё, было ограничено. Однако династия Ли никогда формально не запрещала буддизм и даже не преследовала его по-настоящему. Из буддистов не делали мучеников, но проводившаяся в течение пяти веков правления династии политика постепенного вытеснения буддизма из общественной жизни оказалась достаточно успешной, и к началу нашего столетия буддизм находился в состоянии глубокого упадка. При всей условности такого сравнения, можно сказать, что отношение корейских властей к буддизму в XIV-XIX веках напоминало отношение советских властей к православной церкви: она напрямую не запрещалась, и власти в определённых ситуациях были даже готовы сотрудничать с ней, но в целом слишком тесные связи с церковью не поощрялись, её права и влияние – всячески ограничивались, а наиболее политически активные иерархи – устранялись.

В 1910 г. Корея стала колонией Японии – страны, где позиции буддизма в те времена были куда сильнее. Колониальные власти пытались насадить в Корее японские варианты буддизма, но они не очень прижились в стране. Тем не менее, заметная часть буддийских иерархов сотрудничала с колонизаторами, и во время войны буддийские монастыри даже жертвовали немалые суммы на строительство истребителей и танков для японской армии. Это и понятно: поскольку японские колониальные власти стремились представить себя защитниками буддизма, то и буддистское духовенство относилось к колониальному режиму достаточно благосклонно. Вдобавок, японский буддизм к началу нашего века сумел разработать новые богословские концепции, которые куда лучше традиционных сочетались с требованиями современного общества и с достижениями современных наук. Понятно, что эта новая теология привлекла внимание корейских буддийских богословов, перед которыми тогда стояли такие же задачи.

Однако это сотрудничество и прямая поддержка колониальных властей не очень помогли корейскому буддизму вернуть утраченные позиции, а, наоборот, серьёзно повредили ему в долгосрочной перспективе. То, что буддизм в массовом сознании оказался связан с японской колониальной администрацией, в итоге нанесло ему немалый вред. Как это ни странно, но с тридцатых годов роль “национальной религии” в Корее во всё большей степени стало играть христианство, в первую очередь – протестантизм американского образца. Хотя большинство населения вплоть до войны и исполняло буддийские религиозные обряды, мало кто воспринимал их всерьёз. Именно за счёт бывших буддистов, охотно принимавших христианство, и происходило в тот период быстрое расширение рядов протестантов и католиков. {с.291 – с.292}

1950-е гг. стали для буддизма, как и для других корейских религий, эпохой расколов и внутренних раздоров. Причиной распрей среди буддистов была политика и попытки ответить на извечный вопрос “кто виноват?” Друг против друга выступали те фракции, которые в прошлом сотрудничали с колониальной администрацией и поддерживали насаждавшиеся японцами варианты буддизма, и те, кто в колониальный период стремился сохранять корейскую религиозную традицию, а теперь, после восстановления независимости, рвался расправиться с “коллаборационистами”. Впрочем, в действительности картина была сложнее: многие из поборников национальной чистоты в своё время тоже активно сотрудничали с колониальными властями, и их рвение в борьбе против японского влияния едва ли было таким уж искренним. Формально главным пунктом противоречий стал вопрос о том, могут ли представители буддийского духовенства иметь жён. Японская буддийская традиция обычно разрешала это, в то время как корейская, напротив, запрещала. Конфликт в целом закончился, как и следовало ожидать, победой сторонников исконных начал (хотя некоторые из направлений корейского буддизма так до сих пор и не признали безбрачия), но он во многом отвлёк буддийских иерархов от борьбы за паству, которая тем временем во всё больших количествах уходила к христианам.

Положение изменилось только после 1970 г. В середине семидесятых буддисты резко активизировали свою миссионерскую деятельность внутри страны и даже предприняли попытку выйти на международную арену, начав и там пропаганду корейского буддизма. Конечно, и по энергии, и по размаху, и по вложенным средствам и, следовательно, по результатам буддийская миссионерская деятельность существенно уступала христианской, но, тем не менее, она не пропала втуне. Количество храмов стало быстро расти и к 1989 г. достигло 8.892 (против 1.300 в 1950 г.). В настоящее время можно сказать, что буддизм в Корее находится на определённом подъёме, хотя едва ли его скромные достижения можно сравнить с впечатляющими успехами христианства. {с.292 – с.293}

В организационном отношении корейский буддизм состоит из независимых “сект” (весьма неудачный, но закрепившийся термин), которых в конце 1980-х гг. было 18. Каждая из “сект” обладает полной автономией, сама решает все вопросы своей деятельности, хотя при необходимости могут созываться и общекорейские буддийские съезды. По сути, “секта” является самостоятельной автономной церковью. Между “сектами” имеются немалые различия и в ритуалах, и в теологии. Однако, в отличие от направлений христианской церкви, буддийские “секты” не считают друг друга еретическими. {с.293 – с.294}

Корейское христианство: страницы истории

Большинство русских, приезжающих в Южную Корею, быстро убеждаются в том, что это страна, по преимуществу, христианская. Об этом напоминает невероятное обилие церквей, встречающиеся на каждом шагу уличные проповедники, толпы народа на воскресных службах и многое другое. Хотя статистика и утверждает, что христиане составляют чуть менее половины религиозно активного населения страны, эти цифры не отражают главного: характерного для корейских христиан, в особенности – протестантов, “усердия в вере”. Буддисты, которых формально в Корее столько же, сколько и христиан, как правило, ограничиваются тем, что объявляют себя таковыми, и в “своих” храмах никогда не появляются. Христиане же относятся к религиозным обрядам с полной серьёзностью.

А, между тем, христианство – явление для Кореи новое. Распространение этой религии началось сравнительно недавно, в конце XVIII века. В тот период Корея находилась в состоянии тяжёлого морального кризиса. Ортодоксальное неоконфуцианство, которое на протяжении долгого времени играло роль официальной идеологии страны, многим казалось слишком схоластичным, оторванным от реальной жизни и заблудившимся в лабиринтах собственных умозрительных построений. Стремление найти какие-то новые идеи и привело к тому, что некоторые представители конфуцианской интеллигенции стали обращать внимание на христианские католические сочинения, которые (в переводе на хорошо известный всем

образованным корейцам древнекитайский язык) время от времени попадали в Корею из Китая. В конце 1770-х гг. в Сеуле возник кружок молодых дворян, занимавшихся изучением христианства по находившимся в их распоряжении книгам. В 1784 г. один из членов этого кружка, Ли Сын-хун, сумел добиться права посетить Китай в составе корейской дипломатической миссии. Это было не так просто, ведь в те времена выезд из Кореи за границу был ограничен. Ли Сын-хун встретился в Пекине с иностранными миссионерами, принял крещение, и вернулся на родину с многочисленными католическими сочинениями. Таким образом, в 1984 г. исполнилось 200 лет корейскому христианству – годовщина, которую местные католики отметили с немалой пышностью.

Ли Сын-хун и его единомышленники начали активную миссионерскую работу, и количество сторонников нового вероучения среди корейских дворян стало быстро возрастать. Обеспокоенное проникновением чуждого и странного учения, корейское правительство, обычно отличавшееся веротерпимостью, решило принять решительные меры и под страхом смерти запретило пропаганду христианства. Однако запрет не остановил сторонников новой веры, и в 1791 г. в Корее появились первые мученики. С этого момента корейское правительство на протяжении почти столетия вело отчаянную борьбу с католиками, организовав в 1785-1876 гг. десять крупномасштабных кампаний по искоренению “западной ереси”. Множество корейских христиан погибло на плахе и в тюрьмах. Судьбу их разделили и иностранцы, главным образом французские и китайские католические священники, нелегально проникавшие в Корею из Китая (въезд иностранцев в страну был тогда категорически запрещен) и редко возвращавшиеся назад живыми. Тем не менее, католическая община продолжала существовать и расти. К моменту легализации христианства в 1870-е гг. численность католиков в стране было около десяти тысяч католиков. К середине XIX века появились и первые корейцы-священники, которые были тайно отправлены общиной учиться в семинарию в Макао и, пройдя там подготовку, нелегально вернулись на родину.

Если сравнивать Корею с другими странами Восточной Азии, то видно, что история раннего корейского христианства достаточно нетипична. Во-первых, католическое христианство проникло в Корею без непосредственного участия западных миссионеров, через книги. Во-вторых, его распространение было достаточно быстрым, успешным и, опять- таки, не являлось результатом деятельности иностранных представителей.

Распространение протестантизма в Корее происходило по более стандартной схеме. Решающую роль в его проникновении в страну сыграли западные миссионеры, деятельность которых началась в Корее в 1880-е гг., вскоре после “открытия страны” в 1876 г. Решающую роль в массовом распространении протестантского христианства сыграли американцы, первым из которых был просвитерианин Гораций Аллен, прибывший в Корею в 1884 г. Кстати, именно Аллен стал основателем первой в Корее современной больницы – заложив таким образом основы тактики протестантских миссионеров, которые занимались не только (и даже не столько) религиозной проповедью, сколько разнообразной просветительской деятельностью. К 1910 г. в стране действовало около двух тысяч иностранных миссионеров, причём 95% среди них составляли протестанты.

В самом конце XIX века появились в Корее и русские православные миссионеры, но успехи их были весьма скромными. Показательно, что сейчас корейцев-православных в двадцать раз меньше, чем… корейцев-мусульман, хотя попавший сюда в 1951 г. ислам – тоже не самая популярная в Корее религия.

Хотя в начале века христиане и составляли сравнительно небольшую часть всего населения страны (1,4% в 1911 г.), они сыграли особую роль в тех многочисленных преобразованиях, что тогда происходили в Корее. Миссионеры открыли в Корее первые западные больницы и школы, способствовали распространению современных научных и технических знаний. В 1911 году в стране действовало 800 миссионерских школ, в которых обучалась 41 тысяча человек. Во всех иных учебных заведениях страны, вместе взятых, было в два раза меньше учащихся! Христианами (в основном протестантами) была очень заметная часть первых корейских “западников”, активным было участие

протестантов и в национально-освободительном движении. Даже основатели коммунистического движения, включая и Ким Ир Сена, вышли из христианских семей.

Любопытно, что протестантство и католицизм в современной корейской статистике рассматриваются как разные религии. Вызвано это, отчасти, и лингвистическими причинами: протестанты именуют своё вероучение “кидоккё” (“Учение Христа”), в то время как католики именуют себя последователями “чхончжугё” (“Учения Небесного владыки”). Сказывается это и на переводах. Когда кореец, говоря по-английски или по-русски, называет себя “христианином”, это почти всегда означает, что он является именно протестантом, а не католиком или, скажем, православным.

В период колониального владычества корейское христианство столкнулось с немалыми трудностями. Японцы с понятным подозрением относились как к самому христианству, опасаясь, что оно может стать источником проникновения западных идей, так и к миссионерам, в которых они видели потенциальных западных агентов. В противовес христианству власти пытались внедрять в Корее японские варианты буддизма, но без особого успеха. Ещё меньшего успеха добились колониальные власти в своих попытках насаждения японского язычества – синтоизма, который оставался для большинства корейцев религией не просто чуждой, а глубоко враждебной.

В двадцатые и тридцатые годы с христианством в Корее произошла важная метаморфоза, которая во многом определила его последующую судьбу: оно стало восприниматься как национальная религия, полностью потеряв тот оттенок “западности” и “чуждости”, который был характерен для него ранее. В этом заключается коренное отличие между судьбами христианства в Корее – с одной стороны, и в большинстве стран Азии – с другой. Во многом это было связано с тем, что в Корее в качестве колонизаторов выступали не европейцы, которые в те времена очень любили подчёркивать свою приверженность христианству, а язычники-японцы. Поэтому в Корее, в отличие от колоний западных держав, миссионеры подвергались преследованиям и воспринимались народом не как идеологические агенты власти, а, наоборот, как противники колонизаторов. Практически вся новая корейская интеллигенция, включая и большинство лидеров антиколониального движения, состояла из людей, получивших образование в христианских учебных заведениях и, как правило, вынесших оттуда преданность этому вероучению. Наконец, церкви были в колониальный период тем местом, где продолжала звучать корейская речь, а церковные издания выходили на разговорном языке, набранные национальным шрифтом.

1945 г. принёс кардинальные изменения в положение корейского христианства. С этого момента христианство, которое на протяжении почти двух столетий было религией либо прямо запрещавшейся и преследовавшейся, либо же, как минимум, не поощрявшейся властями, приобрело полуофициальный статус. Разумеется, корейская конституция предусматривает отделение государства от церкви, но в условиях огромного влияния протестантско-католической Америки и явных христианских симпатий корейских верхов, христианство, особенно протестантское, оказалось в особо благоприятных условиях. Способствовали этому и проповедники, во множестве прибывавшие в Корею из США. После Корейской войны количество христиан в Корее стало быстро возрастать. Если в 1940 г. христиане составляли только 2,2% населения страны, то в 1962 – 12,8%, а в 1990 – 23% (надо помнить, что примерно половина корейцев не исповедует никакой религии).

В период правых диктатур (1948-1987), отношения христианства и властей были достаточно противоречивыми. С одной стороны, основная масса корейского духовенства придерживалась последовательно антикоммунистических взглядов, чему, в частности, способствовали и гонения на христиан в Северной Корее. Традиционные связи корейских христиан с Америкой также сказывались на политической ориентации протестантских церквей. Наконец, доля христиан среди корейской экономической и политической элиты после 1945 г. была очень велика и продолжала расти, что тоже делало христианские церкви сторонниками сохранения существующей системы. В то же время, корейское христианство не стало придатком светской власти. На практике корейские христиане, особенно католики, играли самую активную роль в оппозиционных движениях, а

католические соборы, которые в Корее пользуются неофициальным, но на практике обычно соблюдаемым правом убежища, часто становились ареной антиправительственных выступлений. Эти действия существенно поднимали авторитет церкви, особенно среди интеллигенции и извечно оппозиционного корейского студенчества.

Как бы то ни было, но Корея, наряду с Филиппинами, является единственной преимущественно христианской страной Восточной Азии, и это обстоятельство накладывает немалый отпечаток на всю её жизнь. {с.299 – с.300}

Ислам в Корее

Как известно, Корея – страна однонациональная, но при этом многорелигиозная. В последние полвека лидирующие позиции в корейской религиозной жизни занимает христианство протестантского толка, однако среди корейцев немало буддистов и католиков, изредка встречаются православные и представители совсем уж экзотических верований. Есть среди корейцев и мусульмане.

Корни корейского ислама уходят в глубокую древность. VII-X века нашей эры были временем беспримерного развития арабского мореплавания в Индийском Океане. Именно тогда арабские моряки проложили первые регулярные торговые линии вокруг Юго-Восточной Азии и наладили морскую торговлю с Китайской империей (до этого товарообмен между Средиземноморьем и Китаем шёл в основном по суше). Напоминанием о тех временах служат многочисленные китайцы-мусульмане, которые и поныне живут в прибрежных районах Южного Китая. Добрались арабские купцы и моряки и до Кореи, которой в те времена правила династия Силла. Многим коллегам Синбада-морехода понравилась страна и её люди, они осели в Корее, основали там свои торговые поселения, которые впервые упомянуты в арабской лоции IX века. Там говорится: “По ту сторону моря, что за Китаем, лежит гористая и богатая золотом страна, именуемая “Силла”. Многие мусульмане, прибыв туда, остались там навсегда, ибо им очень понравилась красота страны”. Начиная с XI века в корейских хрониках упоминаются и массовые переселения арабов на Корейский полуостров. {с.300 – с.301}

Разумеется, все или почти все арабские торговцы были мусульманами, и они принесли с собой ислам и в Корею. В городе Кэсоне, столице династии Корё (X-XIV вв.), уже существовала мечеть. Однако в XV веке изменения в политической ситуации привели к тому, что контакты между Кореей и странами Ближнего Востока ослабли, а потом – и полностью прекратились. Мусульмане-переселенцы с течением времени оказались ассимилированы корейцами и полностью растворились в местном населении. Впрочем, и поныне жители некоторых корейских деревень помнят о том, что когда-то их поселения были основаны арабскими купцами, и что среди их предков, скорее всего, были мусульмане. По легенде, мусульманами были основатели и довольно большого корейского клана Чан из Токсу (“Чан” – фамилия членов клана, а “Токсу” – его “понгван”, легендарное место основания).

История корейского ислама заново началась в 1950-е годы. Как известно, в Корейской войне на стороне американо-южнокорейской коалиции принимали участие и войска ряда иных государств, стремившихся подчеркнуть свой антикоммунизм и верность идеалам “свободного мира”. Среди этих государств была и Турция, направившая на Корейский полуостров весьма значительный воинский контингент – до 15 тысяч человек, которые, кстати, показали себя хорошими солдатами. Разумеется, турецкие солдаты и офицеры не только открывали на территории своих частей полевые мечети, но и рассказывали корейцам об исламе – насколько, конечно, позволял языковый барьер. Немалую роль играло и то, что турки старались помогать местному населению. В частности, они построили и содержали за свой счёт школу для корейских детей и несколько полевых кухонь, в которых кормили голодающих корейцев. Турецкие военные имамы и занялись миссионерской деятельностью, так что с 1953 г. в пятничных молитвах турецких военных стали участвовать и новообращённые корейцы-мусульмане, которых тогда было около 100 человек.

В 1956 г. открылась первая в современной Корее мечеть – правда, она была временной, так что минарет пришлось сделать в виде вышки из подручных материалов. Во временных мечетях богослужение шло до 1976 года, когда на помощь корейским мусульманам пришли богатые саудовские единоверцы. Именно на деньги Саудовской Аравии и была возведена та мечеть, что и ныне высится в центре Сеула, на Итхэвоне. Она и поныне выглядит впечатляще, а в те времена. когда основная часть Сеула была ещё занята трущобами, мечеть производила величественное впечатление. Не удивительно, что само по себе появление храма способствовало росту корейского ислама. В момент открытия мечети в стране было всего лишь 3700 мусульман, а три года спустя, в 1979 г., их число достигло 15 тысяч. Впрочем, этот рост был вызван отнюдь не только возведением мечети. В семидесятые годы корейские фирмы активно строили объекты в странах Ближнего Востока, куда ежегодно направлялись десятки тысяч рабочих. Многие из них возвращались домой, став мусульманами. В некоторых случаях это решение было спонтанным, а в некоторых – являлось результатом целенаправленной миссионерской деятельности, которую вели религиозные организации стран Ближнего Востока.

В настоящее время в Корее проживает около 40 тысяч корейцев-мусульман, действует 5 постоянных и две временных мечети. Значительную часть прихожан составляют не сами корейцы, а многочисленные иностранные рабочие, среди которых немало выходцев из мусульманских стран (Пакистан, Бангладеш, некоторые районы Филиппин).

В целом, несмотря на усилия мусульманских проповедников и их явные успехи, ислам в Корее остаётся явлением побочным, экзотическим, хотя, конечно, количество корейцев- мусульман во много раз превышает количество корейцев-православных. И, тем не менее, мусульманская община Кореи существует и растёт.

Король и его женшины

Гарем… С давних времён слово это поражает воображение наших соотечественников, которых христианская церковь вот уже тысячу лет упорно (и не всегда успешно) воспитывает в духе единобрачия. Однако за пределами христианского мира гаремы существовали повсюду, и Корея не была исключением. Надо, правда, оговориться: почти везде и почти всегда гарем был привилегией, доступной очень немногим. То, что теоретически мусульманин мог иметь семерых жён, вовсе не означало, что большинство мусульманских мужчин проводило свою жизнь в окружении семи луноликих красавиц. Нет, подавляющее большинство обходилось одной женой (и было зачастую вполне этим довольно), в то время как гаремы могли содержать только немногие сильные мира сего.

В Корее дела обстояли примерно так же. Вплоть до середины нашего века корейские законы разрешали мужчинам иметь наложниц, но на практике этим пользовались немногие, ведь большинству это было просто не по карману. Правда, в некоторых общественных слоях (например, среди богатых купцов) наличие симпатичной молоденькой наложницы в задних покоях особняка было столь же обязательным, как наличие “Мерседеса-500” в гараже любого русского банкира. Как и “Мерседесы” в наши дни, наложницы были тогда предметом роскоши, пусть и несколько своеобразным. Правда, сколько бы наложниц у корейца не было (редко даже самый богатый человек мог содержать больше 2-3), жена у него была всё равно только одна, и только она пользовалась соответствующими юридическими правами.

Не удивительно, что наибольшее количество наложниц имел король. Однако и у корейского короля была только одна жена. Между женой и наложницами лежала пропасть, которая была практически непроходимой. Конечно, король мог, если уж ему очень этого хотелось, развестись с женой, и официально провозгласить своей новой женой бывшую наложницу. Такие ситуации в корейской истории действительно возникали – например, так поступил король Сукчжон в конце XVII века – однако случалось такое очень редко. Во-первых, королева обычно происходила из влиятельного аристократического рода, и её многочисленные родственники вполне могли за неё постоять. Например, тому же Сукчжону его развод (который в итоге пришлось аннулировать) доставил немало политических проблем самого серьёзного свойства. Наложницы же, как правило, были если и не простолюдинками, то уж, по крайней мере, женщинами из довольно захудалых дворянских родов, за их спинами не было влиятельных и богатых семей, так что соперничать с королевой на равных они не могли. Во-вторых, такой поступок, как развод с женой, считался не совсем достойным короля. Поэтому, как бы король не относился к королеве, она обычно оставалась его женой, хозяйкой его дома (точнее, дворца), и официальной соправительницей страны.

Впрочем, сказать, что корейская королева была соправительницей – некоторое преувеличение. Она, правда, участвовала во многих официальных или, как бы мы сейчас сказали, “протокольных” мероприятиях, но в целом женщинам в старой Корее в политику открыто вмешиваться не полагалось. Несмотря на это, не для кого не было секретом, что порою королевы обладали огромной реальной властью. В конце XIX века, например, именно королева Мин, жена последнего корейского короля Кочжона, во многом определяла и внутреннюю, и внешнюю политику страны. Кстати сказать, во внешней политике королева находилась на прорусских позициях, что и стало одной из причин её гибели – её в конце концов убили японские агенты. Однако формально, повторяю, жёны корейских королей должны были вести себя как тихие затворницы.

Кстати сказать, знаменитая фраза о том, что “жениться по любви не может ни один, ни один король!” вполне относится и к корейским владыкам. Жену королю подбирали родители или, если король вступил на престол малолетним, регентский совет, и исходили они при этом вовсе не из личных симпатий короля, а из сложных политических расчётов. Если жена королю не нравилась – в его распоряжении были наложницы, которых он выбирал сам, однако оказывать формальное почтение жене он всё равно был обязан.

Итак, наложницы. Часто спрашивают, сколько их было? Никаких ограничений на их число не существовало. Обычно официально признанных наложниц было около 10-15, но в распоряжении короля были также и “кунънё”, то есть, в буквальном переводе, “женщины дворца”. “Кунънё” являлись дворцовыми служанками. Они мыли, убирали, стирали, готовили, делали тысячи иных дел, без которых жизнь в огромном дворцовом комплексе была бы невозможной. Однако “кунънё” не были просто служанками. При “поступлении на работу”, они должны были быть девственницами, и рассматривались как потенциальные наложницы короля. Король, если он только захотел, мог провести ночь с любой приглянувшейся ему служанкой, хотя в действительности в королевской постели смогли побывать лишь очень немногие из них. Любая любовная связь с иным мужчиной для “кунънё” считалась тяжким уголовным преступлением, она приравнивалась к измене супругу, то есть самому королю (даже в том случае, если король и в глаза ни разу не видел виновницу). Набирали “кунънё” раз в десять лет, при этом и они, и их родители должны были обладать хорошим здоровьем, а также не иметь среди своих предков тех, кто когда-либо осуждался за серьёзные уголовные или политические преступления. Обычно на службу во дворец отбирали совсем маленьких девочек, которым было только 5-6 лет, хотя бывали и исключения. Первые 15 лет жизни во дворце считались временем ученичества, а потом девушки официально получали звание “дворцовой прислужницы”. Любопытно, что проводившаяся по этому случаю церемония была копией свадебного ритуала. Единственное отличие заключалось в том, что на этой “свадьбе”… отсутствовал жених. Дело в том, что женихом (так сказать, “виртуальным женихом”) был сам король, и прошедшие церемонию женщины считались его потенциальными наложницами. Даже в том случае, если “кунънё” с годами покидала дворцовую службу и возвращалась в “большой мир”, вступать в брак она больше не могла, ведь до конца жизни она всё равно формально оставалась как бы “резервной наложницей” Его Величества.

Поэтому, кстати, участь “кунънё” воспринималась в Корее как трагическая. Молодые женщины оказывались запертыми в стенах дворца, обрекались на бездетность и, чаще всего, на пожизненную девственность. Их судьбу оплакивали в поэмах и книгах, а семьи повлиятельнее никогда не допускали того, чтобы их дочери оказались выбранными в качестве “кунънё”.

Однако мечтой большинства “женщин дворца” было стать настоящей наложницей, которую называли “хозяйка задних покоев”. Для этого, во-первых, “кунънё” должна была провести с королём ночь (кстати, называлось это официально “подняться до королевской милости”). “Подняться до королевской милости” удавалось немногим, ведь для большинства прислужниц жизнь так и проходила на кухнях и в прачечных, в вышивальных мастерских и в кладовых дворца, то есть там, куда Его Величество, понятное дело, не заглядывал, где шансы попасться королю на глаза и как-то привлечь к себе его внимание были практически нулевыми. Однако даже сама ночь или две, проведённые в королевской постели, значили не очень много. Как правило, для того, чтобы стать официально признанной наложницей, женщина должна была родить королю ребёнка. Поэтому из примерно 300-400 находившихся во дворце “кунънё” полноправными королевскими наложницами обычно становились всего лишь 10-15 женщин. Большинству же “дворцовых служанок” оставалось надеяться на то, что со временем они смогут сделать карьеру и дослужиться, скажем, до “старшей служанки”, своего рода фрей {с.306 – с.307}лины. “Старшие служанки” или непосредственно прислуживали королеве и наложницам, или же были начальницами всяческих дворцовых хозяйственных учреждений (кухни, прачечные, гардеробные и т.д.). И тем не менее, большинство “кунънё” мечтало о том, что, может быть, и им улыбнётся счастье, что и они тоже когда-нибудь станут матерями королевских сыновей.

Вообще говоря, с политической точки зрения главная задача наложниц заключалась вовсе не в том, чтобы время от времени разделять с королём ложе и радовать его своими прелестями. Им была поручена куда более важная миссия: обеспечивать стабильность династии, производя на свет сыновей – потенциальных наследников престола. По корейским законам, король заранее назначал официального наследника, причём часто делал это почти сразу же после вступления на престол. Наследником мог быть любой из его – обычно многочисленных – сыновей. В отличие от России и Европы, наследником вовсе не обязательно становился старший сын. По подсчётам историков, только четверть корейских королей династии Ли была старшими сыновьями своих предшественников. Традиция, правда, требовала отдавать предпочтение сыновьям от жены (если, конечно, таковые были), а не от наложниц, но правило это часто нарушалось. В исключительных случаях, если король был бездетным, то наследником престола он мог назначить своего брата, или племянника, или иного близкого родственника. Однако подобные шаги были чреваты смутой, их следовало избегать, так что для обеспечения устойчивости династии было необходимо, чтобы король имел как можно больше сыновей. Официально утверждённый наследник ведь всегда мог умереть (детская смертность в те времена была очень высокой), и потенциальная замена ему была жизненно необходима. Именно этим и объясняется наличие многочисленных наложниц, задача которых была проста – рожать резервных наследников (чем больше – тем лучше).

Неудивительно, что корейские короли отличались многодетностью. Например, у Тхэчжона (правил 1400-1418) было 29 сыновей и дочерей, а у Сончжо (правил {с.307 – с.308} 1567-1608) – 25. И это при том, что дети, умершие во младенчестве (а таких в те времена было немало), зачастую не учитывались! Конечно, в этом отношении корейские короли не идут в сравнение со многими владыками мусульманского мира, некоторые из которых имели сотни детей, но ведь и наложниц у иного султана или хана тоже могло быть несколько сотен.

Гарем в его корейском варианте вообще во многом отличался от гарема ближневосточного, который лучше знаком нашим российским читателям. Главное отличие заключалось в том, что корейские королевские наложницы и официально, и по сути были куда менее бесправны, чем женщины султанских и ханских сералей. На Ближнем Востоке наложницы, как правило, были не более чем рабынями, которые находились под полным контролем надсмотрщиков-евнухов. В Корее роль гаремных евнухов была куда скромнее, а сами обитательницы гарема пользовались определёнными правами. Это и понятно: они были не пленницами и даже не крепостными, а происходили, как правило, из дворянских семей, пусть и захудалых, и сохраняли связи с миром за пределами дворца. {с.308 – с.309}

Китайские иероглифы и корейская письменность

Как пишут корейцы? Для большинства россиян, которые побывали в этой стране с кратким визитом, ответ очевиден: как чем? да иероглифами, конечно! Действительно, повсюду в Корее можно увидеть непонятные знаки, которые по своему виду несколько напоминают китайские иероглифы. Большинство россиян их и принимает за таковые – и совершенно зря.

В действительности же ситуация совсем иная. В Корее параллельно применяются две основные системы письменности: заимствованная из Китая в начале нашей эры иероглифическая письменность (кор. ханчжа) и изобретённая в середине XV века корейская алфавитная письменность (современное южнокорейское название – хангыль). Подавляющее большинство текстов, с которыми встречается живущий в Корее иностранец, написаны на хангыле, то есть, иначе говоря, алфавитом. Да, самым обыкновенным алфавитом, состоящим всего лишь из 24 букв (14 согласных, 10 гласных)! Внешнее сходство корейских письмён с иероглифами, однако же, не случайно. Люди, которые пять с половиной веков назад разрабатывали корейский алфавит, специально стремились к тому, чтобы такое сходство было максимальным, ведь для них, воспитанных на традиционной китайской культуре, иероглиф был основой всей каллиграфической эстетики. Поэтому корейские лингвисты XV века и разработали такой способ компановки букв, при котором алфавитная письменность внешне выглядит как иероглифическая.

Однако, помимо алфавита, корейцы пользуются и иероглификой, которая попала сюда из Китая два с лишним тысячелетия назад. Корейский язык не очень походит на древнекитайский, для записи которого иероглифы в своё время и создавались. В древнекитайском языке слово всегда оставалось неизменным. Привычных нам изменений окончаний (русское “человек”, “человек/а”, “человек/у”, “человек/ом”, “человек/е”, “дума/л/а”, “дума/ю”, “дума/ем” и т.п.) в древнекитайском не было, все грамматические отношения выражались исключительно служебными словами. Поэтому один и тот же иероглиф мог легко записывать неизменное слово. Корейский же язык в этом отношении ближе к русскому. В корейском глаголы спрягаются, существительные – склоняются, в нём есть развитая система суффиксов и окончаний. Всё это не позволяет полноценно записывать корейские фразы с помощью одной лишь иероглифики. Поэтому корейское письмо в старые времена тяготело к смешанному типу, который получил распространение и в Японии: корни слов китайского происхождения записывались иероглификой, а суффиксы и слова собственно корейского происхождения писались национальной письменностью. Есть, впрочем, в корейском и японском подходе к иероглифике и немаловажное различие. В Японии иероглифами можно записывать и исконно японские слова, а в Корее – нет. Китайские иероглифы в корейском письме могут быть использованы только для записи китайских заимствований. Однако этих заимствований в корейском очень много, в типичном газетном тексте, например, около 80% слов – китайского происхождения.

Часто спрашивают о том, что же означает иероглиф: слово? слог? звук? Конечно, не звук, а слог. В древнекитайском языке все без исключения слова были односложными (к подобной системе сейчас всё больше тяготеет, например, английский), и каждый иероглиф был выдуман для записи одного односложного слова. С течением времени, однако, слова- однослоги стали сливаться друг с другом, образуя слова, состоящие из нескольких слогов. Эти слова в основном и попали в корейский, а также и в другие языки Дальнего Востока. Сколько слогов в слове, столькими иероглифами оно и записывается. Во всех языках Дальнего Востока иероглифы одинаковые, китайские, но в каждом языке произносятся они по-своему, хотя имеют одно и то же значение (произношение их, как правило, исторически восходит к ныне забытому древнекитайскому произношению).

Приведу лишь один пример. В древнекитайском языке были три слова, которые в современном северокитайском диалекте – государственном языке Китая – произносятся как “да” (“большой”) и “сюэ” (“учёба”, “учиться”). Они, разумеется, записывались иероглифами. Лет сто назад, то ли в Китае, то ли в Японии из этих двух слогов было “собрано” новое слово. В Японии оно читается “дайгаку”, в Китае “дасюэ”, в Корее “тэхак”, но пишется оно одними и теми же иероглифами значение у него везде одинаковое – “университет” (если переводить по иероглифам -”школа большой учёбы”). В современном корейском его можно записать двумя способами – алфавитом, то есть просто передавая его корейское произношение, или иероглифами, отражая и значение его компонентов.

Другой вопрос, который задаётся очень часто: а сколько всего существует иероглифов? Точного ответа нет. Точнее, ответ, может быть, и есть, но его никто не знает. В самом полном словаре иероглифов, который был подготовлен около тысячи лет назад, было учтено 53 тысячи знаков. Заведомо известно, что некоторые иероглифы не попали даже в этот гигантский словарь, так что иероглифов ещё больше, скорее всего, около 60 или даже 70 тысяч. Однако то, что на свете существует примерно 70 тысяч иероглифов, вовсе не означает, что грамотный человек должен знать их все. Это и невозможно, и не нужно. Большинство русских тоже ведь благополучно живёт, не зная, что такое “реципроктность”, “окоём”, “скуфья” или “радиолярия”. Из 60-70 тысяч иероглифов, подавляющее большинство составляют различные варианты одного и того же знака или же всяческие архаические термины, вроде названия какого-нибудь особого копья, которое использовалось две тысячи лет назад кочевыми племенами Внешней Монголии. Даже самые образованные люди редко в состоянии запомнить более 10 тысяч знаков, обычному же человеку даже в Китае, где иероглифы используют очень широко, для жизни с лихвой хватает 4-5 тысяч знаков. В Корее и Японии даже хорошо образованный человек редко знает более трёх тысяч иероглифов.

Хотя и в Корее, и в Японии, и во Вьетнаме в своё время выдумали небольшое количество “своих” иероглифов, подавляющее их большинство (99,9%) пишется одинаково во всех четырёх “иероглифических” языках. Точнее, впрочем, будет сказать “писалось”, а не “пишется”, ведь последнее столетие для всех стран региона стало временем реформ. Больше всего пострадала иероглифическая традиция во Вьетнаме, где сто с небольшим лет назад французские колонизаторы и поддерживавшие их католические миссионеры насильственно ввели латинский шрифт. В Японии и Китае после Второй мировой войны тоже были предприняты реформы правописания. В ходе этих реформ (китайская, организованная Мао, была гораздо радикальнее японской) были узаконены некоторые упрощённые, скорописные варианты иероглифов. В Корее же, на Тайване, Гонконге и Сингапуре до сих пор сохраняются исконные полные формы, которые до начала нашего века употреблялись во всей Восточной Азии.

Однако, несмотря на все реформы, большинство иероглифов во всех трёх языках по- прежнему пишется одинаково. Поэтому, увидев записанное иероглифами слово, житель любой из стран региона без труда поймёт его значение. С предложением дело обстоит иначе, ведь здесь большую роль играют не только слова, но и грамматика, которая во всех языках своя и очень разная. Даже если хорошо знающий иероглифику человек увидит записанные иероглифами знакомые слова “университет” и “открыть” в тексте на незнакомом ему языке, он не поймет, что же случилось с университетом: открыли его? не открыли? откроют? хотят открыть? не должны открывать? Все эти “могут”, “хотят”, “должны” и выражаются грамматикой!

Однако общность написания всё равно существенно облегчает взаимные контакты между странами региона. Дело в том, что не только в корейском, но и в других языках Дальнего Востока заимствований из китайского – фантастическое количество. Обычный корейский газетный текст примерно на три четверти состоит из таких заимствований. Поэтому если все слова китайского происхождения записывать иероглифами, то иероглифы составят примерно половину текста. Именно половину, а не три четверти, поскольку, как мы уже говорили, суффиксы и окончания всё равно записываются корейским алфавитом. Так образованные корейцы и писали до середины нашего века (до конца XIX века они вообще обычно писали на древнекитайском).

Однако после 1945 г. началось постепенное вытеснение иероглифики и укрепление позиций корейского алфавита. С особой скоростью процесс этот пошёл в 1960 и 1970-е годы. Тогда индустриализация привела в город массы крестьян, которые в прошлом не имели возможности изучить иероглифику, но довольно быстро смогли научиться читать и писать на хангыле. Большую роль сыграла и шумная кампания сторонников корейской национальной письменности, объединённых в так называемое Общество хангыля. В результате их активной пропаганды, во многом поддерживаемой как правительством, так и националистической интеллигенцией, многих корейцев удалось убедить в том, что полное вытеснение

иероглифики и переход исключительно на алфавитную письменность является не только безусловным благом, но и проявлением “истинного корейского национального духа”.

В результате этой активной пропаганды удалось добиться изъятия иероглифики из программ начальной школы, хотя в средней школе она изучается по-прежнему (официально утверждённый иероглифический минимум составляет около двух тысяч знаков). Произошёл также и переход на алфавитную письменность почти всех публикаций, предназначенных для “простого народа”. В то же время значительная часть специальной литературы и официальных материалов, адресованных представителям экономической, политической и культурной элиты, по-прежнему пишется смешанным письмом с очень широким ис {с.313 – с.314}пользованием иероглифики. Во многих начальных школах учителя также продолжают преподавать иероглифы, делая это как бы полулегально. Вызвано всё это отнюдь не консервативностью и упрямством сторонников старинной письменности.

Дело в том, что, вопреки националистической пропаганде, внедрение алфавита отнюдь не является безусловным благом, на что указывают и продолжающие своё сопротивление сторонники широкого использования иероглифики. В своих статьях и выступлениях они подчёркивают, что иероглифика, во-первых, является системой письменности, общей для всех стран Дальнего Востока – Китая, Японии, Кореи, Тайваня, Сингапура, Гонконга и, исторически, Вьетнама. Сейчас укрепление экономических связей между этими странами является одной из важнейших задач их внешней политики. Однако отказ Кореи от иероглифики во многом подрывает подобные связи и затрудняет взаимопонимание между корейцами и их соседями. Второй аргумент, высказываемый в пользу сохранения иероглифики, заключается в том, что она делает “прозрачной” этимологию слов, позволяет легко понимать их происхождение и, при необходимости, просто создавать новые слова и выражения из китайских корней. По сравнению с новообразованиями из корейских корней или заимствованиями из западных языков такие неологизмы отличаются краткостью и удобством в использовании. В-третьих, без иероглифики понимание специальных текстов попросту невозможно из-за очень распространённой среди научных терминов омонимии (ситуации, когда два слова с разным значением произносятся одинаково). В-четвёртых, наконец, знание иероглифики – это необходимое условие для понимания старой корейской культуры. {с.314 – с.315}

Школы старой Кореи

Как было устроено образование в Корее во времена правления династии Ли, в XV-XIX веках? С определённой долей натяжки можно сказать, что и в те времена в Корее существовали начальные, средние и высшие учебные заведения. Примерным аналогом нынешней начальной школы тогда была деревенская школа “содан”, средней школе более или менее соответствовали уездное государственное училище “хянгё” и частная школа при конфуцианском храме “совон”, а корейским университетом (или, скорее, Академией государственной службы) был Сонгюнгван. Разумеется, это сравнение – очень приблизительное. Аттестатов зрелости в старой Корее не выдавали, и решение о том, принять ли ученика в ту или иную школу, зависело в основном от учителя, который при этом в первую очередь обращал внимание на уровень знаний и способностей кандидата.

И тем не менее, что-то в этом сравнении есть. Путь к вершинам знаний для большинства корейцев начинался в их деревенской школе “содан” (в переводе с древнекитайского – “зал книг”). Для подавляющего большинства учеников – детей зажиточных крестьян – этот путь там же и оканчивался, ведь в доиндустриальную эпоху получить полноценное образование и в Корее, и в иных странах могли только очень и очень немногие – от силы 1 -2% населения. Тем не менее, в целом по уровню образования страны Дальнего Востока вообще, и Корея – в частности существенно опережали тогдашнюю Европу и Россию. Уже с XVI века начальная школа “содан” была нормой в каждом крупном корейском селе. Содержала школу обычно {с.315 – с.316} сельская община, корейский “мир”, хотя иногда школу основывали местные богачи, чтобы учить в ней своих детей. Впрочем, и в такие частные школы всё равно часто брали способных ребят даже из самых бедных семей. В корейской деревне понимали: выучить способного мальчишку (о девочках, понятное дело,

речи и не было) – это сделать выгодное капиталовложение. Если в будущем мальчишка станет чиновником, затраты вернутся сторицей, ведь он будет помогать односельчанам в решении их дел и проблем, походатайствует за них в губернском городе, а то и в столице. Поэтому-то в старой Корее даже существовало нечто вроде системы стипендий, которые платили крестьянские общины особо одарённым детям из бедных семей.

Из этого, впрочем, уже ясно, чему и зачем учились в старой Корее. Главная цель всей системы образования заключалась в том, чтобы подготовить конфуцианского чиновника, который был бы “слугой королю, отцом крестьянам”, и который владел бы всеми необходимыми будущему управленцу знаниями. Что же требовалось от чиновника и интеллигента (две этих социальных группы в старой Корее практически сливались в одну)? В первую очередь – знание философии, истории, литературы, теории государственного управления. Однако все эти премудрости содержались в книгах, которые были написаны исключительно на древнекитайском языке. Язык этот (в Корее его называли “ханмун”, в Китае

  • “вэньянь”) вплоть до конца XIX столетия играл в странах Дальнего Востока такую же роль, что и латынь в Европе, был единственным языком высокой культуры, науки и государственного делопроизводства. В этом отношении, кстати, Корея не отличалась ни от Японии, ни от Вьетнама, ни даже от самого Китая, для необразованных жителей которого этот язык уже к X веку стал совершенно непонятен.

Поэтому основное содержание старокорейского “начального и среднего образования” сводилось к овладению древнекитайским языком. Корейской письменностью занимались как бы между делом, особого внимания ей не уделяли. Столь же подчинённую роль играла и арифметика. Учили древнекитайский способом скучным, тяжёлым, но до крайности эффективным – заучивая наизусть пространные тексты на этом языке. Заодно и иероглифику запоминали, ведь, чтобы владеть древнекитайским на приличном уровне, надо знать не менее 4 тысяч знаков! В школе ученики сидели на полу, перед низкими столиками, и с утра до вечера зубрили тексты, повторяя их вслух десятки и сотни раз. Заунывное бормотание, доносившееся со школьного двора, с давних времён считалось символом мира и процветания: ведь если дети ходят в школу – в стране спокойствие, если деревня может школу содержать – она не так уж и бедна.

Время от времени учитель вызывал ученика ответить выученный (в самом буквальном смысле слова) урок. Любопытно, что, отвечая, ученик должен был повернуться к учителю спиной. Оценивали знания школьников по пятибальной системе.

Сельский учитель жил практически на том же уровне, что и средний крестьянин, его жалования (обычно выплачиваемого натурой) хватало лишь на то, чтобы не голодать и как-то одеть себя и семью. Впрочем, и в те времена тоже можно было немного подрабатывать частными уроками, а также составлением для односельчан всяческих прошений и официальных бумаг. Однако при всей стеснённости материального положения учителя, он был едва ли не самым уважаемым человеком в селе. Местные богатеи при встрече с учителем кланялись ему в пояс. Учитель был воплощением знаний и книжной мудрости, с ним были связаны надежды многих честолюбивых родителей на то, что их детям, может быть, удастся “выйти в люди”. Напоминанием об этом отношении служит китайская пословица, очень популярная и в старой Корее: “Учитель, Государь, Отец – одно и то же”

В щколе “содан”, которая, как мы помним, был примерным аналогом начальной школы и где изучение древнекитайского только начиналось, учили тексты попроще. Начинали обычно с “Тысячи иероглифов” – собрания коротких изречений на древнекитайском языке. На этом для большинства мужицких сыновей книжная премудрость и заканчивалась, им надо было работать, жениться, становиться на ноги, так что задерживаться в школе дольше, чем на два-три года, они не могли. Тысячи иероглифов некоторых знаний древнекитайской грамматики хватало