Ли Хёнсу. Из розового дерева

Ли Хёнсу

Ли Хёнсу

Перевод Татьяны Акимовой

В один прекрасный весенний день я обнаружила во дворе выброшенный сервант из розового дерева. Он был сделан из хорошей древесины и отлично сохранился, поэтому даже когда я занесла его в дом, я всё ещё не могла поверить в своё счастье. Потом весь день меня будто точило что-то изнутри. Я боялась, что это какая-то злая шутка фортуны, которая никогда меня особо не баловала. Может, она на время забылась и перепутала меня с кем-нибудь другим? А вдруг сейчас как заявится хозяин и с недовольной миной заявит, что выставил сервант по ошибке, и заберёт обратно. Эти и другие мысли постоянно терзали меня.

Вообще мне никогда не везло. Начиная со школы, когда мы играли в искателей кладов в походах, и до сих пор, я не говорю даже про розыгрыши каких-либо призов — я ни разу не вытянула и талончика на мыло, которое обычно раздают на открытии новых магазинов. Поэтому я никогда даже не пыталась купить лотерейный билет. Так что не удивительно, что я не могла безмятежно радоваться свалившейся, как снег на голову, удаче. Но на дворе стоял апрель, нежная зелень ослепляла, и от одного этого вида ощущался какой-то трепет в груди. Самое главное, это был месяц моего рождения. Так что — была не была! — я решила принять этот неожиданный подарок судьбы. Всё-таки мне уже под сорок, и, сидя на стуле, я уже начинаю обнаруживать складки на животе, так что в этом возрасте я, пожалуй, имею право получить подарок ослепшей фортуны. Чтобы убедить себя в этом, мне потребовался примерно час. Зато потом — как отлегло. Вот какая история предшествовала этому случаю.

Мой муж — археолог. Когда я выходила замуж, об археологии я не знала ровным счётом ничего. Я думала, что археологи только и делают, что ходят в каске с фонарём по важным экспедициям, исследуя какие-нибудь королевские захоронения. Поэтому когда мой будущий муж пришёл на первую встречу в комбинезоне, я сразу влюбилась в него по уши. А когда он, изучая меню, нахмурил брови, я решила для себя, что непременно должна выйти за него замуж. Мне понравилось, что он серьёзен даже в таких мелочах, как выбор блюда. Как потом оказалось, он тогда хмурился из-за ценника, а не потому, что решал, что выбрать. Но узнала я об этом, когда всё уже было решено, и что-либо менять было поздно.

Исследования королевских захоронений могли случиться раз в жизни, а основную часть времени работа археолога была тяжёлым физическим трудом. Муж постоянно приносил тюки перепачканного глиной грязного белья, стирать которое мне приходилось вручную. Но о том, как сложно быть женой геолога я тоже узнала, когда уже было поздно. Кроме того, как и все археологи, он был не в состоянии что-либо выбросить, и наша квартира превратилась в какую-то свалку. Ко всему прочему, его совершенно не волновали домашние дела, хоть трава не расти, поэтому на восьмом году семейной жизни от одного слова «археолог» я начинала скрежетать зубами.

Хотя разве я сама чем-то была лучше? Нет… Денег я не зарабатывала, но вместо того, чтобы хотя бы вкладывать их куда-нибудь и получать проценты, я просто сидела дома и транжирила наши сбережения. Когда мы покупали квартиру, в нашем доме был выбор даже на престижных этажах, но я взяла и выбрала последний, пятнадцатый, чтобы сверху дети не топали. Причём на цену это никак не повлияло. Когда мы платили, квартира на пятнадцатом этаже стоила ровно столько же, сколько на первом или на престижном. А сейчас наша стоит на целых сорок миллионов вон дешевле. Получается, мы на пустом месте потеряли сорок миллионов.

Моя сестра постоянно читала нам мораль и смеялась, мол, я удивляюсь, на что вы вообще живёте. «Правду говорят, что муж и жена со временем становятся похожи друг на друга, вы на самом деле два сапога пара», — добавляла она. Да я и сама стала замечать, что становлюсь всё больше похожа на мужа — такой же упёртой и мелочной. Когда в квартире уже негде было ступить из-за неизвестно откуда принесённого хлама, всяких истёртых ложек, которые годились разве только выскабливать картошку, обломанных плиток черепицы, осколков фарфора, у меня созрело решение: пора расширяться, и заодно это будет выгодным вложением. Тем более, банки давали какие-то ничтожные проценты, а жизнь дорожала с каждым днём, поэтому что-то нужно было предпринимать.

Играть на бирже было рискованно, потому что цены там постоянно прыгают, а на жильё цена как минимум не падает, поэтому я подумала, что купить новую квартиру — тоже неплохой вариант. Как раз в те дни по телевизору передавали новости об ажиотаже вокруг квартир в новых торгово-жилых комплексах, куда пытались вложить свои деньги все, кто больше никуда не смог их пристроить. В репортаже, будто специально для меня, показывали затылки потенциальных владельцев квартир, которые выстроились в огромную очередь перед демонстрационным павильоном. Я ещё ни разу не жалела, когда становилась в очередь, в которой стояли все. И зубная паста, и лапша в таких очередях оказывались действительно дешёвыми.

Мне впервые в жизни предстояло сделать выбор, куда удачнее вложить деньги, поэтому я подошла к этому вопросу серьёзно. Когда я открыла Интернет, на меня обрушилось море информации. Но я была профаном в этом вопросе, так что вся эта информация была для меня пустым звоном. Я знала, как покупают квартиру, но никак не могла разобраться, какую именно нужно брать, поэтому обратилась за советом к одной близкой подруге: — Помнишь Ынсон с нашего факультета? Говорят, она любого риэлтора за пояс заткнёт. Ну, помнишь, такая ходила с причёской Клеопатры?.. — А как там её фамилия? Чан Ынсон или Квак Ынсон? — Ой, я и сама не помню. Да какая разница, будь она хоть Чан, хоть Квак! Я помню, что она Ынсон и всё. Посоветуйся с ней, она в этом деле тёртый калач.

Я вспомнила сокурсницу, которая всегда ходила с чёрной, как смола, чёлкой, отстриженной ровно на сантиметр выше бровей. Все четыре года она была живым примером того, насколько причёска Клеопатры не идёт к плоскому азиатскому лицу. Каждый раз, глядя на неё, меня так и подмывало сказать ей что-нибудь по поводу причёски, хотя сама я тоже была хороша — постоянно носила клетчатую юбку в складку, которая тоже явно не шла для моих коротких ног. Помню, как еле сдерживалась, чтобы не ляпнуть: «Не с твоим приплюснутым носом и плоскими скулами носить такую чёлку!» Я с облегчением подумала: счастье, что я тогда сдержалась. Я сосредоточенно набрала номер телефона, который взяла у подруги. — Привет, это Ынсон? Я сразу спросила, помнит ли она однокурсницу, которая носила клетчатую юбку в складку. — Надо же, сколько лет, сколько зим! Рада тебя слышать! — сказала Ынсон с искренним удивлением, но по голосу я поняла, что она не могла вспомнить, как меня зовут. Было немного обидно, но я не подала вида. Немного выдержав паузу, я осторожно закинула удочку, чтобы она проконсультировала меня по покупке квартиры. Ынсон готова была тотчас же засучить рукава и броситься мне помогать. Она сказала, что уже купила две квартиры в торгово-жилых комплексах, и теперь ей оставалось только дождаться, пока поднимется цена. Так что эта тема её саму больше не интересовала, и я со своими запоздалыми планами уже не могла стать для неё конкурентом, так что она ничего не потеряет, если поделится со мной своим ноу-хау.

Я завидовала Ынсон, что у неё всё так схвачено. — А чем ты сейчас интересуешься? — осторожно спросила я, опасаясь, чтобы ничего не сорвалось. — Хочу присмотреть что-нибудь в Ёнине или Намъянчжу. Ещё изучаю предложения по фермам в Вончжу и Чунчжу. Ну и, естественно, слежу за аукционами — минимум два дня в неделю просиживаю там. Я почувствовала себя какой-то неудачницей. Все как-то крутятся, а я только и сижу дома да спускаю деньги. Мне стало жаль тех дней, которые я провела впустую. Что и говорить, мужу не повезло со мной. Мне стало стыдно, что я, не зная, что происходит вокруг, сидела дома и от нечего делать только ворчала на мужа. Это я уже с жиру бесилась.

— Я всё разузнаю и перезвоню тебе.

— Спасибо, Ынсон! Если бы не ты, я бы и не мечтала о приличной квартире!

— Да ладно тебе, для этого и нужны друзья. Мы же всю учёбу с тобой были не разлей вода.

Когда я положила трубку, какое-то время мне было неловко. На самом деле мы не были дружны с Ынсон. Она была сачком и гуляла, не стесняясь, а я была типичной растяпой, и толком ничего не могла сделать. Ынсон не хотела водиться со мной, считая меня недалёкой, а я не стремилась с ней общаться, потому что она мне казалась выскочкой. Я, несмотря на свою рассеянность, хотя бы никогда не пропускала занятия, а для Ынсон сачковать было обычным делом, поэтому, хоть мы и учились на одном курсе, виделись довольно редко. Так что не удивительно, что я не помнила её фамилии, а она — даже моего имени. Но Ынсон вдруг перевернула всё с ног на голову, сказав, что мы были подруги не разлей вода. Я была немного ошарашена, но потом решила толковать это так, как было удобно мне. Говорят же, что старый друг лучше новых двух, а с Ынсон мы всё-таки уже сто лет знакомы. Мы проучились с ней в одном университете, на одном факультете, на одном курсе, а таких друзей не так уж и много. Когда я подумала об этом, Ынсон мне вдруг показалась такой родной и близкой, что я чуть не прослезилась. Казалось, что я встретила сестру, с которой в круговороте истории нас на долгие годы беспощадно разлучила судьба. Я попыталась вспомнить о ней ещё хоть что-нибудь, но кроме причёски Клеопатры в моей памяти ничего конкретного не сохранилось. Как бы то ни было, через два дня она мне перезвонила и назвала один конкретный офистель, который недавно построили в престижном пригороде Сеула Пундане.

— Оказалось, что в торгово-жилом секторе пока ничего не сдаётся. Но, к счастью, нашёлся этот офистель, говорят, что он сейчас популярен не меньше. Там большой комплекс, дома по сорок этажей. Так что вид из окна будет отменный. Если не повезёт и на жеребьёвке выпадет низкий этаж, поставь на этом деле крест и отказывайся. А если выпадет высокий, с хорошим обзором, бери и потом крутись, как хочешь, но дождись потолка! Поняла?

«Потолком» Ынсон называла пик цены. Я не представляю, сколько нужно было вариться в этом соку, чтобы так сказать. Она вдруг показалась мне героем китайского боевика, который, не глядя, на ходу стреляет из лука сразу десятком стрел. Тут и у меня неожиданно проснулся какой-то азарт, я будто забыла, что хотела купить квартиру просто, чтобы расшириться, и почувствовала себя эдаким спекулянтом недвижимости, который оперирует сразу несколькими выгодными сделками.

Я сварила целую кастрюлю бульона из говяжьей голени, которую обычно не покупала из-за специфического запаха, и начала готовиться к важному событию. В день, когда я должна была идти смотреть квартиру, стояла хорошая погода. Когда с утра муж выложил целую гору грязного белья, я лишь улыбнулась. «Ты хоть помнишь, сколько стоили эти брюки! Если перепачкался глиной, нужно сразу выкладывать в стирку, не знаешь, что ли, что потом ничего не отстирывается. Не зря же раньше глиной красили ткани», — сказала бы я в другой день. Я хоть и была растяпой, но пилить мужа умела мастерски. Но в тот день я была благосклонна, как никогда. «Ладно, пустяки».

— С тобой всё в порядке? — удивлённо спросил муж. Я лишь хлопнула его по плечу и отправила на работу, а сама начала собираться. Я оделась, как заядлые женщины-спекулянты, в удобные брюки, туфли без каблука и натянула на лоб кепку. Всю дорогу довольная улыбка не сходила с моих губ.

Всё, начну новую жизнь в новеньком доме в 40 этажей. Там вся отделка экологически чистая — значит, модный сейчас здоровый образ жизни мне уже обеспечен. А ещё сейчас в моде метросексуальность. Глядишь, и муж купит себе облегающую розовую майку в цветочек… Кажется, я уже слишком размечталась. Если он и в правду появился бы на раскопках в сексуальной розовой майке, все бы точно подумали, что у него крыша поехала.

Демонстрационный павильон, про который мне сказала Ынсон, находился в пяти минутах ходьбы от метро. Было ещё раннее утро, но перед входом уже стояла толпа. Я протиснулась вперёд и взяла рекламный буклет. Там было написано, что это не офистель, а апарт-отель. Само название комплекса уже звучало с претензией, это было какое-то длинное нагромождение непонятных английских слов — какой-то там «Велью». Пожилой человек такое название в жизни не запомнит, а значит, заблудившись, не сможет найти дорогу домой. Как бы то ни было, меня это не касалось.

В первом павильоне были представлены квартиры размером 60 и 80 квадратных метров, а во втором — 120 и 140. Решив, что мне подойдут квартиры побольше, я с важным видом прошла мимо первого павильона и вошла во второй. Демонстрационные квартиры отделаны были просто шикарно. Мне сразу бросилось в глаза большое количество шкафов и всяких полок. Дотронешься до стены — открывается комод для обуви, проведёшь рукой по стене — поворачивается дверца и из-под неё показываются комод для белья или шкаф. Вся мебель была встроена в стены, а маленькие углубления были ручками для открывания. Эти углубления были такими маленькими и практически незаметными, что с первого взгляда вообще невозможно было подумать, что внутри стены спрятаны такие шикарные пространства для хранения вещей. Из всей мебели снаружи стояли только кровать, диван и сервант. Спальня, где обивка изголовья кровати гармонирует с зелёными оконными рамами, маленькая комната с утончёнными, стилизованными под старину створками окон, душевая кабина со стёклами молочного цвета…

Я забывалась, рассматривая всё это, но постоянно ловила себя на том, что опять оказалась в гостиной перед сервантом. Выходя из спальни, я натыкалась на сервант, выходя из маленькой комнаты, опять натыкалась на сервант, направляясь из ванной на кухню, опять перед ним проходила. Сначала я подумала, что просто сервант стоял в самом центре квартиры. Но всё равно было как-то странно, и я не могла понять, почему в такой толпе людей, когда было не протолкнуться, я, тем не менее, всё время оказывалась перед этим сервантом.

Покинув павильон, я пошла в кафе, взяла чай со льдом и села перед стеклянной стеной с видом на улицу. Перед глазами открывалась обширная панорама. Сначала вид из окна радовал, но через какое-то время я почувствовала себя неуютно. Я ещё глубже натянула кепку, чтобы хоть как-то спрятаться в её тени, и стала допивать чай. Время от времени я поднимала голову и пристально смотрела через дорогу в сторону офистеля. Там по-прежнему стояла огромная толпа. В моём представлении, да и в представлении всех нормальных людей, такая убогость не может называться домом. Я даже подумала, что жизнь в нём — это не настоящая жизнь. Даже если мне достанется высокий этаж, что мне с того вида из окна? И что мне с натуральной отделки по последнему слову техники? Дом нужен для того, чтобы в нём жить, а не для того, чтобы им хвастаться. А в этих квартирах спрятано то, что должно быть на виду, и наоборот, на виду стоит то, что должно быть спрятано. В доме не обойтись без какого-то тёмного места, где можно хранить миски для овощей, тазы, складной стол. Понятно, что всем этим скарбом пользуются пару раз в год, но без него неудобно. Как и в жизни бывают и светлые, и тёмные полосы, так и в доме должны быть тёмные, закрытые, укромные уголки. А поскольку в апарт-отеле нет даже лоджии, где можно развесить бельё, то это не квартира, а гостиница, куда человек приходит просто переночевать.

Дом, в котором человек рождается, живёт, стареет и умирает, дом, с которым он связан и телом, и душой, не должен быть таким идиотским. Кто-то может усмехнуться, мол, что же я, глядя на цифровые технологии впадаю в какую-то аналоговую ностальгию. Как бы то ни было, если это плохо, то это плохо. Возможно, кто-нибудь попробует найти такую «цифро-аналоговую» альтернативу, которая сейчас как раз в моде. Но я скажу словами своей мамы: «Делайте, что хотите, но квартиру не трожьте!» Нельзя жить там, где жизни нет. Так что нельзя называть это апарт-отелем, это обычный офистель.

В день, когда начиналась подача заявлений на покупку квартиры в апарт-отеле, я проспала допоздна и ещё долго валялась в кровати. Потом встала с заспанным лицом и специально заглянула на лоджию и в маленькую подсобную веранду. Это пространство, забитое всякой всячиной было таким родным, а я ходила смотреть какие-то непонятные квартиры! Я поняла свою глупость. Если я даже подам заявление, нет никакой гарантии, что мне повезёт её купить — конкуренция там пятьдесят два человека на одну квартиру, так что не с моим это везением. И я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из археологов сколотил состояние на недвижимости.

Люди этой профессии обычно с трудом наскребают деньги на квартиру или дом и живут в нём, пока тот не развалится. И это неспроста. Большая часть книг моего мужа — толстенные альбомы с плотными страницами, поэтому даже самые крепкие книжные шкафы из хорошего дерева обычно долго не выдерживали. Уже через три года полки под книгами провисали, как какие-то тонкие фанерки, и приходилось вбивать по гвоздю, чтобы он поддерживал вес книг. Но этого тоже хватало только до поры до времени, и в один прекрасный момент книги с грохотом обрушивались на пол. А археологу без книг никак. Кроме этого, хватало ещё другого груза типа пластов черепицы и прочего хлама, который муж частенько нёс домой. Поэтому обычно археологи не решаются переезжать на другую квартиру. И никто не живёт в Каннаме, где цены на недвижимость, будто сговорившись, постоянно ползут вверх. Все живут в северной части Сеула или в пригороде. Многие живут в частном доме, так как считают, что если уж и так ограничены в выборе квартиры, то должен быть хотя бы свой участок.

Семьи археологов всю жизнь живут в домах, цены на которые упрямо стоят на месте, время от времени меняют прохудившуюся черепицу на крыше той, которую находят на раскопках. И жёны у всех похожи на своих мужей, поэтому их не интересует, что происходит вокруг. Но зато живут они себе спокойно, не переживают. Так что нечего было идти наперекор судьбе и пытаться разбогатеть на недвижимости, всё равно у меня бы не ничего получилось. Я ещё ни разу не видела, что бы такие хитроумные способы работали. У меня словно камень с души свалился, и я прямо в тапочках вышла на улицу.

На клумбе перед домом благоухали весенние цветы, небо было кристально чистым. Две молодые мамы с колясками не спеша шли через центральный двор. К главным воротам подъехал микроавтобус из детского сада, и из него гурьбой выбежали ребятишки с красными от яркого весеннего солнца щеками. Я решила пройти через центральный двор и прогуляться по тропинке, которая огибала территорию вдоль забора. У тропинки были густо высажены деревья, поэтому даже на припекающем полуденном солнце меня обдувал прохладный ветерок. Когда я прошла почти до середины двора, я вдруг увидела, что рядом с мусорными баками что-то стоит. Я отвернулась и только украдкой поглядывала в ту сторону. Какое-то время я продолжала идти своей дорогой, но потом ноги сами привели меня к тому месту.

Подойдя ближе, я увидела, что это сервант для посуды. Он был похож на тот, что я видела в павильоне апарт-отеля. На нём не было ни пылинки — видимо, его только что выставили. Я открыла дверцу и придирчиво осмотрела его изнутри, внимательно проверила обрамление дверцы и углы, после чего позвала консьержа, чтобы быстренько занести сервант к себе. Я спешила, чтобы никто не заметил, и управилась за полчаса. Сервант был очень добротным, в классическом стиле, но он совершенно не подходил к нашей квартире. Даже на первый взгляд было видно, что массивный сервант выглядит слишком чопорно в нашем современном интерьере. Ничего, скоро привыкнем. Я, хоть и была растяпой, прекрасно знала, сколько стоит мебель из розового дерева. Вот так удача…

Еле сдерживая волнение, я начала переносить посуду, которая теснилась в шкафчике над мойкой, в свой новый сервант. До этого времени я даже не знала, какая тарелка где у меня хранится. А если и знала, то мне было лень вытаскивать всю стопку посуды, чтобы достать оттуда нужную тарелку, поэтому приходилось пользоваться только тем, что стояло под рукой. Теперь я смогу выбирать нужные тарелки для холодных закусок и горячих, подходящей формы и цвета. Расставляя тарелки, я всё ещё не могла поверить в своё счастье, то и дело открывала и закрывала дверцы. Расставив всю посуду, я всё никак не могла отойти от серванта и топталась рядом.

Сервант напомнил мне кое-что из прошлого, тоже сделанное из похожего красно-коричневого дерева с чётким древесным рисунком, тоже очень прочное. Но это был не сервант, а стол. Хотя нет, его нельзя назвать просто столом. Снаружи он выглядел как стол, но внутри него был ящик для хранения риса. Для этого пришлось в ущерб элегантности отказаться от ножек, от чего стол стал похож на сундук. Чтобы понять, какого он был размера, достаточно представить стол, который стоял бы в центре кабинета в каком-нибудь особняке, где от ворот до дома нужно было бы прилично проехать на машине. И сделал этот огромный стол мой отец. Он смастерил его из толстого ствола огромного каштана, который рос в ущелье Чанмадже, где каждый раз после дождя случался паводок. Отец сделал так, чтобы одну из трёх панелей, из которых состояла столешница, можно было приподнять, достать рис, а потом, закрыть обратно, приставив панель ровно по четырём углам — тогда, как по волшебству, поверхность опять превращалась в столешницу. В нижней части отец сделал прямоугольную выемку для ног, но чтобы она не отнимала слишком много места внутри, он сделал её слишком мелкой в глубину, так что коленки еле помещались. А вся остальная часть фасада, за исключением выемки для ног, была отделана, как настоящий стол — были приделаны ложные ящики и ручки к ним.

В обширное пространство под столешницей помещалось целых четыре мешка риса. Ящики были отделаны выступающими рамками и элегантными бронзовыми ручками, а углы столешницы были закруглены и отделаны кромкой, это придавало ему европейский вид и демонстрировало, сколько усилий затратил отец на его изготовление. Но на самом деле он не был удобен ни как стол, ни как ящик для риса. Отцу нужно было бы довольствоваться чем-то одним: или столом, или ящиком. Хранить в пустом пространстве под столом целых четыре мешка риса было блестящей задумкой, но она оказалась ошибочной. Стол был таким огромным, что его невозможно было занести в комнату, поэтому он скромно стоял где-то в углу на террасе, толком не прикрытый от дождя. Сначала его использовали для хранения риса, потом он превратился в какой-то сундук, на который ставили ботинки, веники или мусорное ведро. В итоге он закончил свой жизненный путь, превратившись в дрова. Он был плодом безмерных амбиций и гениального воображения отца.

Я до сих пор помню то место, где он стоял. Съехав с квартиры родителей, отец переезжал из города в город с женой и тремя дочерьми и в конце концов обосновался на рынке Ёнме в городе Тэгу. Не знаю, почему он решил продавать именно рис. Вряд ли просто потому, что продавать рис, собранный на ферме его родителей, было легче всего. Как бы то ни было, эта работа явно не подходила такому творческому человеку, как отец. Но я не знаю, что было на душе у него самого, потому что внешне он не показывал виду, но мама, пока мы жили в Тэгу, всё время страдала, ей даже приходилось спать, покрыв лицо куском ткани.

Дом стоял буквой «Г», в передней половине отец продавал рис, а в задней было две комнаты. Эти комнаты были весьма необычными: в верхней части стены, которая их разделяла, было сделано небольшое отверстие, размером с подушку. В этом отверстии поперёк стены была приделана длинная лампа, которая светила сразу на две комнаты. Кажется, так было задумано ещё при строительстве. Из-за этого комнаты были изолированы очень условно. Это было ужасно неудобно, потому что если кто-нибудь шептался в одной комнате, было слышно в другой, и если кому-то из одной комнаты нужен был свет, во второй приходилось спать при включенной лампе.

Возможно, отец поспешил купить этот дом даже не из-за большой комнаты, которую можно было использовать под магазин, а именно из-за этой зияющей дыры, которая ему явно понравилась. И не потому, что отец от скупости хотел сэкономить на электричестве, а просто из уважения к гениальной задумке мастера, который придумал такую конструкцию. Если на других квартирах мы жили по три-четыре года, то в этом доме мы прожили целых семь лет.

Отец часто не выключал свет до поздней ночи, сидя над бухгалтерским учётом или над книгой. Иногда, отрывая взор от учёта или книги, он смотрел на отверстие в стене, похожее на чёрную дыру жизни, вспоминал свои удалые молодые годы, а когда слышал мирное сопение трёх спящих дочерей, к горлу подступал ком, он тёр сухие глаза, мечтал о том, как его стол дождётся своего часа и гордо встанет в углу магазина во всём своём великолепии. А в это же самое время мать, которая не могла заснуть при свете, лежала на боку рядом с ним и спала, прикрыв лицо куском ткани. Она постоянно не высыпалась, и днём и ночью у неё заплетались ноги, как у сонной курицы, поэтому её так и прозвали — Сонная Курица. Но нам с сёстрами жилось не так уж и плохо.

Вечером, когда темнело, в конфетной лавке напротив нашего дома зажигались огни, и там царила праздничная атмосфера. В целлофановом пакете размером с мешок риса лежали разноцветные конфеты, которые сверкали в вечерних огнях, как драгоценные камни. Особенно ярко переливались всеми цветами радуги конфеты в целлофановой упаковке, а дождливой ночью или в сильный туман они искрились так сильно, что прохожим приходилось щуриться.

Поздним вечером, когда в соседнюю лавку приходили оптовые покупатели, средняя сестра надевала кофту с карманами и тайком от отца делала вылазку в магазин. Там работала девушка, которая специально для неё припасала конфетки. Отмеряя миской конфеты покупателям, она снимала сверху излишки, незаметно поднимала несколько штук, которые упали под миску, и вечером отдавала средней сестре всё, что насобирала за день. Продавщица ласково трепала её за нос, и девочка жаловалась, что больше никогда туда не пойдёт. Но она не могла устоять перед сладкими арахисовыми леденцами и ирисками и ходила за конфетами снова и снова. Потом она уже совсем обнаглела и, не желая брать всё подряд, как-то попросила только арахисовые леденцы и ириски, за что получила подзатыльник.

Однажды старшая сестра решила сама пойти за конфетами, чтобы съесть всё в одиночку. Но продавщица не обращала на неё внимания, а потом велела не мешать работать, идти домой и ложиться спать пораньше. В ту ночь старшая рыдала, что это не справедливо. А средней сестре благодаря продавщице конфет даже посчастливилось побывать в кафе. Заплетая ей волосы, она настойчиво повторяла: — Запомни, если дядя спросит, что ты будешь пить, скажешь «милк». Повторяй: «Ми-илк»!

Продавщица конфет в то время встречалась с женихами ей под стать: торговцем шёлком и торговцем посудой, и как раз всё сомневалась, кого выбрать. Моя сестра делала всё, что могла, чтобы увеличить шансы тарелочника, поскольку на продавца шёлка была в обиде: тот не дал ей сказать заветное английское слово «ми-илк», которое она заучивала всю дорогу в кафе, а, ничего не спросив, заказал лишь две чашки кофе. Сестра тогда так старательно заучивала это «миилк», что оно отпечаталось у неё в мозжечке, и потом она долго мучилась, чтобы исправить неправильное произношение.

Пока сёстры наслаждались весёлой жизнью, стол в рисовой лавке коротал день за днём, и участь его была не лучше, чем у матери. Отец думал, что он как раз пригодится для нужд рисовой лавки. Но там оказалась плохая вентиляция, и в рисе начали заводиться жучки, так что стол скромно стоял в углу, превратившись в какой-то ящик, на который ставили мешки риса или сои. Он совершенно потерял свой лоск, и даже не верилось, что этот тот самый стол из Чанмадже, который раньше был столь презентабельным. Все как будто забыли о его существовании. Даже отцу, который вложил в него всю свою душу, было теперь не до стола.

Однажды, когда вся земля покрылась пушистой небесной мукой, отец повёз рис клиентам и попал под автобус. На этом закончился яркий отрезок нашей жизни, связанный с рынком Ёнме в Тэгу.  Горевавшая мать вернулась с нами в родной город, забрав с собой и этот стол-сундук. Первые пять месяцев после возвращения она постоянно спала. От этого она сильно поправилась, голос её окреп. Есть люди, которым полнота к лицу, и мама была одной из них. Поправившись, она и выглядеть стала лучше, и какая-то уверенность появилась. Сплетники говорили, мол, свела мужа в могилу, а сама теперь живёт припеваючи, но мама не брала в голову.

Пять месяцев, которые она проспала, превратили её в совершенно другого человека. Проснувшись, мама расправила крылья, которые были связаны до этого, и свободно полетела по жизни. Половину денег, вырученных от продажи лавки на рынке Ёнме, она вложила в покупку холодильного склада, а на оставшиеся купила хурму и грецкие орехи: она решила стать оптовым поставщиком. Сначала она закупала хурму и орехи мешками, но со временем этих объёмов ей перестало хватать, и она начала заключать договоры на урожай ещё ранней весной. Она рисковала деньгами, на которые можно было купить целый дом.

Цена урожая с дерева высчитывалась по весенним расценкам, и фермерам это было выгодно, поскольку они получали оплату, когда деньги были им особенно нужны, и оптовикам такая схема тоже была выгодна, потому что они заранее могли рассчитывать на определённые объёмы. Если вдруг из-за дождей или болезней случался неурожай, то все убытки несли оптовики, но если осенью цены вдруг взмывали вверх, то и вся прибыль доставалась им же. То есть риски достигали суммы, за которую можно было купить целый дом.

Урожай, который хранился на холодильном складе, выбрасывался на рынок в момент выгодных цен. Это была напряжённая жизнь, и справляться матери помогали прочные финансы и особое чутьё. Иногда получалось подгадать и получить приличную прибыль, а в какой-то год было и такое, что вроде бы мать дождалась пика цен и сбросила товар, а на следующий день цены подпрыгнули в пять раз. Мать кусала локти и целый месяц ходила жёлтая, как лимон. В какой-то несчастливый год осенью цены на орехи были в два раза ниже весенних, поэтому мать придерживала урожай всю зиму, а потом весной пришлось всё сплавить на кондитерскую фабрику по бросовой цене. Но, несмотря на такие колебания, у матери, видимо, был талант к этому делу, и она из года в год увеличивала количество холодильных камер.

Склад находился в одном из дальних уголков сада с хурмой. Издалека казалось, что это какое-то огромное чудовище повернулось спиной. Ветер завывал вокруг склада звуком, похожим на неумелую игру на свирели, а над смолистой чёрной крышей трепетали тысячи листьев хурмы, похожие на взмывшую в воздух стаю летучих мышей. По всему саду раздавался характерный скрежет железной заслонки, и склад, лениво зевая, как сытый хищник, медленно открывал свою чёрную пасть. Внутри даже летом из него несло холодным воздухом, от которого по спине шёл мороз, а вокруг разносился характерный терпкий запах. Потолок был высоким, а внутри воздух был тяжёлым и влажным, и днём и ночью внутри стоял мрак.

Мать в высоких сапогах ходила по складу и постукивала деревянной палкой с острым концом по рогожным мешкам с орехами и хурмой, чтобы проверить, хорошо ли они сохранились. Сторож склада, которого дети называли «хромоножкой», стоял, с трудом поддерживая сильно покосившееся в правую сторону тело ногами разной длины. Он сетовал матери на надоевшую молодёжь, которая по вечерам парочками собиралась за складом. Гонять их было бесполезно, потому что стоило только ему вернуться обратно, как опять откуда-то слышался чей-то шёпот.

— Ну а куда им ещё податься-то, мельниц в округе нет, потому что ни пшеница, ни рожь сейчас ни у кого не растёт, вот они сюда и приходят поворковать. Ты уж лучше прибери вокруг, пусть приходят. Но мать даже и представить себе не могла, что на это место, которое она так благодушно отдала на посиделки влюблённым, чаще всего приходила её средняя дочь.

Когда началась активная торговля с Китаем, все, как сговорившись, стали подмешивать китайские орехи. И только мать не делала этого из принципа. Она продавала свои орехи в три раза дороже, но покупатели просто обрывали ей телефон.

— Алло! Это Ким с Пусана. Когда наши орехи отгрузите?

— Подождите ещё немного. Очистим — сразу отправлю.

Как-то ещё до рассвета, когда я вышла в сарай, перед домом стояло три тарахтящих грузовика. Я чуть не расчувствовалась, поняв, что мать для нас просто каменная стена. Мы спим, а она и тёмной ночью не дремлет и держит свой пост.

— Смотри-ка, надо доставить в срок. В нашем деле главное доверие. А будет сильно клонить в сон, остановись на обочине, вздремни чутка. Жизнь дороже. И не забудь поесть по дороге.

Когда начинались эти длинные запутанные нравоучения, высунувшиеся из-за окна водители опускали глаза, а у матери бесконечно шёл пар изо рта. Водители из вежливости поддакивали и кивали головами, а где-то далеко на горизонте небо начинало светлеть. Первыми отправлялись машины в Сеул и Тэджон, вслед за ними уезжали в Чонджу и Кваджу, Тэгу и Пусан. Мать неподвижно смотрела им вслед, пока они окончательно не скрывались из вида.

С первой сделки мать щедро проставлялась дочкам — вела в своё любимое ателье и заказывала по костюму. Старшая сестра любила классику, поэтому всегда настаивала на сером или мышином костюме устаревшего фасона. Даже когда средняя сестра её отговаривала, что на самом деле это не классика, а безвкусица, старшая никогда не меняла своего решения. А средняя сестра, которая всегда была ещё той модницей, выбирала что-нибудь самой модной на то время яркой расцветки. После примерки сёстры только и считали дни, не в силах дождаться нового наряда, и забирали его, только портной успевал снять булавки. Дома они примеряли новый наряд, и мать каждый раз приговаривала:

— Заплатили одинаково, а на тебе — как на корове седло, — нападала она на старшую, а среднюю нахваливала:

— Красота-то какая, прямо невеста, — и любовалась, разинув рот.

— Если красиво, то так и скажи, причём тут невеста? — ворчала вторая дочка, но, видимо, ей всё равно было приятно, и она вскоре расцветала в улыбке.

Вырядившись, средняя сестра тайком от матери уходила гулять. Она была «гулящей». Я тогда была ещё маленькой и считала, что гуляка — это тот, кто совершил поступок, который поднял на уши всю деревню, а тот, кто, как средняя сестра, гуляет всё время, но по чуть-чуть, — «гулящий». Старшие сёстры учились в городе, но когда наступали каникулы, они не спешили домой в деревню, придумывая разные отговорки.

Просто в нашем доме постоянно было полно народу, и отдохнуть было невозможно. Хурму продавали оптом в высушенном виде, для этого её чистили, сушили, а потом собирали в связки по сто штук, а грецкие орехи нужно было очистить от скорлупы. Хурма сорта «тунси», который произрастал в нашей местности, была вытянутой формы, с розоватым оттенком. Её собирали в конце октября, на грузовиках отвозили на склад, потом небольшими партиями чистили и развешивали, чтобы высушить.

Сёстры не хотели наблюдать весь этот нелёгкий и трудоёмкий процесс высушивания хурмы. Но, по крайней мере, вся эта возня с хурмой приходилась на осень, и больше про неё можно было не вспоминать, чего нельзя было сказать об орехах, которые чистить приходилось непосредственно перед отгрузкой, чтобы они не высохли. Передняя часть дома была цехом обработки орехов, там целыми днями двадцать-тридцать работниц сидели с корзинами и чистили орехи. Самая опытная из них надкалывала орехи на станке, а потом все остальные работницы уже вручную счищали надколотую скорлупу.

Я всегда удивлялась, что на ящик очищенных орехов каждый раз выходил ровно ящик скорлупы. За ящик очищенных орехов работницы получали по пятнадцать тысяч вон. Так что в день можно было без особых усилий заработать по тридцать или тридцать пять тысяч. Особенно зимой, когда работ в поле не было, женщины чуть ли не дрались за эту работу.

Из сложенных один на другой мешков с орехами вытекала жидкость, и перед воротами всегда стояла лужа. В цеху всегда было шумно, и это было слышно даже в жилой части дома. Ручки дверей туалета и кухни, куда чаще всего ходили люди, всегда были чёрными и жирными от орехового масла.

— Фу, какая гадость! С этими словами средняя сестра выскакивала каждый раз из туалета, задрав руки. А потом разворачивалась и, как ни в чём не бывало, скромно опускала взгляд.

Жидкость, вытекавшая из мешков с орехами, оставляла на земле кривые очертания, похожие на карту Японии, казалось, что лужа вот-вот остановится, но она продолжала течь дальше мимо внешней части дома к клумбе на внутреннем дворе. Поэтому клумба, куда стекала эта жидкость, сохранившая все питательные вещества орехов, пестрела цветами и без дополнительных удобрений.

У средней сестры были длинные руки и ноги; когда она лежала на полу, мать постоянно ворчала, мол, разлеглась на всю комнату. Сестра клала руки на свои длинные ноги и красила ногти. Девушки в деревне обычно красили ногти цветком недотроги, потом мечтали, чтобы краска не сошла до первого снега, и тогда придёт их первая любовь. Но средняя сестра считала это дурным вкусом и никогда не красила ногти цветами, хотя от дома было всего два шага до клумбы, где цвела недотрога любого возможного цвета.

— Посмотри на эти цветы, их будто мыши ободрали!

Сестра говорила, эти обидные слова, не стесняясь, что цветы её услышат, и, выпятив губу, недовольно дула на ногти. Мать не могла допустить, чтобы старшие сёстры-погодки на каникулах слонялись дома без дела, поэтому по очереди поручала им дежурство по кухне.

Старшая сестра была отличницей, поэтому она рассчитывала на особое к себе отношение не только в школе, но и дома. Она, не стесняясь, постоянно жаловалась, что дома её заставляют работать столько же, сколько среднюю сестру, которая училась хуже.

— Я и так ношусь, как драный веник. Мне уже вон и кочерга готова помогать. От тебя, что ли, убудет, если ты, отличница, поможешь суп сварить? В других семьях за хорошую учёбу детей освобождали от домашней работы, но с нашей матерью такой номер не проходил. Старшая сестра постоянно дулась на мать и не отзывалась, когда та окликала её.

— Ты что, совсем оглохла? Почему не отвечаешь, когда мать зовёт, а? — кричала мать, врываясь в комнату.

— Ты что, думала — будешь молчать, так я брошу тебя звать и младшую на кухню отправлю? Нарочно затихарилась, что ли?

— Как ты узнала?

— Да я тебя насквозь вижу. Но тебе не повезло — я справедливая мать!

Она постоянно ловила за шиворот старшую сестру, которая то и дело пыталась увильнуть от работы, и заставляла её помогать на кухне. Но старшую кроме учёбы ничего в жизни не интересовало, поэтому ей сложно было управляться с домашними делами. Точно так же сложно было тому, кто её заставлял, и тому, кто наблюдал за её работой. Когда старшая дежурила на кухне, то и дело слышался звон бьющейся посуды. Мама по этому звуку сразу же определяла, какая из тарелок разбилась.

— Ну что ж за несчастье! Это ж была моя тарелка с цветком! Как нарочно самые дорогие выбирает!

Старшей постоянно приходилось выслушивать упрёки от матери. Её работницы, наблюдавшие за всем этим, говорили, мол, труды старшей не стоят разбитых тарелок, и просили оставить дочь в покое, предлагая свою помощь. Но мать безжалостно пресекала такие заступничества на корню, отвечая, что тогда она всю жизнь так и будет жить в своем мирке, сидеть дома и не знать, что творится вокруг.

А у средней наоборот: кроме учёбы любая работа спорилась. Её даже не надо было просить, она сама приходила на внешний двор и подметала валявшуюся на полу ореховую скорлупу. Ей достаточно было пообщаться с человеком полчаса, чтобы подружиться, и с женщинами, которые работали у матери, она тоже находила общий язык. Среднюю сестру мать всё время хвалила: «Вроде бы простой блин пожарила, а так вкусно, что больше ничего и не надо», а старшую разносила в пух и прах: «Сырой совсем!» Поэтому старшая тем более не любила работать на кухне.

Она не ладила не только с матерью, а вообще не любила, чтобы к ней кто-нибудь подходил. Она не любила ни кошек, ни собак, ни другую живность. Она любила только свои мёртвые книги. Но тем не менее, она умудрилась провалить вступительный экзамен в самый престижный университет. Непонятно, как такое могло случиться. Однако она решила не терять год и поступила в менее именитый вуз с одним из лучших результатов. Но на следующий год средней сестре тоже каким-то чудом удалось поступить туда же. Это было каким-то парадоксом, даже с учётом того, что поступила она во время дополнительного набора на освободившиеся места.

— Списала, небось? Похоже, даже мать не могла в это поверить.

Старшая считала самым страшным позором своей жизни то, что ей придётся учиться в одном университете со средней. А та ещё до начала занятий раздобыла где-то университетский значок и носила его с важным видом. Но когда начался учебный год, она почему-то приходила домой явно не в духе и даже заметно осунулась. Оказалось, что однокурсники непонятно откуда узнали, что она поступила дополнительным набором и вместо имени называли её «Допнабор». Даже ночью ей снились кошмары, как однокурсники зовут её: «Эй, Допнабор!» Она просыпалась в холодном поту. Она обижалась на старшую сестру, подозревая, что это её проделки, но доказательств не было.

Но средняя сестра не пала духом, а завоевала симпатии благодаря своей общительности, присущей «гулящим», и вскоре стала самой популярной студенткой университета. Одеваясь каждый сезон в новую модную одежду, она побывала везде в Сеуле, а старшая, как отшельник, просидела до самого выпуска в библиотеке и ходила всегда в одном и том же. И не потому, что у неё было меньше одежды — в шкафу у каждой было абсолютно одинаковое количество платьев и туфель, просто у старшей всё было одинакового цвета и фасона, и казалось, что она всё время ходит в одном и том же.

Короче говоря, дочки, как могли, тянули из матери все соки, а та с радостью позволяла им это делать. Она сняла для них квартиру прямо у университетских ворот, чтобы им было удобно ходить на занятия, и, счастливая, часто наведывалась в гости. Когда мать приезжала в Сеул, она осматривала дом внутри и снаружи, наготавливала дочерям еды впрок и отправлялась в университет. Она считала, что ректор университета — это примерно как директор школы, и то и дело захаживала поздороваться.

— У меня же тут две дочки учатся. Даже как-то некрасиво не заглянуть. Они же и живут прямо тут по соседству. А это вам, попробуйте, это гордость моего родного города. Она оставляла ректору связку хурмы или пакет орехов и гордо возвращалась домой. Услышав об этом, дочери в ужасе набрасывались на неё:

— Ты опять? Ты хоть понимаешь, к кому ты ходила? Да ещё со своими орехами? Ладно, если б ещё виски, или женьшень, или мёд.

Сёстры кричали и в ужасе закрывали глаза. Дело было не только в орехах, но и в том, как мать выглядела. Она не отличалась интеллигентной внешностью и одевалась, как буддийский монах. Возможно, у неё просто не было другого выбора: при её полноте одежда должна была быть удобной. Она носила свободную мешкообразную майку и широкие трикотажные брюки, закатанные до колена и застёгнутые на пуговицу — вот такой своеобразный был у неё вид. Такой одежды она в своём любимом ателье пошила несколько комплектов. В этом смысле старшая дочь в точности переняла худшее от матери — упрямство и отсутствие вкуса в одежде.

— Лучший подарок — это когда делятся самым ценным. А чем плохи мои орехи и хурма? Их раньше и на королевский стол подавали.

Мать не сдавалась, она шлёпала протестовавших со слезами дочерей и продолжала делать по-своему. И тогда ещё никто не знал, что именно это сослужит потом хорошую службу. То, что старшая дочь, которая закончила учёбу с отличием, поступила на работу в известный институт, было само собой разумеющимся, но то, что среднюю, которая еле дотянула учёбу до диплома, приняли в маркетинговый отдел косметической фирмы, было чистой заслугой матери — ректор написал личную рекомендацию. Потом её перевели в отдел международных продаж, и она постоянно ездила по миру и каждый год заканчивала с отличным результатом. Дом был завален косметикой её компании. Соседи, которые все извелись от зависти, сплетничали, что, мол, дочка торгует налево, но на самом деле мать делала очень неплохую рекламу.

— Ты этот крем пробовала? На, возьми, помажься. Понравится — купишь. Видишь, какая у меня кожа, белая и гладкая, это всё этот крем!

На самом деле у всех полных кожа и так белая и без морщин, но мать всем доказывала, что это эффект от косметики, которую привозит дочка. Благодаря средней сестре все женщины, которые приходили к матери работать, могли вдоволь мазаться дармовыми кремами. Таким образом средняя распрощалась с репутацией «гулящей» и «допнабора» и стала успевающим менеджером среднего звена.

Уже девятнадцать лет она счастлива замужем. А старшая, которая спешила отшивать всех парней при первой попытке познакомиться, естественно, так и осталась одинокой. Уже как-то и не скажешь, что она семи пядей во лбу, как это было раньше, и по карьерной лестнице поднимается медленнее, чем средняя сестра. Видимо, не судьба ей в этой жизни видеть солнце, потому что даже в ясный солнечный день она просиживает в углу тёмной лаборатории, уткнувшись в свои книги. Она по-прежнему одевается в серую или тёмно-серую одежду устаревшего фасона, смотрит по ночам старое кино, подолгу разговаривает с кем-то по телефону. Мне всегда было интересно, живое ли существо её собеседник, но я так и не осмелилась спросить.

Теперь пришло время рассказать о том, чем закончилась история со столом. Отец смастерил его ещё до свадьбы, и после кончины отца стол ещё два года простоял в доме его родителей. «Тошно вспоминать», — мать брезгливо морщилась каждый раз, когда вспоминала дом свёкров с соломенной крышей в Чанмадже, где они с отцом недолго жили после свадьбы. Она рассказывала, что буквально не выпускала из рук ковш, вычёрпывая воду из кухни, которую затапливало каждый раз, когда летом горный ручей выходил из берегов. Глядя на выражение её лица, когда она рассказывала это, можно было представить, как ей, молодой хозяйке, приходилось хлопотать, чтобы поддерживать огонь в отсыревшей топке.

Мама говорит, что и тогда стол не поместился в их с отцом комнату, и его кое-как пристроили в передней. Но всё-таки тогда, хоть и недолго, он использовался как стол. — Тогда он ещё новёхонький был, и если его дождём заливало, сразу надо было бежать протирать, в снег клеёнкой укрывать. Возилась с ним, как с дитём малым, честное слово.

Дом в низине стоял, нас постоянно заливало, и как-то затопило переднюю. Стол, конечно, размок, и потом рви спину, чтобы его вытащить. А уж как отец над ним трясся… Мы когда в Тэгу переезжали, он первым делом — за стол и давай его тащить на себе. Я как увидела, так и села. Вот и думаю себе: коль силы девать некуда, чем этот камень тащить, пусть бы лишних мешков риса приволок. Но несмотря на эту нелюбовь, мать не решалась выбросить стол, и он, хоть и был обузой, путешествовал вслед за нами из квартиры в квартиру. Когда мать закрыла рисовую лавку и вернулась в родную деревню, стол оставили перед входной дверью. Он тогда не использовался ни как стол, ни как ящик для риса. Но со временем на него начали ставить кто веник с совком, кто новые туфли или тяжёлые мешки с зерном. И стол, будто позабыв свою былую славу, безропотно исполнял свою скромную роль и держал на себе весь этот груз.

Была у него и ещё одна роль. Когда кому-то хотелось взгрустнуть или поплакать, стол молча подставлял свой бок, а когда кто-то злился, его можно было спокойно пнуть вместо дворняжки, он был таким прочным, что ему такие пинки были нипочём. И хотя по первоначальной задумке он должен был стоять в комнате, он не смел даже претендовать на это и стоял брошенным на террасе, прилежно играя роль привратника и караульного, а всё это время с него медленно облезала старая краска, деревянные панели потихоньку перекашивались. В результате он сгнил от дождя и снега и имел весьма плачевный вид, доказывая, что времени всё подвластно.

— Надо выбросить его. Он же нам нужен, как нищий родственник, который не отдаёт долги, — сказала как-то старшая сестра, пнув его в бок.

— Давай потихоньку снесём его на свалку, когда никто не будет видеть. Он как дармоед в семье, — шепнула как-то средняя сестра матери.

Раньше мать, как могла, противилась, но сейчас даже она, глядя, во что превратился стол, больше не противилась и на удивление легко согласилась.

— Чем выбрасывать, лучше я сама его спалю.

Мама по натуре надеялась только на себя. Она верила только в то, что сама видела и сама держала в руках. И, конечно же, она не любила пустых мечтаний. У неё был талант превращать мечты в реальность, поэтому если кто-то начинал ей рассказывать свои пустые фантазии, она сидела и зевала. Таков был её характер, но тут даже она прослезилась.

— Ой, ой… Стол гори-ит…

В тот день она была не той сильной женщиной, которая ходила в высоких резиновых сапогах, постукивая палкой по мешкам, а всё прежней «сонной курицей». Вместе с треском костра раздался пронзительный крик матери.

— Что же делать! Для неё стол был не просто столом. Даже когда нам с сёстрами казалось, что он уже никому не нужен, мать смотрела на него другими глазами. Для удобства мы называли его столом, но он ведь довольно долго использовался и как ящик для риса. Чем он был на самом деле: всё-таки столом или ящиком для риса? Использованию по какому назначению отец радовался больше? Если это был стол, то использовался ли он хоть раз как полноценный стол? А если всё-таки ящик для риса, использовался ли он полноценно для этого? Чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что этот стол в принципе похож на всех отцов, такой же несуразный.

— Стол горит, мой стол горит!

И этот непонятный предмет, который мы с сёстрами только условно называли столом, а для мамы он всегда была настоящим, как-то бесконечно долго горел и дымил. Было начало лета, припекало солнце. Языки пламени, которые от яркого солнечного света казались светло-жёлтыми, безжалостно охватили стол, а мы с сёстрами стояли и долгими грустными взглядами провожали его в последний путь. Когда он был рядом, он казался лишним грузом и обузой, но когда я подумала, что больше не увижу его, показалось, будто что-то оторвали от души. Это было непонятное чувство.

Помню, как трещал в огне наш несчастный стол, который так и не смог полноценно сослужить свою службу. Интересно, а помнит ли он ущелье Чанмадже и густые покровы мха в каждой тени, те ровные расстояния между деревьями, хотя на первый взгляд казалось, что растут без всякой разметки, и ту печальную правду о том, как каштан с густой кроной в один прекрасный день превратился в доски.

И вот стол, завершив свою печальную историю, превратился обратно в каштан и отчётливо слышал все те звуки, которые издавала его старая скрипящая плоть в огне. Что он чувствовал? Облегчение? Или мучение? В детстве я часто пряталась внутри него. Когда кончался рис, внутри образовывалось большое пустое пространство, я открывала верхнюю крышку и пряталась внутри. Помню, как едва уловимо пахла лаком эта столешница, которая уже забыла, была ли она каштаном, сосной или берёзой, перед тем как стать просто доской. Как оставшиеся на дне несколько зёрнышек риса кололи нежные детские стопы. Как я чуть не упала в обморок, наступив на дохлую мышь — и запомнила то мягкое прикосновение гладкой тушки.

Помню, как в нашей лавке в Тэгу, на рынке Ёнме, в соломенных коробочках лежали горки риса, сои, бобов. И когда я смотрела через щёлку из тёмноты внутри стола, я видела, какими красивыми становятся и рис, и соя, и бобы — когда они все лежат рядом, как одна большая семья, они смотрятся красочно. В моей жизни были разные дома и квартиры, в одних я жила, другие я просто видела. Дом с соломенной крышей в Чанмадже, в котором каждое лето затапливало кухню, дом с окном между двумя комнатами, мамин дом, в котором я жила до замужества, теперешняя моя квартира и апарт-отель, который я недавно ходила смотреть. Со временем менялись дома, и, хотела я того или нет, я тоже менялась так, как требовало время, и становилась похожей на эти дома. В каком-то из них я жила в страхе, где-то я цвела, как цветок, ещё где-то меня угнетала тоска. И среди этих домов с особым чувством мне хочется отметить мамин дом, где всегда собиралось много людей и где мы жили в гармонии с природой.

Тот дом, где перед воротами был целый цех по обработке орехов. Теперь я смотрела на сервант из розового дерева мамиными глазами. Как и для покойной матери стол был не просто столом, так и для меня сервант был не просто сервантом. Каждый раз, когда я открывала дверцы, я чувствовала не сладкий запах розы, а горьковатый и терпкий запах листьев хурмы. Пока у меня будет этот стеллаж, я буду помнить все те дома, в которых стоял наш стол и все истории нашей жизни, связанные с ними.

Говорят, что сейчас с появлением офистелей и апарт-отелей появилось новое поколение, которому дом в привычном понимании уже не нужен. Но для того, чтобы чётко запомнить мгновения своей жизни, которые молниеносно исчезают, даже этому поколению тоже понадобится какой-нибудь ужасно громоздкий стол или неуклюжий стеллаж из розового дерева. …Пока не сгорели дома, которые сделали нас людьми: родительский дом, который сделал меня, и стол из Чанмадже, который сделал отца…

Источник: https://www.koreana.or.kr/months/news_view.asp?b_idx=3278&lang=ru&page_type=list

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »