Ли Дин. Ченлем

lib50(Ченлем (корейск.) – кристальная честность, бескорыстие. Здесь это слово составляют две фамилии героев этой истории).

Судьбе было угодно, чтобы часть долгой жизни ученых мужей Чена и Лема пришлась на время правления тирана Хвангсомока, Бычьей Шеи. Когда вчерашний принц, которого простые люди прозвали Бычьей Шеей за толстую, в бугристых складках шею. свирепые глаза навыкате и дикий необузданный нрав, с помощью своих собутыльников убил малолетнего короля, своего племянника, и провозгласил королем себя, часть придворных бурно запротестовали и приняли мученическую смерть. А большинство приближенных поначалу затаилось, не зная, как себя вести. Но были и такие, как Чен и Лем. Они не стали открыто выражать своего отношения к узурпации королевской власти. Просто они вдруг захотели посвятить остаток своей жизни конфуцианскому учению и литературному творчеству и подали прошение об отставке. В этом, конечно же, была доля мужества. Но вопреки их опасениям, новый король-самозванец отнесся к этому весьма сдержанно и без всяких расспросов принял отставку высокопоставленных деятелей. Более того, он подчеркнуто спокойно сказал им:

– Я всегда высоко ценил философов, поэтов, которые не гоняются за высокими постами при дворе.

Простые люди не одобрили кровавого переворота и ничего хорошего для себя от Бычьей Шеи не ждали. Если прежние правители как-то отвечали нуждам жителей, то их теперешний преемник являлся сущим деспотом. Его солдаты рыскали по столице и ее окрестностям в поисках неугодных и творили бесчинства. Каждому, кто посмел назвать короля “Бычьей Шеей”, грозило страшное наказание. Поэтому, когда однажды на дворцовой площади вывесили голову мятежника с надписью – “За богохульство”, люди сразу поняли, за что человека постигла такая участь. Ходили слухи о том, что в борьбе за теплые места придворные интриганы все чаще пускают в ход ложные доносы. Поэтому надпись “За богохульство” не обязательно означала, что отрубленная голова принадлежала недовольному человеку.

Действительно, очень скоро доносы стали обычным явлением. Но повсюду: на рынках, улицах городов и отдаленных уголков государства – короля иначе, как Бычьей Шеей, не называли. Простым людям доносить друг на друга было не к чему. Они, если с чем-то были и не согласны, скорее пускали в ход кулаки.

Однако, вернемся к нашим героям. Чен и Лем были дружны и раньше, но особенно близкими их отношения стали после выхода в отставку. Очень скоро в столице их стали называть неразлучными друзьями. Они проводили вместе большую часть времени и вместе часто сочиняли традиционные трехстишья. Они писали обо всем возвышенном. Писали о любви и верности, о чувстве к женщине. Щемящие душу строки о любви становились песнями, распеваемыми простыми людьми. Они писали о великой истине, древних мудрецах, о великой тайне жизни. Они писали о природе: о красоте осенней луны, много пережившей, гордой одинокой сосне над диким утесом, о вечном беге холодной реки… Стихи эти больше напоминали красивые шелковые вышивки, нежели суровые лаконичные рисунки тушью, полные жизненной правды, но и они часто становились широко распеваемыми песнями. Чена и Лема люди узнавали на улице тотчас и кланялись им с искренним почтением, отдавая должное поэтическому дару мудрецов. В сочинениях поэтов часто встречалось слово “ченлем”, хотя звучало, как правило, отвлеченно. Люди искали в их стихах скрытый смысл. И находили. А новая власть, поднаторевшая в жестокости, этого не замечала.

Однажды Чен и Лем гуляли по набережной и перекидывались поэтическими строками. То была своеобразная игра. Если один нараспев продекламирует начальную строку трехстишия, то второй, не пройдя и десяти шагов, должен тут же придумать среднюю строку, а первый должен также быстро завершить стихотворение третьей строкой, Такая игра редко рождала хорошие стихи, но порой что-то получалось, и тогда авторство доставалось тому, кто удачно придумывал завершающие строки стихотворения.

Чен и Лем не спеша шли рядом. Вдруг они заметили неподалеку людей, толпами, возбужденно направляющихся куда-то. Ученым поэтам вспомнилось недавнее объявление о публичной казни.

– Скажите, куда люди так спешат? – спросили они бежавшего вприпрыжку старичка. – Не на казнь ли?

– Нет, нет! – ответил старичок, почему-то не узнав поэтов. – В Лотосовый пруд, говорят, пустили диковинное животное!

– Какое такое животное?

Но старичок уже не слышал их. Друзья переглянулись и энергично зашагали в сторону Королевского лотосового пруда.

За восточными воротами Чен и Лем увидели настоящее море людей, над которым плыл гул крайнего возбуждения. Они сразу заметили щит на крепких столбах. На нем крупными буквами было написано: “Это весьма редкое животное прислано императором соседнего государства в дар нашему уважаемому Королю.”

Чен и Лем сразу поняли: им нужно во что бы то ни стало продраться сквозь людское море и выйти к острову – Лотосовому пруду – поближе. И они это сделали достаточно проворно и успешно. Лотосового пруда – гордости столицы – нельзя было узнать. Казалось, над ним, широко расставив ноги, постоял какой-то фантастический великан и огромными вилами перемешал все, что там росло и цвело. На темной, взмутненной воде островками громоздились рваные листья и бутоны лотосов. Затаив дыхание, люди таращили глаза на хаос.

– Вот оно! – крикнул кто-то в толпе, и над людским морем снова прокатился невообразимый гул возбуждения. Чен и Лем увидели на воде какие-то странные, поблескивающие темные точки. Они медленно приближались. Точки вскоре превратились в огромные фыркающие бычьи ноздри, и в черные, мокрые глаза… У поэтов воображение еще не успело сработать, как чудище поднялось над водой, таща за собой из воды тяжелое туловище. В ужасе люди отпрянули от пруда, давя навалившихся сзади зевак. Но чудище уже отвернулось от берега.

– Так это Бычья Шея! – крикнул кто-то, и тотчас людское море одним дыханием подхватило эти слова: – Бычья Шея! Бычья Шея!

Животное, под гул толпы, плыло вдоль берега пруда демонстрируя свое массивное тело.

– Бычья Шея! Бычья Шея! – хлопала в ладоши толпа

Чен и Лем вдруг переглянулись. У обоих руки застыли в воздухе. Оказывается, и они кричали.

– Здесь что-то душновато, – промолвил Чен.

– Вы правы, лучше нам выйти, – ответил Лем.

На набережной реки было хорошо: свежий ветерок нес запах воды, пение куликов с песчаной отмели. Но на душе поэтов было неуютно. Они молча шли, рассеянно глядя по сторонам. Сюда доносились отдаленные крики простолюдинов с Лотосового пруда. Правда, там, среди черни, были и дворяне. Ах, как скверно вышло… Ведь наверняка там были и осведомители. Какая опрометчивость! В таком месте забыться, кричать и хлопать, словно неразумные юнцы!

Чен искоса посмотрел на друга. У того тоже был озабоченный, усталый вид. Чен встрепенулся: нельзя все время молчать. Он заставил себя улыбнуться:

– Ну, дружище; мы сегодня что-то совсем забыли о музе. Давай-ка, я начну!

– Конечно, конечно, – поспешил ответить Лем, мельком взглянув на друга.

Чен заметил, как на лице Лема появилась и тут же исчезла неловкая улыбка. Чен понимал всю опасность недомолвок, потому решил начать с самого главного:

– День прекрасный нас позвал на Лотосовый пруд…

“Разве это было в самом деле? Разве нас туда позвал прекрасный день?” – Лем почувствовал острую боль в сердце. – Зачем же так?

Чен считал шаги, он видел, как друг растерялся. “Это неспроста, – подумал он. – Скорее он сейчас пропустит свою строку. Наверняка пропустит. Несчастный! Но что тогда я должен делать?..” Однако, когда Чен уже готов был вслух произнести: “Десять”, -Лем, упрямо уставясь глазами в землю, одним дыханием выпалил среднюю строку:

– Здесь лягушки и стрекозы гимн поют красоте…

“Ах, так?! Я понял вас, сударь. Вот ты какой! Я вижу тебя насквозь! – зло подумал Чен. – Получай то, что заслужил! – и почти весело произнес заключительную строку:

– А нам, старикам, лучше помалкивать и просто наслаждаться.”

Друзья уже поняли, какого цвета кошка пробежала между ними. Больше они не пытались играть в “стихосложение”, но гуляли долго, гораздо дольше, чем обычно. Никак не могли расстаться. Каждый чувствовал – молчать нельзя, молчание выдает то, чего нельзя утаить. Поэтому говорили, говорили много и о чем угодно, но ни словом не упоминали Бычью Шею, и бегемота, которого нынче они увидели впервые в жизни. Болтали всякую всячину, громко смеялись. Почему-то много говорили о еде… По-прежнему встречные горожане с почтением кланялись им, а они вежливо отвечали. Но это уже не давало Чену и Лему чувства удовлетворения, как прежде. В их души уже закралась тень холодного отчуждения. Было уже за полночь, когда вконец измученные и голодные друзья наконец-то расстались.

Несмотря на сильный голод, Чен понимал, что еда не пойдет ему в горло, потому отпустил жену и слуг. Потом сел за низкий письменный стол, достал чистый лист бумаги, макнул кисть в тушь и вывел два иероглифа: Ю-Со (ЗАВЕЩАНИЕ). После чего он вдруг почувствовал прилив сил и уважение к себе. “В самом деле, помирать, так помирать… Потомки вспомнят”, – вслух произнес он. Но в следующий миг его сердце заполнила досада: “Ах, Лем, Лем… Ведь я-то считал тебя своим лучшим другом… А ты, – “лягушки и стрекозы…” Поди, ты, наверное, и донести на меня можешь?” Эта мысль была не нова, она все время шевелилась в его душе, пока гуляли они по аллеям парка. Но теперь, произнесенная вслух, она показалась Чену реальностью. Он печальный сидел за столиком. “Да, конечно, там, на пруду были осведомители, и они непременно донесут на нас, если уже не донесли. Значит, нас публично казнят… Ах, Лем, Лем… Лягушки и стрекозы… Раскусил я тебя, дорогой друг!” Тут в голове его мелькнула мысль, но Чен не успел ухватиться за нее. “Надо хорошенько все обдумать, – зашептал Чен, сидя с закрытыми глазами. – В самом ли деле смерть неминуема? Ведь на пруду было море людей. Всех казнить, пожалуй, палачей не хватит у Бычьей Шеи. И еще, мы ведь очень скоро оттуда ушли. Это что-нибудь, да значит. Мы могли бы сказать: “Мы не одобряем непристойные выклики черни.”

Но мы-то кричали и хлопали, как все. Ах, Лем, Лем… Если ты не донесешь на друга, чтобы спасти собственную шкуру, то, быть может, не все еще потеряно…” Что-то вновь, нечто важное, промелькнуло в голове и пропало. “Боюсь ли я казни?.. Конечно, боюсь;.. От судьбы не уйдешь. Пусть будет так, как будет… Потомки помянут добрым словом… Постой! Чьи потомки?.. Ведь меня казнят и всю мою родню по миру пустят, затопчут! А мои сочинения в огонь бросят!.. Надо спасаться! Но как?! – Чем больше он думал, тем путанее делались мысли. Когда в окна ударили первые лучи солнца, Чен встрепенулся: утро! Как быстро прошла ночь!

Он вышел на галерею. Подошел старый слуга, возившийся в садике, спросил, что хозяин изволит приказать.

– Я немножко прогуляюсь на свежем воздухе, – ответил Чен и вышел из усадьбы. Ноги сами понесли его в сторону столичного судейского приказа. Он не принял еще никакого решения, но почему-то устремился именно туда. “Это не я иду, – думалось ему, – это судьба меня ведет.” Когда впереди показались ворота судейского приказа, Чен остановился, чтобы отдышаться, а его мозг сверлили его собственные слова: “Иди, спасайся! Обоим погибать глупо и преступно. Это единственный шанс! Если спасешься, то сможешь хоть часть сочинений друга сохранить… Ты не доносить идешь, а спасать друга идешь, его самого, и его родных! Иди же!” Чен решительно зашагал. Но очень скоро он почувствовал, что силы покидают его. Он с трудом доковылял к огромной, в два обхвата, павлонии, росшей напротив судейских ворот, и прислонился к ее теплому стволу. Его всего колотило, как в лихорадке. И тут он вспомнил старое лицо своего учителя, – его казнили на четвертый день переворота. Учитель сказал: “Когда перед тобой зло, нельзя не замараться им, обходя его.” “А я ведь хотел обойти”, – вслух подумал Чен. Ему показалось, что кто-то еще стоит совсем близко. Весь напрягшись, он осторожно выглянул из-за дерева и едва не столкнулся лицом к лицу с Лемом .

Всего несколько секунд они смотрели друг на друга, изумленно и растерянно! Потом бросились в объятия друг к другу и заплакали.

Перевод В. Овсянниковой.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »