Лаврентий СОН. Площадь тругольника

Рассказ

Лаврентий Сон

Лаврентий Сон

Я уже много раз подступался к вам, друзья мои с рассказом о портновском деле, но вы, не дослушав и пяти фраз, деликатно переводили разговор в другое русло, где замечалось немало интересного в нашей жизни, где чувствовалась игра мыслей и происходили разные события с изящными подтекстами. А с этим делом – подтекстами – у меня слабовато, если не сказать, что их вовсе нет. Известно, без подтекста текст неинтересен, его и слушать незачем, лучше перевести разговор в другое русло… На сей раз я решил изложить эту немудреную историю на бумаге, и таким образом вам придется потратить некоторое время и прочитать. Если, конечно, хватит терпения, прежде чем угаснет любопытство.

Дело в том, что человек, первым определивший площадь треугольника, был по профессии портным и греком по происхождению. Национальность тут ни при чем, и не потому что героиня моего рассказа старенькая кореянка, и в этом, совершенно очевидно, нет никакого подтекста.

Когда-то в нашем парке культуры и отдыха «активной и рентабельно функционировали» комнаты смеха. В них стояли кривые зеркала, и люди, проходя мимо, хохотали при виде собственных искаженных фигур. Так весело отдыхали и мы с вами. (Теперь этих зеркал нет, кто-то сообразил, что можно обходиться без них. Захотелось и мне однажды повеселиться, но не повезло. Вошел и увидел следующее: в кругу довольно хмурых людей стоит девушка в простеньком ситцевом платье (дело было весной) и юноша, одетый не по сезону в строгий коричневый костюм. Никто не смеялся. Более того, я заметил, что все были растеряны и обескуражены, даже раздражены происходящим. А происходило действительно странное. Фигуры и лица посетителей комнаты смеха во всех зеркалах искажались, и только девушка с юношей были по-прежнему прекрасны. Их подводили то к одному, то к другому кривому зеркалу – результат был один и тот же: пара выглядела юной и красивой, как только может выглядеть моло­дость в двадцать с небольшим лет. Они были смущены, словно чувствовали за собой какую-то вину. В конце концов, сильно расстроившись, выбежали из комнаты смеха, сели в пыльный и душный от жары троллей­бус и уехали.

Скажу правду, мне тоже увиденное не понрави­лось. Что же это такое? Все мы, нормальные люди, меняемся в кривых зеркалах, а эти?..

Про случай в комнате смеха я рассказал маме. Она выслушала, спросила, улыбаясь:

-Как их зовут?

-Кого?

-Молодых людей.

-Когда же мне было спрашивать!

-У нее короткая стрижка?

-Вроде…

-Платье ситцевое в горошинку?

-Да…

-А на нем костюм коричневый и правый рукав на полсантиметра длиннее?

-Про рукав ничего не скажу, а костюм действи­тельно коричневый.

– Это Женя и Евгений. Недавно поженились. Они были у меня утром. Жене я сшила платье, Евге­нию -костюм. Хорошо заплатили за работу, деньги на твоем столе,- сказала мама.

-Сколько? – вырвалось у меня. – За квартиру за­платим?

-Можно за два месяца! – мама тоже была рада.

Моя мама щупленькая женщина, росточком малень­кая, и даже, когда вышла замуж, родственники звали её словом, которое в переводе на русский язык озна­чает – ребенок, дитя. Фонетически нетрудно воспроиз­вести это слово – «Эаги»,- тут необходимо в звуке «Эа» твердое произношение, но записать его в паспорте затруднительно, потому как нет такой буквы в русском языке – «эа», как не было, между прочим, и паспортов. Но обойдемся без подробностей, мало ли без чего мы обходились и обходимся до сих пор. К примеру, до сорок девятого года ни у кого из переселенных с Дальнего Востока в Казахстан не было паспортов.

Были аттестаты вроде приписных свидетельств, мол, ты приписан к этому населенному пункту и нежелательно – точнее, категорически запрещается – покидать новые родные края и жить там, где вздумается. Но наступил сорок девятый год, и столь простой и ясный указ был отменен, корейцы получили свободу персдвижения, вследствие чего, как показала жизнь, новый край стал действительно родным.

Я очень хорошо помню этот майский день сорок девятого. По соседству жила семья, тоже корейская. (В том колхозе были сплошь и рядом корейцы да курды с чеченами, тоже переселенцы.) И рос у них сын Николай, успешно заканчивавший десятилетку и увлекавшийся боксом. Подозреваю, что этим видом спорта он занимался, чтобы как-то отвлечься от надо­едливой мысли: что делать после школы? Институтов в колхозе нет, а уезжать нельзя. Можно представить радость молчаливого боксера, когда по улице бежал босой мальчуган, крича, что только что передали по радио об отмене указанного запрета и все, кто умен, имеют право уехать в любой город, продолжить обра­зование и стать еще умнее. Да, я это хорошо помню… Николай тренировался на нас, малышах, мы нападали на него со всех сторон, а он ловко подставлял под удары наших кулачков поскрипывающие боксерские перчатки. Восхищенный столь мудрым и своевременным решением правительства, Николай сделал выпад левой и попал мне в лицо. Я отлетел и получил – уже в] затылок – второй удар, потому что на пути моего поле­та стоял высокий тополь. У меня поплыло в глазах. Желая прийти в себя как можно скорее, чтобы кинуться на обидчика, я потряс головой и хмыкнул. С тех пор это хмыканье вошло в привычку, и как только я слышу чье-нибудь справедливое и своевремен­ное решение – я первым делом неприлично хмыкаю, за что, случается, получаю удар, и на моем пути обязательно возникает высокий тополь или даже дуб.

И вот с помощью колхозного грамотея и пьянице мама разослала во все концы страны запросы, не осели ли ее родственники – отец с матерью и братья с мно­гочисленными чадами – в тех краях, куда их переселили, разлучив с ней, поскольку при спешном переселении никто не поинтересовался, кто кому как доводится. Сорок восемь часов на сборы – и в путь. Многие кода оказались в разных эшелонах с тайной надеждой, что по прибытии в неведомый край встретят и сядут к обеду или к ужину за один дружный стол. Надежда теплилась долгие годы и наконец осуществилась – получен адрес и письмецо, в котором сообщалось, что живут ее братья и родители в далекой Каракалпакии, а именно – в городах Ходжейли и Муйнаке. Мама скоренько собралась и уехала, положив клочок бумаги с адресом во внутренний карман телогрейки и зная всего лишь несколько слов по-русски, но ни слова по-каракалпакски. И доехала! Путь этот был нелегок, в чем мы с сестренкой убедились потом, ринувшись на поиски мамы. Преодолевая очередной этап пути, мама отчаянно мерзла, собравшись в маленький комок в кузове «студебекера». В нем тряслись еще несколько стариков казахов, одетых в добротные, огромного раз­мера овчинные тулупы. И надо же так случиться, что у сидящего рядом старика рукав был разорван. Мама подумала, что в эту зияющую дыру проникает бес­пощадный осенний ветер и владелец может незаметно простыть и умереть. У мамы была иголка с ниткой. Она зашила намертво щель в рукаве, борясь с болтан­кой на ухабах. И как всегда, сделала это аккуратно и надежно. Старик поглядел на ее работу, провел по шву сухими пальцами и с удивлением уставился на маму. Только не подумайте объяснить дальнейший его поступок элементарным чувством благодарности. Тут, скажу я вам, дело обстояло совсем иначе. Тут маленькая тайна, разгадать которую я вас и приглашаю. И для начала сообщу следующее. Если мама сошьет но­совой платок простуженной соседской девочке – у той проходит насморк; если соорудит штанишки Ваське-второгоднику, тот успешно осилит программу третьего класса и перейдет в четвертый; если же справит рабо­чий халат мастеру завода тяжелого машиностроения (а мастер находится на плохом счету у начальства), то дела его пойдут на поправку и все начинают понимать, что он прекрасный работник и человек; если коммер­ческому агенту, нашему, советскому, сошьет костюм, то коммерсант непременно заключит удачный контракт с фирмой ФРГ на поставку оборудования; если же вы­полнит заказ молодых людей на шитье модных костю­мов и платьев, те не меняются в кривых зеркалах, в чем мы уже с вами убедились…

Итак, мама зашила рукав, и старик обратил самое пристальное внимание на красные от мороза пальцы мастерицы, заворачивающей иголку и моток ниток в тря­почку и столь же деловито прячущей нехитрое хо­зяйство во внутренний карман, где, как уже упомина­лось, лежала бумажка с адресом – «г. Ходжейли, базар, дом № 2». Старик про ту бумажку не знал, и вообще его мало интересовало, куда направлялась эта малень­кая женщина, а только подумалось ему, что в такую холодину одеться бы ей потеплее, но опять-таки он понял, что, скорее, ей не во что одеться, а ехать надо. Также он догадался, что она кореянка, и даже в мгновение вспомнил, как много лет тому назад, в такую же моросящую осеннюю ночь в джамбульской степи вдруг он, местный чабан, услышал крики и плач людей непонятной национальности. Их привозили на грузови­ках, оставляли меж высохших кустиков верблюжьей ко­лючки и тамариска. Потеряв всякое приличие и досто­инство, люди в белых платьях и серых телогрейках хватали за голенища водителей и милиционеров, умоляя увезти их в людные места, потому что в мороз и ветер, без очага и крыши помрут маленькие дети и старики, да и молодежь вряд ли дотянет до утра. Водители, отцепляя с голенищ хваткие пальцы переселенцев, разводили руками, мол, приказано разгрузить именно здесь, а за неисполнение приказа им попадет, вплоть до расстрела… Вспомнилась старику и картина следующего дня. Вместе с женой, движимые любопытством и стра­хом, они подошли к месту ночного происшествия и уви­дели грязно-белый курган из человеческих спин. Верх кургана был накрыт мешками, и рядом кучились холми­ки белоснежного прошлогоднего урожая риса, высыпан­ного, очевидно, из этих мешков. Жена спросила о чем-то, но он не ответил, поскольку страшная догадка осе­нила его: молодые люди окружили стариков и женщин с детьми и так провели ночь, подставив крутые спины обжигающему морозному ветру. Услышав человеческий голос, спины зашевелились, курган нарушился, и в пред­рассветной мгле можно было различить лица незнаком­цев. Двое молодых мужчин, коченея, приблизились к нему на четвереньках и спросили, где люди. Помнится, жена сняла с себя большой платок и протянула мужу. Он накинул его на спину одного из них и объяснил, что люди далеко отсюда, а ему с женой строго-настрого запрещено водиться с пришельцами. Курган распался окончательно, и в чреве его обнаружились женщины с детьми и старики. К рассвету чабан привел ослабев­ших в кошару, развел костер из кизяков, напоил ки­пятком… К зиме корейцы устроились солидно. Косами и лопатами, прихваченными с собой, выкопали несколь­ко землянок, над которыми заструился горький дым ми­новавшей беды и грядущих надежд. Выжили…

…И старик вдруг распахнул тулуп, приглашая мою маму согреться в тепле овчины. Недолго думая, мама подвинулась и вскоре почувствовала, как отступает в ее теле холод под напором душного тепла этого боль­шого старика.

Полагаю, что старик и не столь подробно рассказы­вал маме историю своей первой встречи с корейцами, тем более что мама плохо понимала русские слова, запас которых и у старика тоже катастрофически ис­сякал.

Это маленькое отступление во вред стройности рас­сказа я допустил, чтобы обратить ваше внимание, друзья мои, на простое, казалось бы, действие, произведенное иголкой с ниткой, хотя мама, вспоминая старика казаха, опускала этот момент, а все больше говорила о добро­душно-смешливом выражении его лица и мягком взгля­де из-под темных насупленных бровей. И еще я отме­тил, что мама, пересказывая со слов старика историю в степи, меньше всего упоминала жар кизячного костра, доведшего студеную воду до спасительного кипятка, но говорила о том потрясении, которое испытали чабан со своей женой при виде изможденных холодом и безвестностью людей, о потрясении, подвигнувшем ста­рика на немедленное нарушение строжайшего запрета. И я понимал, что не тепло овчины и огонь костра, но сострадание и решительность извечно спасают лю­дей, и это свойство человеческой натуры име­нуется неприметным и простым словом милосер­д и е. Нетрудно и радостно вообразить то сообщество людей, по представлению мамы, которое положило бы в основу праведной любви и бытия мощь этого свойства во имя победы над бесчинствами, бедами и прочими анау-мынау, как говорил тот самый казах с насупленными бровями…

Но вернемся к нашему рассказу и приглядимся к повседневным фактам портняжьего мастерства. Приходит однажды представительный мужчина и просит сшить ему костюм, так как он на следующей неделе, никак не позже, улетает в Москву, оттуда в ФРГ, чтобы заключить контракт с малосговорчивыми владель­цами фирмы но изготовлению станков-гильотин для нарезки проката. Мама не понимала сути этих машин, да и нам с вами все равно, что уж там за станки, сами ведь производим то же. Но нашему заводу, очевидно, есть резон закупить их у немцев.

И тут начинается то, что непонятно простым смерт­ным, в особенности портным. Мама расспрашивает пред­ставительного человека о разных пустяках. Сколько де­тей у того, как они учатся, сколько зарабатывает жена, и водит ли он ее в кино, как к нему относятся рядо­вые работники завода, и много ли хлопот с воспита­нием детей, есть ли время ходить на футбольные матчи, имеются ли знакомства среди высшего началь­ства, и т. д. и т. п. Все это она выспрашивает, улы­баясь и прося извинения за то, что к столь преклон­ному возрасту так и не научилась хорошо говорить на языке заказчика. После очередных ответов на пустя­ковые вопросы мама вдруг вскидывает руку, произносит какую-нибудь цифру и незаметно записывает ее на бу­мажке. Позже я узнал, что это размеры плеч или длина рукавов будущего костюма и всякие другие данные, необходимые для кройки. Порой она попадала в затруд­нение. И тогда мерила клиента с левого плеча на спине до правого локтя. Для подобного замера у нее имелась плетеная шелковая тесемка с узелком посередине. Не всегда конец ее доходил до правого локтя, и мама фик­сировала эту разницу тоже. Я спросил ее как-то – куда она прикладывает начало тесемки? Она показала куда: чуть ниже левой лопатки, там отчетливо ощуща­ется биение сердца… Забегая вперед, скажу, что пред­ставительный инженер действительно съездил в ФРГ и заключил выгодный контракт на поставку нашему заво­ду удивительных станков-гильотин, о чем засвидетель­ствовал повторным визитом к маме и поднесением пре­зента в виде швейных игл немецкого происхождения и вкусного большого торта.

Помнится, когда мама шила этот костюм, была как всегда сосредоточена, но ее сосредоточенности не меша­ла улыбка, завершавшая очередную строку или ровный шов. Порой мне казалось, что она продолжает беседовать с клиентом и работает как бы между прочим. Ровно через пять дней явился инженер, надел костюм, по­благодарил, заплатил и уехал. Остальное уже известно.

Бывали случаи, когда мама очень нервничала, при­нимая заказ.

Так было с миловидной женщиной средних лет, кото­рая, как выяснила мама, частенько сидела в президиу­мах, а в обычные дни разбирала жалобы посетителей, методично направляя их в другие инстанции, а муж у нее работал переводчиком, а сын сердился на роди­телей, не желавших приобрести для него легковую машину, а дочь удалилась подальше от заботливых пред­ков и мотается где-то с какими-то гляциологами, рис­куя быть погребенной толщами льда и снежных лавин, проявляя тем самым жестокую неблагодарность по отно­шению к матери с отцом. Беседуя с клиенткой, мама называла цифры, поправляла себя, записывала совсем другие размеры – в общем, путалась и раздражалась. Вконец измотанная, отпустила женщину и долго сидела, приходя в себя. Я встревожился и спросил о причине ее мрачного настроения. Она вздохнула и, ничего не сказав, принялась кроить. Нетрудно было догадаться – мама не хотела шить этой женщине.

– Отказали бы ей, – посоветовал я. – Сослались бы на здоровье и отказали.

Мама опять не ответила. Деньги нам были нужны.

– Впрочем,- продолжал я, – женщина без поня­тия, у нее никакого вкуса, она просто наслышана, что вы хорошо шьете, так что можете не стараться, все равно будет носить.

– Разве можно так? – строго глянула на меня мама. – Нет, я сошью ей платье так, что оно будет нра­виться ей, и пусть она всегда надевает его, пусть!

Опять забегая вперед, скажу – женщина была вос­хищена маминой работой, но ее саму перевели вско­рости на другую должность, чему она очень огорчилась.

Ладно бы так закончилась история с ней. К сожале­нию, она имела последствия, к которым никто из наших родственников и сама мама не были готовы. Кто-то сочи­нил навет и услужливо сообщил этой могущественной женщине, что моя мама обладает непонятными, а потому и страшными силами менять людские судьбы с помощью своего сомнительного мастерства. К тому времени уже неоднократно поступали жалобы со стороны мастеров государственного ателье мод из-за оттока клиентов к частному портному, моей маме, что никак не способство­вало выполнению квартального и даже годового плана ателье. И куда смотрит райфо, платит ли мама налоги, ведь доходы, поди, астрономические, что она себе позво­ляет, и как это мы позволяем… Одним словом, могу­щественная женщина нажала на знакомые педали тор­мозов и сцеплений, заработали ревизионные механизмы, завертелся карданный вал проверок и комиссий. К нам в ясный день пришли милиционер и энергичная девуш­ка из райфинотдела. Попросили предъявить документы, на основании которых мама занимается шитьем по част­ным заказам. У мамы не было никаких документов. Был лишь паспорт, выданный в сорок девятом году, где указано, что она такого-то года рождения и звать ее так-то и так-то, что у нее пенсионный возраст, но пенсию не получает, потому что оформить ее невозможно по причине утери всех архивов в Уштобе, где она трудилась телятницей в колхозе, а все награды, полу­ченные ею в свое время за доблестный труд, употреб­лены неразумными детьми для игры, в которой нужны были увесистые биты. Комиссия сочувственно покачала головой и вынесла порицание за незаконный труд, а в конце объявила сумму штрафа, после уплаты которого маме запрещалось зарабатывать на жизнь подобным образом. Если уж она так хочет шить, пусть идет в ателье и работает там. Не обошлось и без курьеза. Отвечая на вопросы энергичной девушки, мама по обык­новению называла цифры, определяя размеры талии, частоту биения молодого сердца, длину рукавов и глубину ощущения бытия. Ни милиционер, ни девушка не придали значения словам мамы. А когда она сказала, что девушка очень хороший человек и что мама с удо­вольствием сошьет для нее самое модное платье, но только именно ей подходящее, они насторожились и поняли, что предлагается взятка. Нет, нет, сказала мама, но те не поверили. Тогда мама попросила меня объяс­нить им, о чем она толкует. Я объяснил:

– Мама говорит, что вы, девушка, очень хороший человек, у вас чудное сердце – и люди будут благо­дарны вам, узнав про это; что у вас прекрасное будущее и обязательно преуспеете в работе, что с мужем вам будет интересно жить и рожать детей, но для этого вы должны стать самой собой, а стало быть, необходимо заказать маме платье, лучше повседневное…

– Чушь какая-то,- проронил милиционер, глянув на щупленькую подпольную портниху.

– Не морочьте нам голову,- сказала бдительная девушка.- Я в ваших незаконных доходах не помощ­ница.

И стала заполнять квитанцию штрафа.

-Жаль,- вздохнула мама. Я перевел.

-Вы себя пожалейте,- посоветовала девушка. Комиссия ушла. Мы молчали.

Весь вечер мы обсуждали – как быть? Может, дей­ствительно маме устроиться на работу в ателье, чтобы восполнить наш семейный бюджет, половину которого составляла моя скромная зарплата техника-конструкто­ра, и таким образом дотянуть до той поры, когда я закончу заочное образование в институте, а там, глядишь, переведут в инженеры, и с помощью того самого представительного человека, что часто ездит за­ключать контракты на поставку иностранного обору­дования, устроюсь в его отдел, что было бы очень даже распрекрасно…

– Нет,- сказала мама, – уеду. Меня тут все знают и будут просить, чтобы я им шила. Я не могу отказать. Позвони брату, скажи, что еду к ним.

– Мама,- сказал я, – дело серьезное. Если вы и там будете шить, все равно незаконно. Опять будут не­приятности.

– Там я не буду шить. Устроюсь на работу. Как все.

И мама уехала. Вскоре племянница написала мне, что бабушку они устроили по знакомству в ателье массового пошива. По знакомству, потому что бабушка преклонного возраста, и мастер цеха очень тревожилась, будет ли она успевать за конвейером, тут молодые частенько за­держивают линию. Но знакомство сделало свое благо­родное дело – мама села за конвейер!

Я обрадовался, но настроение мое стало ухудшать­ся. Это заметил мой бдительный товарищ по работе. Он был заместителем начальника конструкторского бюро и всегда выступал против всякой меланхолии. Спросил, в чем дело, и мне пришлось рассказать ему историю с мамой. Он глубоко затянулся сигаретой, подумал и сказал, что все же нет особых причин для мрачного настроения, тем более что близится боль­шой праздник, а потому и неприлично среди всеобщего ликования хмурить брови и вспоминать частные неуря­дицы. Я согласился с ним. Вспомнил маму, ее вечную улыбку в самые трудные минуты, понял, что крепок человеческий дух, даже вселившись в столь хрупкую натуру, как моя мама; в тридцать шесть лет оставшись вдовой с четырьмя детьми на руках, выдюжила, воспи­тала, выходила нас, и незатейливо просто смотрит на многое непонятное и понятное в этой круговерти, и не упускает случая порадоваться чужому успеху или везе­нию. Не подобает мне, молодому конструктору, ее сыну, затенять образ мамы серой ретушью беспокойной грусти, пусть даже самой малой, да к тому же в канун великого праздника и законного торжества.

По вечерам я невольно оглядывался на угол, где сиротливо горбился облезлый футляр, под которым словно бы притаился «зингер», и в вечерней тишине не слышал его привычного постукивания. Хозяйка, у которой мы снимали комнату, сообщила мне, что приходили люди с заказами, но, узнав, что мамы нет, молча сожалели. Некоторые интересовались, скоро ли вернется мастер.

– Не знаю,- отвечал я.

Ну а мастер, моя мама, исправно ходила на работу и, казалось, была довольна той размеренной жизнью. И с первого же месяца стала приносить домой замечатель­ную плату. Она не только успевала выполнять свою опе­рацию на конвейере, но, будучи переведенной на сдель­ную работу, вот уже полгода как перевыполняла план, причем в четырех-пятикратном размере. Администрация мастерской к празднику вручила ей грамоту, а комис­сия отдела труда и заработной платы смело пересмотре­ла расценки на все операции по изготовлению синих штормовок и желтых спецовок-безрукавок, предназна­ченных для ремонтников дорог. И, к ужасу всех ра­ботниц, снизила эти расценки, повысила план. Назревал скандал. Мастер цеха, идя на поводу возмущенных, пыталась уговорить маму не спешить, а более аккурат­но заделывать потайные швы на спине и плечах штормовок. Мама соглашалась, но ничего из этого не получилось. Потайные швы были безукоризненны, план перевыполнялся. Если так дело пойдет дальше, поняла мастер цеха, не миновать повторного снижения расце­нок. И маму перевели на пуговицы, пришивание ко­торых было делом бесхитростным, но утомительным, вследствие чего перекрыть норму было невозможно. Час­то ломались иголки, натыкаясь на живое тело пуго­вицы, вместо того чтобы продевать нитку в дырочки, расположенные квадратиком. Смена иголок на машинке тоже занимала время. Но маму смущало другое. Начало и конец нитки оставались незавязанными в узелок й бесхозно болтались, и было совершенно очевидно, что пуговицы вскорости отвалятся. И больше по этой причи­не, а не из-за поломок иголок мама стала пришивать пуговицы вручную. Нелегко – мама едва укладывалась в норму. Зато была спокойна, пуговица будет держать­ся прочно. И все успокоились.

Тут надо бы упомянуть об одном случае. Шла она как-то с работы домой и увидела картину, поднявшую настроение, но затем смутившую ее душу и родившую беспокойство. Возле базара строители в желтых спецов­ках подновляли асфальт. Подъехал и остановился авто­бус, и выскочил из него парнишка, размахивая синей книжечкой-зачеткой.

-С меня причитается! – кричал он.

-Чего орешь! – остановил его старший товарищ.

-Саке! Отпустите меня домой, жена плов пригото­вит, после работы прошу всех ко мне, я сессию сдал на пятак!

-Вот балбес, а! – восхитились друзья.- Книги в руки не брал, а экзамены сдал! Наверняка ерунду спросили?

-Температурную характеристику гудронных по­крытий в условиях Севера, а потом Индии. Честное слово, понятия не имел, а ответил! Я даже забыл, что се­годня экзамен, хорошо, что жена в обед позвонила. Прямо в спецовке и пошел сдавать!..

-Ну и хитрец! – посмеялся бригадир Саимжан.- Видит: рабочий человек – и пожалел тебя профессор.

-Заочно учиться одна лафа, всегда поставят оцен­ку,- пояснил водитель катка.

-Ну да уж! – опроверг счастливчик.- В прошлом году дважды сдавал технику безопасности. Саке, так я иду домой?

-Иди,- разрешил бригадир.
Студент-заочник убежал.

И тут строители увидели мою маму, стоявшую на обочине дороги, у самой кромки еще не застывшего асфальта, по которому туда-сюда лениво двигался каток.

-Апа, чего рот раскрыла? Не видишь, что ли, под каток угодишь! – закричал водитель катка.- Отой­ди, говорят!

Мама пришла в себя и направилась домой. Ей подумалось вдруг, что, быть может, спецовка сшита в ее мастерской, и – более того – именно ею. Конечно же пустяк – парнишка сдал экзамены, не беря в руки книги. Но ведь он честно признался, что не знал ответа на вопрос, заданный профессором, а ответил верно! Такого быть не может, он что-то слышал на лекциях, просто совершенно забыл, но вдруг напрягся и вспом­нил, бывает такое. Или спецовка помогла? А спецовку сшила она, моя мама…

Долго помнила она этот случай, но к концу зимы забыла, успокоилась и продолжала работать. Шесть пу­говиц на правом борту мужского халата или столько же пуговиц на левом борту женского халата. Затем пуго­вицы на манжетах рукавов и, наконец, две пуговицы на хлястике сзади. Пуговицы спереди, пуговицы сзади, на правом борту, на левом, на манжетах, на хлястике… И так полтора года.

В последнюю поездку мою она пожаловалась на зре­ние. Что-то глаза стали уставать. И настроение было не­важное. Я предложил ей вернуться домой, тем более что мне хотелось познакомить маму с моей будущей женой. Мама с радостью согласилась. Спросила только:

-Машинку трогал?

-Зачем? Я же не умею шить.

-Надо было просто так что-нибудь строчить на ней. Когда машинка долго находится без движения, она портится.

Первым делом мама взялась чистить машинку. Сма­зывала все части, подкручивала винтики на лапках, продувала отверстия на стягивающем коромысле, прове­ряла ровность строки… На это ушло около недели. Хозяйка тоже была очень довольна возвращением мамы. Во-первых, плата за комнату отныне будет отдаваться своевременно, во-вторых, будет с кем коротать вечера за разговорами о ценах и очередях. Она немедленно сооб­щила модницам в округе, что мастер вернулась – пожалуйста, к нам с заказами, будете выглядеть красивыми и не меняться в кривых зеркалах повседневной суеты…

Но мама наотрез отказалась принимать заказы, жа­луясь на головную боль и зрение, на отсутствие проч­ной нитки, на утерявшиеся ножницы. Она говорила не­правду. Самочувствие было хорошее, нитки она приоб­рела нужные, и ножницы были на месте. Мама боялась. Боязнь ее выдавало волнение, в котором она находилась, сидя в комнате. Она не выходила разговаривать с кли­ентами, все переговоры вела хозяйка, удивленная пове­дением мастера. А вечером мама словно бы невзначай записывала цифры, угаданные по голосам заказчиков. Это было несерьезно, и она виновато улыбалась мне, ком­кая листочки с цифрами.

Больше месяца ушло на то, чтобы оформить доку­менты на выплату налогов, и теперь мама беспрепят­ственно могла принимать заказы на шитье…

Здесь я надолго приостановил написание рассказа, и продолжительное время лист оставался чистым, а руч­ка безжизненно покоилась на нем. Было мучительно и невыносимо. Но теперь я продолжу.

А случилось вот что. Больше часа мама, по обыкно­вению, беседовала с обаятельной молодой клиенткой, пришедшей в сопровождении двух своих подруг, не­когда заказывавших у мамы модные платья. Подруги закружили мастерицу в объятиях, укоряя за столь долгое отсутствие, одна даже успела выйти замуж, другая вот-вот… Я увел подружек в сад. И мама приступила к беседе с прелестным созданием.

Вскоре оно вышло из дома в полном восторге от мамы, от ее волшебствующих приемов снимать мерки и в абсолютной уверенности, что заказ будет выполнен искуснейшим образом. Девушки ушли.

А мама сидела удрученная и растерянная. Перед ней лежал лист бумаги. Вез единой цифры. Мама не сняла мерку.

– Что случилось, мама? – спросил я негромко.
Мама вздохнула.

– Не получается,- устало произнесла она.- Ничего не получается. Все ушло куда-то, исчезло…

Мама улыбнулась. Это была улыбка отчаяния. Белый лист бумаги без единой пометки.

Что вы скажете на это, друзья мои? Я знаю, что ты скажете, потому давайте вместе произнесем молитву- заклинание всевышнему, который так подшутил над старым мастером… О небо! Отчего ты так немило и бес­сердечно к носителю редкого волшебства, искусному портному, маме, что же ты, вознеся мастера на вершину вечного треугольника, низвергло к его основанию, где силы зависти и недоброжелательности перебороли прав­ду и любовь; как же так, ведь жизнь должна продол­жаться, а она не может продолжаться без портного, без мамы, почему столь непомерно велики штрафы и налоги, которыми облагаются талант и чудодействие, какие силы движут конвейер молчаливых унижений, как позволило ты, всевидящее око, бесчинство моросящих ветров, холодом обжигающих крутые спины, по какому праву малое признается еще более малым, а больше слепнет в сердечной слепоте, лишаясь благодушия и долготерпения, есть ли у тебя намерение вознести масте­ра на трон, исчезнет ли с его лица, моей мамы, горькая улыбка отчаяния?..

Много лет прошло с тех пор. Я успешно закон­чил институт, устроился на работу в желанный отдел, женился, получил квартиру, у меня родился сын. Мама не шьет. Разве что сорочку уже выросшему внуку да салфетки к праздничному столу… Но однажды она улыб­нулась так, что словами обыкновенными эту улыбку не описать.

Как-то раз внук вертелся перед бабушкой и хвастал своими «бананами», которые только что сшил сам, вос­пользовавшись старым «зингером». Бабушка не сводила с него взгляда, все пыталась заглянуть в его глаза, си­лясь разгадать в них далекий отсвет чего-то понятного лишь ей одной, свет знакомой ускользающей правоты и уверенности, когда человек берется за ножницы и вдевает нитку в игольное ушко… А внук все вертелся, довольный своей работой.

– Нехорошо,- сказала бабушка.- Нехорошо толь­ко самому ходить в модных брюках. Сшей и своему другу, вон он идет.

Внук выглянул в окно. К нему шел его друг… На бабушкины деньги они купили в ЦУМе подходя­щую материю, и работа началась.

Бабушка незаметно пристроилась в углу, наблюдая за действиями внука. Она ждала заветного момента… Как будет снимать мерку внук? Стоит ли говорить о том напряжении, в котором она пребывала, и о ее глухом возгласе, когда она поняла, что внук не собирается сни­мать мерку с помощью сантиметра, а просто болтает и «травит» анекдоты, и оба вспоминают вчерашний урок, так удачно прошедший для них, ни в зуб ногой не знавших правил извлечения пятикратных корней без логарифмической линейки, но все-таки чудом выкрутив­шихся. И при всем при этом внук иногда вскидывал ру­ку, называя цифры и записывая их на бумаге…

– Это справедливо! – воскликнула бабушка, моя мама.

Улыбнулась и вышла на кухню готовить обед.

Я же заканчиваю рассказ, не желая более испытывать ваше терпение, друзья мои.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »