Лю Си Ук (Чхун Ге). Полмесяца на полевом стане

Дневник «Полмесяца на полевом стане» – уникальный исторический документ, созданный поэтом и писателем Лю Си Уком. Автор в своем произведении рассказывает об участии в движении за освобождение Кореи, насильственной отправке на остров, тяжком труде, невозможности вернуться на родину.

Книга адресована широкому кругу читателей, в том числе – историкам и литературоведам, студентам и аспирантам.

Лю Си Ук (Чхун Ге)

От переводчика

Русскоязычные читатели впервые получают возможность познакомиться с дневниковыми записями Лю Си Ука «Полмесяца на полевом стане». Дневник, посвящённый жизни сахалинских корейцев в 1950-е годы, написан человеком, много видевшим и знавшим; человеком, бывшим непосредственным участником событий, определивших историю корейцев Сахалина.

Дневник и как литературный жанр, и как разновидность исторического источника имеет свою специфику и законы. Значение его, прежде всего, в том, что он дополняет свидетельства других источников, а нередко и восполняет недостающие в них звенья. Дневниковые записи доносят не только восприятие событий в том виде, в каком автор или наблюдал их, или принимал в них участие, но и позволяют восстановить колорит времени, тот неуловимый «аромат эпохи», без которого нет истории. Особое место при этом, конечно, занимает личность автора, его кругозор, широта восприятия событий, умение в них ориентироваться, образование, навыки, его биография, место, общая осведомлённость и многое другое.

Середина XX века – бурное переломное время, изменившее облик не только страны, но и всего мира. Время невероятно сложное, иногда неоправданно жестокое, где мощное созидание неотделимо от национальных трагедий, а за безусловные успехи в строительстве социалистического государства заплачена слишком высокая цена. Но ясным это становится сейчас, тогда же время рождало талантливые, самобытные и сильные характеры. К таким характерам принадлежит и автор воспоминаний Лю Си Ук. В свете тех тенденций сближения наций и культур, которые наблюдаются в мире со вступлением человечества в XXI век, особо значимой представляется выбранная автором тема исторической судьбы сахалинских корейцев. Жизнь сахалинских  корейцев была полна драматизма. За более чем стосорокалетнюю историю на Сахалине сформировалось особое сообщество «сахалинские корейцы», в которое входят люди первого поколения, в основном насильно завезённые из южной части Кореи в начале XX века; корейцы второго поколения – их дети, привезённые на Сахалин во младенчестве или родившиеся на чужой земле; корейцы третьего-четвёртого поколений, дети и внуки этих людей, выросшие и воспитанные на этой земле. Две войны России с Японией оставили незаживающие раны в душах сахалинских корейцев. Лю Си Ук пишет о том, что испытания, пройдённые корейцами Сахалина первого-второго поколений – это результат нарушений прав человека, допущенных политиками Японии, СССР, Кореи и США. Брошенные сахалинские корейцы не только выжили в тяжёлых условиях сталинского режима, но и активно участвовали в строительстве социализма в СССР, сохранили национальные традиции, культуру своих предков.

Сахалин в описываемое автором время довольно мало известен по существующей литературе. Издания 1940-1960-х годов, где многое читалось между строк, сейчас стали редкостью. Последующие научные труды, как правило, отражали скорее принятые идеологические и методологические схемы, чем реальную жизнь. Поэтому такими важными становятся свидетельства очевидцев.

Впервые, пожалуй, в таком ракурсе публикуются материалы о сахалинских корейцах. Несмотря на относительную близость этого времени, оно окутано пеленой молчания. И, конечно, в дневнике называются реальные люди, причастные к истории Сахалинской области. Так что читатели встретятся с прекрасной, неординарной работой, которая, я уверен в этом, будет долго использоваться и неоднократно цитироваться исследователями истории края. Она нужна, прежде всего, молодым сахалинцам, независимо от цвета кожи.

Перевод «Полмесяца на полевом стане» сделан по факсимиле, воспроизведённом в книге «Корейцы на Чёрном континенте», изданном в 2006 году Комиссией Республики Корея по установлению истины злодеяний японского империализма. Текст дневника изобилует иероглифами, многие слова и выражения написаны по правилам старой орфографии. Всё это и многие иные детали затрудняли чтение и понимание во время перевода. Пришлось обратиться к специалистам-филологам и историкам.

Особую благодарность хочу выразить профессору Университета иностранных языков Хангук (Республика Корея) Пан Иль Гвону, который записал все использованные в дневнике иероглифы знаками хангыля (корейского фонематического письма). Я искренне признателен младшему научному сотруднику Государственного исторического архива Сахалинской области Дин Юлии Ивановне за подготовку корейского и русского текстов к печати, а также за компьютерную вёрстку дневника. Слова благодарности адресую и профессору Сахалинского государственного университета Иконниковой Елене Александровне за литературное редактирование рукописи перевода.

Пак Сын Ы, переводчик, историк

*

Человек думающий, человек страдающий…

Книга «Полмесяца на полевом стане» написана Лю Си Уком (творческий псевдоним – Лю Чхун Ге), родившимся в 1920 году в провинции Северная Кенсан, в селе Госиль. Имя этого человека, члена Союза сеульских писателей (с 1940), практически не известно ни в современной Республике Корея, ни в России.

Скудными, полными разных лакун выглядят и биографические сведения о Лю Си Уке. Известно, что Лю Си Ук закончил высшую ступень Кимченской частной школы (1938); позже, будучи арестованным, год просидел в тюрьме Содэмун (1941), а затем, в 1942 году, был принудительно мобилизован на Сахалин, где и прожил всю свою жизнь. На Сахалине Лю Си Ук работал школьным учителем, поваром на полевом стане Красногорского леспромхоза, сотрудничал как корреспондент с газетой «Корейский рабочий» (в настоящее время – «Сэ корё синмун» («Новая корейская газета»)) и с Сахалинским областным радиовещанием на корейском языке.

За свою недолгую жизнь Лю Си Ук сумел написать многое: это научно-методическая работа по «Грамматике корейского языка» (1947), несколько художественных произведений (драмы, стихотворения и другое) и публицистических статей. Пьеса Лю Си Ук «Братья-революционеры» (1957) была поставлена на Сахалине с участием Ким Чхон Тхэка – знаменитого актёра Корейского передвижного театра. В спектакле звучали стихотворения Лю Си Ука в авторском исполнении.

Ушёл из жизни Лю Си Ук очень рано: он погиб в шахте, в 1962 году. Предполагается, что похоронен писатель в посёлке Быков Долинского района Сахалинской области.

Дневник «Полмесяца на полевом стане» (написан осенью 1957) – это одна из частей богатого (частично утерянного) литературного наследия Лю Си Ука. В своих дневниковых записях через анализ собственной жизни (её ошибок и случайных стечений обстоятельств) Лю Си Ук создает широкую панораму разных героев: людей сильных и слабых духом, удачливых и невезучих, преуспевающих в жизни и влачащих жалкое существование. Бывший артист театра Ким Чхон Тхэк, молодой бригадир Лим Дон Хва, тридцатилетние холостяки Хэ Рён и Дин Хёб, интеллигент Тен Пхаль Гён, дипломатичный в достижении своих целей Пак Дэ Сун – все эти герои книги выписаны ярко и колоритно. На ста сорока трех страницах (именно столько включает в себя рукописный текст дневника, переведённого на русский язык Пак Сын Ы), рисуются невыдуманные истории корейских переселенцев на Сахалине.

Практически все части дневника, герои которого, прежде всего, самые обычные люди – работники стана, пропитаны нескончаемой душевной болью, ежечасно рождаемой от неизвестности за свое будущее. И воспоминания о прошлом, даже в его самые счастливые моменты, навеивают угнетающую тоску как в самом главном герое, так и в его окружении. Автор дневника предстаёт перед читателями человеком думающим и вместе с этим человеком глубоко страдающим – его душа болит скорее не из-за немилостей своей частной жизни, а из-за того, как остро он переживает за судьбы своих соотечественников, оторванных от родных земель, от семейных очагов.

Ежедневно ожидая на стане возвращения рабочих с покоса, повествователь размышляет о житейских превратностях. За плечами у самого героя не только быстро распавшийся ещё в молодости брак и растущий без отцовской опеки сын, но и новый союз, в котором на Сахалине рождены четверо детей. Через анализ собственной жизни (её ошибок и случайных стечений обстоятельств) автор создает галерею разных героев – людей сильных и слабых духом, удачливых и невезучих, преуспевающих в жизни и влачащих жалкое существование.

Публикация этого дневника в Республике Корея состоялась благодаря стараниям корейского историка Пан Иль Гвона, нашедшего записи Лю Си Ука в 2005 году, а в 2006 году издавшего «Полмесяца на полевом стане» в составе сборника «Корейцы на Чёрном континенте» (отдельное издание дневника состоялось в 2013 году под названием «Охотский ветер»).

Пан Иль Гвон расшифровал дневник, записанный мелким почерком с обилием китайской иероглифики, эпизодическими вкраплениями разных диалектных слов и понятий, вышедших из современного употребления. «Родина – это Корея, провинция Северная Кенсан, уезд Ысон, волость Даммиль, район Согам, село Госиль. Там я родился и провёл детские годы. Я не знаю, кто дал моему селу такое название (в документах истории не приходилось искать, но в моих родных местах находилось не более ста дворов)», – так звучит в переводе Пак Сын Ы только один из небольших эпизодов всей книги с её живыми, естественными, захватывающими интонациями, погружающими читателей в глубины не только дореформенного корейского языка, но и японского, русского, английского  – всех тех языков, которые в разные годы приходилось учить герою дневника, чтобы суметь выжить и быть понятым.

Книга Лю Си Ука «Полмесяца на полевом стане» имеет очень важное значение для создания исторической панорамы жизни сахалинских корейцев в период 1940-1950-х годов. Вполне возможно, что благодаря весьма детальному повествованию в героях этой книги узнают своих родных, близких или друзей современные потомки первых корейских переселенцев из Томаринского района Сахалинской области середины прошлого столетия, а в настоящее время проживающих не только на Сахалине или в других регионах России, но и за рубежом.

В Республике Корея публикация дневника Лю Си Ука имела серьезный резонанс. Как пишут специалисты, ценность дневника заключается в его историзме. Лю Си Ук оставил потомкам важное свидетельство о трагических жизнях десятков тысяч молодых корейцев, насильственно оторванных от родителей, жён и детей, угнанных на чужбину и брошенных на произвол судьбы. Повторное издание дневника теперь уже на русском языке привлечёт внимание не только к личности самого писателя, но и ко всё ещё остающейся, актуальной проблеме сахалинских корейцев.

Книга Лю Си Ука представляет собой художественное повествование, основанное на документальных событиях и вызванных ими эмоциональных переживаниях. Именно поэтому книга будет интересна как любителям литературы, так и историкам, специализирующимся на изучении темы корейских переселенцев.

Человек думающий, несомненно, становится человеком страдающим. Именно на этих свойствах духа – мысли и вызванной ею внутренней боли – строится всё дневниковое повествование Лю Си Ука. И читатели книги, погрузившиеся в пространство искусно сотканной картины из воспоминаний прошлого и историй настоящего, становятся соучастниками происходящей трагедии – бесконечно глубокого горя оторванного от родных мест корейского народа.

Е.А. Иконникова,
профессор Сахалинского государственного университета, член Российского географического общества

*

Когда я назвал вступление «Предисловием», мне стало как-то стыдно и в то же время неловко. Однако имеет ли моё сочинение такое значение, чтобы предварить его вводным словом – это второй вопрос. Ко мне приходит мысль, что произведение без предисловия схоже с автомобилем без фары. Но это не значит, что моё вступление должно сыграть роль фары. Я верю, что оно окажется тем текстом, который нужно обязательно прочесть, прежде чем углубиться в содержание. Этот дневник записан во время моего пребывания поваром в сенозаготовительной бригаде Лим Дон Хва Красногорского[1] леспромхоза с 1 по 15 сентября 1957 года. Хочу предупредить, что запись, названная «Полмесяца на полевом стане», сделана не для кого-то и не для того, чтобы через этот очерк сохранить в памяти читателя надолго моё нынешнее душевное состояние. Просто моя кисть запечатлела то, что пожелала моя душа. Поэтому моё произведение не содержит определённой системы и записано сумбурно. Так как оно не является тематической статьёй, то, естественно, не обладает системой; не будучи очерком, не содержит какого-либо анализа событий. Эти заметки писались ежедневно в течение пятнадцати дней, потому и поток моих чувств выражен отрывочно. Это является не зависимым от меня законом очерка, и, когда я закончил запись, то обнаружил, что в ней нет ни блеска, ни логики, да и поток чувств то сумасшедше стремителен, то слишком тих. Поэтому, будучи благородной, как понятие «родины», «любви к соотечественникам» или «патриотизма», жизнь этого самого текста, который имеет слишком серьёзный предмет описания, непонятный для такого малограмотного человека, как я, лишилась льющегося блеска, стройной логики, и течение эмоций отражено как попало. Я сознаю, что я не добился абсолютного успеха. Одним словом, получилось так, как будто на превосходное тело натянули лохмотья, да и походка вышла хромая. Поэтому, если кому-нибудь попадутся на глаза эти заметки, то уж не обессудьте. «Полмесяца на полевом стане» не является деловой записью случайного повара полевого стана, проводящего однообразную жизнь. Мне захотелось рассказать о перемене душевного состояния, когда я вначале не мог выдержать тяжести поварского труда, падая и поднимаясь в меняющейся обстановке, но кисть, словно живой невзнузданный конь, ускакала сама по своей воле. Однако в ней отразилась нескрываемая моя душа. Если что-то не так выразил, то это от моих недостаточных знаний, но это ни в коем случае не является ошибкой. Об этом я могу с уверенностью заявить перед кем угодно: что если со мной не случится психическая болезнь, то, сколько бы ни прошло времени, моя душа не изменится. Поэтому я ещё раз убедительно прошу обратить на это внимание.

Лю Чхун Ге, Сахалин, г. Красногорск, 16 сентября 1957 года

*

1 сентября

Сегодня по-настоящему началась столь ожидаемая полевая работа. Не знаю, кто первым придумал выражение: «Кормление – великое служение», но, наверное, и бесконечная радость чтения, и бьющаяся ключом жажда знаний в реальности перед жизнью бессильна.

Когда я был учителем, моя работа тоже начиналась с этого дня. Хотя сегодня такое же 1 сентября, как и все другие, но этот день двухгодичной давности, когда я начинал учительский год, и нынешний отличаются друг от друга, как небо и земля. В то время, независимо от того, есть ли у меня квалификация или нет, но я был учителем. А сейчас я просто повар полевого стана. В то время я был вполне самодоволен, когда родители учеников приветствовали меня словами: «Уважаемый учитель, очень вас просим!», а сейчас должен с радостью подчиняться основанному на дружеском расположении приказу: «Сено-то мы будем косить, а вы уж варите кашу». Тогда я давал знания, а сейчас – учусь трудиться. По какой причине я был вынужден пройти столь длинный путь? Не тратя много слов, должен объяснить, что мне пришлось подчиниться судьбе. Отец четверых детей, я не мог содержать семью на 900 иен[2] в месяц, к тому же, имея заболевание лёгких, не мог заниматься тяжёлым трудом, таким как шахтёрский или плотнический. Поэтому в конце поиска той работы, которую позволял слабый мой организм и которая давала возможность содержать семью, я добрёл до положения повара полевого стана.

Как бы то ни было, косари стана – это работники труда, слишком далёкие от учеников, которые, слушая объяснения учителя, упорно изучают «рыболовство Охотского моря», «географию Северного Ледовитого океана», «захват Москвы Наполеоном», «заслугу Петра I» или исследуют «защитный цвет насекомых и слабых животных», «деление амёбы», «систему организации клеток» или разбираются в «разложении на множители» алгебры, склонение падежей имён существительных и числительных.

Есть среди них и те, которые, завернув свой идеал в фантастическую оболочку, стремятся к ослепительному будущему, есть и те, у которых организм до костей отравлен спиртом или наркотиком, но в глубине души не теряющие смутную надежду на выздоровление, а есть и сорокалетний холостяк, мечтающий создать семью. В нашем отряде можно заметить средних лет мужчину, который, только став отцом, стал ощущать прелесть жизни, и старика, погружённого в светлую печаль из-за воспоминания о прошлом. А вот беззубый гуляка, что сидит, прикрыв глаза, и с хихиканьем смакует, гордо, словно орденом, свои победы над женщинами. Находится среди нас и добрый старик, которого не покидают беспокойные мысли о том, как найти заботливому сыну хорошую жену и как помочь дочери, страдающей от мужа-хулигана. Словом, это не те ученики, что внимательно слушают объяснения учителя, чтобы не получить «двойку», а люди, прошедшие огонь, воду и медные трубы. Другими словами, наш отряд – это место, где собрались разные люди, идущие в жизни разными путями, и я сам, если меня сравнивать с двухгодичной давностью, повернулся на 90 градусов.

В отряде есть мой самый близкий товарищ Ким Чхон Тхэк, бывший первоклассный артист сахалинского корейского театра. Конечно, дружба устанавливается пониманием, и мы именно сдружились взаимным пониманием. В мире, где используют другого человека для того, чтобы себя выразить, себя пропагандировать и самоутвердиться, человек – это не что-то особенное, а жизнь, можно сказать, всего лишь старание проявить себя. Нет более радостного события, чем встретить понимающего тебя человека! У нас с ним есть нечто объединяющее; не знаю, как в будущем, но в настоящее время мы идём по своего рода пути падения.

То, что я, мечтавший стать пусть не великим писателем, а хотя бы известным, оказался на месте повара в полевом стане, и он, который хотел стать если не мировым киноартистом, то известным актёром в Корее, сейчас косит сено, является подтверждением сказанному.

На этой земле вдали от Кореи для нас, не знающих русского языка, у которых из-за жизненных невзгод совершенно не было возможности о чём-то даже размышлять, на какое-то время падение было делом неизбежным.

Наша палатка совершенно не приспособлена для жизни: без единой двери, и крыша наполовину не прикрыта. На оставшейся брезентовой крыше столько дырок, что когда с неба сыплет мелкий дождь, внутрь палатки падают крупные капли. На бугристом бревенчатом полу лежит, набитый грубой соломой, матрац, на котором мы спим. Когда тусклый огонь керосиновой лампы колеблется от задуваемого горного ветерка, а ночную тишину нарушает только журчание ручья, сквозь двойное одеяло до самых костей проникает студёный осенний воздух. Зуб на зуб не попадает, нос посинел, и я, укрывшись с головой, весь съёжившись, как креветка, призывая сон, ворочаюсь на жёсткой постели.

2 сентября

Закончив завтракать, все отправились по рабочим местам, взяв с собой еду и посуду для обеда. В стане было 14 человек, из них 9 – корейцы, остальные – русские. Все они добрые и простые, без угрызений совести люди, и если у них есть недостатки, то это то, что они все любители выпить. Людей, которые растят детей, приобретают радиоприёмники, швейные машинки, готовясь к зиме, разрабатывают поле для посадки бэчху[3], любимая жена вялит камбалу, с удовольствием наблюдают за ловлей креветок на берегу моря, имеют единственную одёжку и до одури пьют водку, когда у них появляются деньги, а когда не на что пить, то вынуждены наниматься на такую работу и валяться в грязной палатке, наверное, называют «величайшими дураками». Да, и в самом деле. По-северокорейски – «моджори»[4], по-сеульски – «бабо»[5], в Южной Корее применяют слова «сукмэк»[6] или «чхончхи»[7]. Но они все достоверно не обладают уважительным смыслом. Однако если поразмыслить, то разве все они суть не из одного ряда понятий?

В действительности, если подумать, то тот человек, который своим умом зарабатывает деньги, является умным и хорошим, а тот, который трудится без радости и надежды, заработав, тратит на еду и водку, и есть «дурак». Ну, а нищим мы считаем того, кто просит милостыню у имущих, отбирающего деньги у отказавшего ему богача мы относим к категории воров.

Поэтому у каждого из них есть и недостатки, и достоинства. Эти люди, которых называют дураками, хоть их и обманывают и они подвергаются опасностям и испытывают трудности, не умеют беззастенчиво использовать чужой труд ради собственной выгоды и поэтому они являются самыми хорошими и добрыми людьми.

Правда, можно ли считать правильными их мысли, что родина, достигнув состояния культурного хаоса, стала адом кромешным из-за критериев правоты другой нации, или считают за лучшее пить спирт для дезинфекции или пиво со вкусом конской мочи, чем беспокоиться, как живут в далёкой Корее родители, братья и сестры? Как их, не имеющих ни жены, которую с любовью зовут «дорогая!», ни детей, которые с криком «папа!» обнимают его, вообще обделены простым человеческим счастьем, надеждой и радостью, можно так жестоко винить за то, что они пьют водку для подавления мучительного чувства?

Трудящиеся Советского Союза могут жить счастливо, если они будут работать! Эти слова для части корейцев, проживающих на Сахалине, являются всего лишь абстрактным термином, не отражающим действительного положения дел. Наверное, нет более жалких людей, чем двадцать пять тысяч корейских рабочих (холостяков) от 32 до 45-46 лет.

Половое влечение занимает второе место после аппетита в человеческом инстинкте. Несмотря на это, вряд ли найдётся человек, не индийский Будда, живший 2500 лет назад, который будет доволен аскетизмом, умерщвляющим человеческие инстинкты. Удовлетворение, основанное на животном инстинкте, тоже есть удовлетворение, но покой и отдых человек не может получить вне семьи. Семья физически и духовно непосредственно связана с человеческой жизнью, и если существует жизнь без семьи, то она похожа на продырявленную бесцветную доску.

С появлением человечества в древние времена мужчины и женщины образовывали семьи, рожали и растили детей, и сама история является записью этих событий. Следовательно, создание семьи есть обязанность человека. Среди тех, кто приехал по вербовке, уходя от бедности на родине, или по насильственной мобилизации, очень мало семейных, большинство составляют холостяки. Значительная нехватка женщин породила в сахалинской корейской общине странное положение, а именно: мораль и нравственность постепенно стали приходить в упадок. В газетах или на публичных лекциях периодически обращалось внимание на такие факты, как родители специально рожают много девочек и отдают в другие семьи, или за десятки тысяч иен продают дочерей, или как матери четырёх-пятерых детей, бросив их, сбегали с другими мужчинами. Однако это не более чем поверхностный взгляд и не решает проблему недостатка женщин. Как осуждать бобыля, который, укрывшись одеялом, коротает бессонную ночь, а дни проводит в тяжких вздохах, и потом женится на семикласснице! Или как можно огульно порицать естественное желание человека создать семью, пусть даже если он вынужден будет взять на себя расходы на свадьбу ценою в двадцать тысяч иен, лишь бы ему отдали дочь! У обличающих их репортёров или начальников пропагандистских отделов есть жёны и дети, на государственную заработную плату они могли создать семью – райское место. Поэтому так легко они высказывают слова осуждения. Но если у них отнять семью и даже надежду когда-нибудь её заиметь, то смогут ли они так легко написать слова порицания? Несомненно, у них возникнут вопросы.

Во всяком случае, десятки лет холостяцкой жизни не дали возможности думать об этикете или о чести, и даже голос совести у них постепенно ослабел. Появляется привычка жить как попало, в результате чего становятся частыми случаи алкоголизма, наркомании, самоубийства и умопомешательства.

Были случаи попадания в психбольницу молодых людей, которые через неделю после свадьбы, даже не испытав прелестей любви, были отправлены под насильственную мобилизацию и, через десять лет не выдержав одиночества, лишались разума. Вот человек в избушке под соломенной крышей, оставив троих детей и жену, приехал на заработки, но в течение пятнадцати лет не смог вернуться на родину и от тоски тронулся умом. Если человек умер, то с этим можно смириться. Если был вынужден жениться на другой женщине, то мог со временем забыть прошлое, так как памяти противостоит апатия. Попасть в психбольницу, ни то и ни другое, и как мы можем осуждать слабые черепно-мозговые нервы за это? Хорошо, что на свете нет бога. Если бы, как в древних сказках, существовал всемогущий бог, я днём и ночью молил бы его дать таким людям семью, обрести счастье и надежду.

Повар на полевом стане не так сильно занят. Заготовив дрова, два или три раза должен приготовить еду. Не так-то легко приготовить пищу для 14 человек, имея одну кастрюлю, две чашки для рисовой каши и семь ложек. В пять часов вечера – приготовление ужина. В единственной кастрюле сначала надо сварить кашу, переложить её в другую посуду, и затем надо приготовить суп. Кухонная плита представляет собой обложенную камнями яму в земле, и поэтому дым от неё поднимается вверх, словно перевёрнутый каркас зонта без тканевой основы сквозь танцующие на ветру листья берёзы. В кастрюлю бросаю жирную китайскую свиную тушёнку, которая распространяет окрест вкусный аромат, затем туда кладу ломкие сухие палочки куксу[8] и заливаю всё это водой из ближайшего ручья. Потом сажусь на бережок ручейка и, глядя безотрывно на бесконечное течение воды, что существовала многие тысячелетия назад и будет жить и десять тысяч лет после нас, жду косарей.

После ужина на прозрачном, словно кристалл воздухе под мерцающими бесчисленными звёздами Млечного Пути я захожу в палатку, где в слабом свете керосиновой лампы все сидят и весело смеются. Наверное, Чхон Тхэк рассказывает о странной безответной любви прекрасной девушки. В глухом лесу в десятках километров от городских улиц, там, где лёжа можно наблюдать звёзды, в грязной непривлекательной палатке, в чисто мужской компании рассказ о любви создаёт не совсем подходящую мирную атмосферу и вызывает смех у многочисленных мужчин. Этот смех на время позволяет им забыть тяготы жизни.

В десять часов вечера, точно так же как вчера, ложусь в сырую от влаги постель и чувствуя пронизывающий до костей холод, подтянув колени до подбородка и с головой накрывшись одеялом, стараюсь уснуть.

3 сентября

И сегодня все ушли в поле, захватив с собой еду для обеда. Всегда, когда косари берут с собой обед, для меня наступает свободное до заготовки дров время. В это время я могу размышлять и рассуждать о том, о сём. Несколько дней назад я так продрог, что мои слабые лёгкие не выдержали. Мой хронический бронхит обострился, и я простудился. Меня душил сильный кашель, но, к счастью, температура не поднималась, и я мог двигаться.

Окно… Хотя на самом деле это всего лишь проём. Сижу на бревне смотрю наружу сквозь это отверстие и вижу за ручьём, как танцуют на слабом ветру своими листьями ольха, ива, берёза и другие лиственные деревья. В тихом уединении, нарушаемом лишь изредка журчанием ручья и пением незнакомой лесной птички, бездумным взглядом гляжу за окно и, незаметно для себя, погружаюсь в мысли о далёкой родине, о которой я давно приказал себе не думать.

Отказ или отречение – слова, по сути, не вызывающие положительные эмоции. Воспоминание само по себе – вещь неплохая. Формальное использование памяти называют привычкой, а система привычек составляет обычаи. Преобразование памяти представляет воспоминание, а оно временами вызывает приятные мысли.

Родина – это Корея, провинция Северная Кёнсан, уезд Ысон, волость Даммиль, район Согам, село Госиль. Там я родился и провёл детские годы. Я не знаю, кто дал селу такое название (в документах по истории не приходилось искать; в селе находилось не более ста дворов).

Спереди течёт приток Нактонгана Виган, а сзади возвышается невысокая гора Больмвебон (Бонмёбон). Существует легенда о том, что во время Имджинской войны[9] на горе Пхальгонсан шло жестокое сражение с японскими оккупантами, и в течение недели воды Вигана окрашивались кровью павших воинов. На самом деле Виган был скорее ручьём, чем рекой, но в моем детстве представлялся самой большой рекой в мире.

За рекой лежало поле в сотни чонбо[10], которое пересекала белая дорога длиной в 5 ли (около 2 км). По обе стороны этой прямой дороги стояли, словно подстриженные девушки одинакового роста, белые тополя, похожие на теннисные ракетки. Они стояли через каждые пять метров и в летнюю жару давали тень уставшим крестьянам, которые пололи сорняки на поле. Я родился у этой дороги и вырос на ней. Поэтому, когда вспоминаю родину, то всплывает в памяти эта дорога, а она напоминает мне моих друзей детства.

Ди Ён Сик был старше меня на два года, но мы учились в одном классе начальной школы. Я был тогда парнем, которого дразнили «модником в европейском костюме», так как я появлялся в школе в костюме «Гогура» или «Симофури». Летом надевал одну короткую рубашку, а зимой на чогори[11] и баджи[12], завязанные жёлто-зелёной завязкой, надевал чёрный хлопчатобумажный суконный халат. Приторочив сбоку платок с книгами, я вместе с Ён Сик всегда по этой дороге ходил в школу. Если он приходил раньше, то ждал меня на этой дороге, а если я, то поджидал его. Обедом мы делились, а если вдруг один из нас ввязывался в драку, то другой всегда вступался за друга.

После окончания начальной школы холодная реальность разбила навек наши такие близкие отношения. Благодаря помощи дяди я смог поступить в частую среднюю школу, а мой друг должен был помогать отцу в крестьянском хозяйстве.

Прошло много лет. В то время, когда в селе высаживали рассаду риса, известный драчун, японский полицейский Ким, побил дубинкой отца Ён Сика из-за того, что тот неаккуратно сажал рассаду, так, что отец моего друга стал калекой. Тогда никто не осмеливался не то что дать отпор обидчику, но и жаловаться на такого могущественного полицейского. Напротив, даже став хромым калекой, плача и набрав в рот «горчичный суп», отец должен был просить у него прощения: «Ваше благородие! Я виноват, простите!». Увидев это, Ён Сик стиснул зубы в бессильном гневе и твёрдо решил стать полицейским, чтобы отомстить обидчику за отца. Но такая полной горечи решимость в конце концов не осуществилась из-за преследования местных полицейских и завершилась тем, что юношу отправили в глухую маньчжурскую деревню полицейским. Разве это не прискорбно!

«Глядя на снежные вершины Маньчжурских гор, я вспоминаю отца, который страдает от ран и недоедания. Чувствую, что работа полицейским не по моему характеру, да и не для порядочного человека…»

До сих пор помню, что когда-то я получил такое письмо от Ён Сика. Да, точно. Такая должность полицейского, когда нужно безжалостно относиться к людям, не для чистосердечного и простодушного парня, как Ён Сик. Тем более, когда ты сам должен предавать соотечественников.

И точно. На следующее лето, исключённый из полиции, находившийся в течение четырёх месяцев под следствием из-за идеологических вопросов, Ён Сик вернулся на «дорогу в 5 ли» на носилках. В приграничной Маньчжурии, естественно, было много идеологов всякого толка. Хотя он не обладал твёрдыми идейными убеждениями, но никогда не отходил от незыблемого национального сознания, и только поддавшись порыву, стал полицейским. Будучи по натуре человеком добрым, наверняка он осуждал предвзятую национальную политику японцев и помогал семьям идеологов, которые находились в затруднительном положении.

Вероятно, когда Ён Сик вернулся на «дорогу в 5 ли», полицейский, покалечивший его отца, не только получал чиновничью пенсию, но и стал самым богатым человеком в селе. А Ён Сик, который хотел ему отомстить, заработал в тюремной камере туберкулёз и вернулся домой больным.

Сидя на носилках, задыхаясь, с бледным, без кровинки, лицом, покрытым потом, смотрел он на побеленный покрытый, круглой черепицей дом полицейского и до боли кусал губы.

Через несколько дней, когда лягушки шумно квакали и шёл жалкий дождь, у Ён Сика из-за сильного кровохарканья закружилась голова и посинело лицо. Затаив навечно горечь, он отошёл в мир иной. На кладбище появилась новая могила, и отец горько плакал, но единственного сына не мог вернуть. А из списка моих друзей было навечно вычеркнуто имя Ён Сика.

В то время, когда Ён Сик больной вернулся на родину и затем умер, я находился в Чхонджине, ничего этого не знал и, естественно, с ним не встречался. Вернувшись на следующий год, я узнал об этих печальных событиях и посетил его могилу. Среди множества могил небольшой и немаленький безымянный холмик оброс неизвестными сорняками. Глотая подступающий к горлу комок, больно кусая губы, я медленно один за другим стал вырывать сорняки. Слёзы мои падали на могилу, но безвинно погибший Ён Сик никогда не узнает об этом.

Подумать, сколько молодых жизней стало жертвой бесчеловечных политических ущемлений и обстоятельств, как Ён Сик! Ах! Может, и в этот момент на моей родине случилась подобная трагедия? Родная белая «дорога в 5 ли»! Для кого ты появилась, если у тебя нет силы предотвратить такую трагедию? Не дай бог, чтобы на моей родине, рождённой для счастья, появилась вторая, третья жертва, подобная Ён Сику!

4 сентября

Все ушли на работу. Перед палаткой буйно расцвели «карафутские[13] буси»[14]. Ярко-фиолетовые, округлой удлинённой спереди формы лепестки цветка, словно взлетающая бабочка, висят с обеих сторон стебля, так соблазняюще призывают тебя, что хочется сорвать и вдыхать их пьянящий аромат. «Карафутские буси» представляют собой ядовитое растение, которое, если пососать палец, растиравший листья, может убить. Однако пчёлы в поисках мёда залетают в бутончики, и ничего с ними не случается. Густой туман, покрывший землю, словно толстое одеяло, поднялся за вершину гор и растаял без следа. С чистого осеннего неба солнце посылает на землю жаркие лучи.

Как и вчера, присев на брёвнышко, я незаметно стал разматывать клубок воспоминаний. Родина! «Дорога в 5 ли»! И друзья детства, с которыми мы там выросли!

Гым Суни – девочка на два года моложе меня. Такие большущие глаза были у неё, что их прозвали «фарами». Не успев позавтракать, она мчалась к нам домой. Когда мы играли в «семью», она всегда была моей женой, а в жаркий летний день, когда мы ходили искать прохладное место для сна, весь день она брела за мной, набрав охапку душистого сена.

Если дома готовили вкусную еду, то я обязательно прятал её в карман для Гым Суни, и она тоже всегда делилась со мной, пусть даже это была невкусная ячменная лепёшка. С ранней весны, когда из цветов плели на голову венок, когда поспевали первые летние персики и абрикосы, а после лакомились огурцами и сочным арбузом, и тогда, когда наслаждались вкусом поспевающего каштана из нашего – скорее не сада, а с деревьев, растущих на приусадебном участке – меня сопровождала, как тень, Гым Суни.

Однажды я залез на чужой огород за арахисом. Гым Суни стала на страже. Когда начал копать, появился хозяин, мне пришлось уносить ноги оттуда, поэтому я угодил в заросли репейников. У Гым Суни не было сил вызволить меня, и она громко заплакала. А я, как настоящий мужчина, отругал её за это. Своими маленькими ручонками Гым Суни, хныча, стала выдирать из правой моей руки бесчисленное множество впившихся в кожу колючек и потом, разорвав чхима[15], полученной ленточкой перевязала мои кровоточащие раны.

Как-то, увидев свадебную церемонию старших братьев, мы решили поиграть в свою свадьбу. Во дворе дома мы воткнули в жернова ветки бамбука и сосны, украсили их украденными из маминой шкатулки красными и синими нитями. Я как жених, а Гым Суни как невеста стали друг против друга и начали проводить церемонию. В это время моя мама обнаружила пропажу бережно хранящихся для свадьбы старшей сестры драгоценных нитей и больно отхлестала меня по щекам. А когда Гым Суни упала с каштанового дерева, я стоял у ворот её дома до поздней ночи, беспокоясь за её жизнь, пока меня не прогнал запоздало возвратившийся с попойки её отец.

Наша такая неразрывная в безмятежном детстве пара стала постепенно давать трещину. Это случилось, когда я поступил в первый класс начальной школы. Я подарил ей собственноручно нарисованный цветным карандашом рисунок, и она, как зайчонок, запрыгала от радости. Но одноклассники стали насмехаться надо мной за дружбу с девчонкой, и я её ударил, запретил ей приходить ко мне. Отвергнутая Гым Суни заплакала навзрыд, я тоже заплакал от того, что нанёс ей незаслуженную обиду.

Через несколько лет, когда я ходил в среднюю школу и приехал на каникулы домой, пятнадцатилетняя Гым Суни стала уже взрослой девушкой. В праздник Тано[16] она помыла голову настойкой корня гирчевника[17], и её волосы блестели и источали аромат, она выглядела ещё прекрасней. Однако это было время, когда в провинции Южная Кёнсан строго соблюдали древнее правило, по которому «девочки и мальчики после семи лет не могут находиться вместе». Поэтому мы не то что поговорить, а и даже повидаться не смогли. Но наше столь долгое чувство не могло смириться с разлукой, и, не выдержав печали, мы тайком от чужих глаз всего два раза встретились ночью, и то только через забор из колючих кустарников. Я ей подарил баночку «Уденаванисинк крема»[18], купленную на сэкономленные деньги, а она мне –  красный шёлковый носовой платочек. Несмотря на то, что в детские годы мы были так близки, мы от смущения покраснели и не смогли переброситься ни одним словом. Вежливая и послушная Гым Суни с необыкновенными блестящими глазами с годами стала ещё красивее. Но из-за нагрянувшей депрессии наступили тяжёлые времена, и её отец, который работал каменщиком, чтобы прокормить восьмерых детей, залез в долги. Не найдя других возможностей расплатиться с долгами, отец продал Гым Суни в питейный дом за 260 иен. Вот так ради семьи Гым Суни, как не успевший распуститься бутон, была брошена в грязь. От того, что Гым Суни принесла себя в жертву, её семья не стала навечно счастливой. И то, чтобы поддержать семью из девяти человек всего лишь на один короткий год, она пожертвовала собственной жизнью.

Не предполагая, куда повернёт будущая её судьба, Гым Суни, словно тоненький стебелёк полевой хризантемы, хлестаемый всеми ветрами и ливнями, дрожа от ужаса и печали, вытирая слезы ленточкой от чогори, ушла по нашей «дороге в 5 ли» вслед за незнакомцем. Тот мужик обещал ничего не заставлять делать Гым Суни в питейном доме, кроме мелких поручений. Хозяин заведения был, как чёрт, жаден до денег, при появлении на свет оставил совесть в утробе матери, ради выгоды готов был продать и собственную жену, которая родила ему детей. Скорее поверишь тому, что с неба райские персики упадут, чем его обещаниям! Вот такой человек был хозяин.

Прошло несколько лет, и я вернулся домой из Сеула. Без мужа, одна с ребёнком, больная, с жёлтым одутловатым лицом, Гым Суни тоже вернулась домой по «дороге в 5 ли». В потухших глазах её не было не только прежнего блеска, но и не осталось ни упрёка, ни печали, ни проклятия, ни раскаяния. Ничего!

Однажды в осеннюю пору, когда каштаны созревали, я пошёл к дому её матери. В темной комнате, где в углу стояла впитавшая всю мамины тяготы жизни прялка, лежала Гым Суни и кормила малыша грудью. Когда она увидела меня, на лице у неё появилась ангельская улыбка. Но в следующий миг она отвернулась от меня, без вины виноватая, не смея глядеть мне в глаза. Я почувствовал, как комок подступает к горлу. Слегка одутловатое, но все ещё привлекательное лицо, на лбу словно отпечаталась пантографическая хронология её выцветшей жизни, а на щеках будто была нарисована жанровая картина. Когда из безвольно опущенных её глаз полились слезы, я ушёл прочь, не выронив ни единого слова. Возмужавший с тех безмятежных времён, я не хотел показать ей свои слёзы. На её губах, естественно, запечатлены названия тех вин, что она наливала мужикам, а на чистом теле остались следы оскорблений, которыми безобразно замарали её сотни людей, потерявших человеческий облик.

В пору, когда жители села занимались уборкой урожая, Гым Суни завершила свои беспросветные дни. Местный лекарь определил, что у неё сифилическая желтуха, а деревенские жители направили покойнице вместо жертвенной пищи одни насмешки и презрение. Однако это не было виной ни самой Гым Суни, ни её отца, это вина того общества, которое словно было заражено нарывающейся опухолью. Гым Суни не пожертвовала собой ради семьи, а пострадала от прогнившего общества. Когда её отец, придавленный бедностью и обществом, без слёз понёс гроб с её телом мимо меня, я пошёл следом, вытирая слёзы и думая, когда же прорвётся наружу та опухоль.

Родина «дорога в 5 ли»! Ты же, в самом деле, находишься в Корее, ты же рождена для Кореи! Пусть больше у тебя не возникнет такая печальная история! Стань дорогой, по которой шагает прямо корейский человек!

5 сентября

Вскоре после выхода косарей на поле на мотоцикле появился бригадир Лим Дон Хва. Может быть, из-за молодости он вёл себя непочтительно по отношению к старшим, но, не замечая осуждающих взглядов рабочих, прыгал по камням ручья с удочкой в руках. Не вследствие того, что каждый должен соблюдать как железный закон одно из наставлений Мэнцзы «Тяньююсо»[19], а из-за того, что всякий кореец гордится тем, что он уважает то положение, которое он занимает в обществе, я считаю, что Дон Хва был лишён этого чувства. То ли виновато семейное воспитание, то ли он оказался под дурным влиянием своего времени? Или это проявление его собственной индивидуальности? К Дон Хва можно применить слово «невоспитанный». Это слово могут высказать ему отец, муж старшей сестры или, вообще, люди старшего возраста. Однако к чему тут рассуждать – у каждого человека есть достоинства и недостатки …

Сидя на берегу речки и глядя на рощу лиственниц на той стороне, я снова погрузился в воспоминания. В памяти всплыла родная сторона – белая «дорога в 5 ли» и друзья, что там вместе росли.

Тян ***… . Он был всего на год старше меня, но на редкость способный. За 6 лет учёбы в начальной школе он ни разу не уступил первенство никому из 80 учеников. На его смуглом лице светились энергией глаза. Хотя он был невысокого роста, дети всегда подчинялись его указаниям как старосты. Много раз я пытался оспорить его лидерство, но как ни старался, был всегда на вторых-третьих ролях. Чем мы становились старше, тем больше укрепились его способности. Этому восхищались не только мы, но и наши учителя. Его отец был крестьянином-арендатором и как ни старался, он не смог накопить денег, чтобы отправить своего сына в среднюю школу. Так, к великому сожалению, было суждено пропасть втуне его выдающимся способностям. По рекомендации директора школы он закончил курсы работников связи и устроился на работу в почтовое отделение. К этому времени его отец лишился вола и свиньи стоимостью в 45 иен, имел 80 иен долга ростовщику с сорока процентами годовой ставки. Это он не мог выплатить. На работе он выстукивал телеграфным ключом «• • — •             •», а дома ждала его самая красивая в деревне жена. Был он бесконечно доволен и счастлив.

Мы с ним очень интересно проводили время. В пору, когда пчёлы вились над цветами хурмы, мы срывали эти цветы, нанизывали на нитку и такую гирлянду вешали на шею, как чётки, а зимой на льду играли в «пхэнгичхиги»[20] так азартно, что иногда дело доходило до драк. Готовясь к экзаменам, ночи напролёт ели пареный арахис, который нам давали целый котёл, предупредив, что нельзя его жарить, так как он вызывал понос. Заглатывая горячий печёный на углях сладкий батат, мы рассказывали друг другу о Наполеоне или Линкольне, делились мечтой стать, подобно Эдисону, изобретателями. После его женитьбы мы сидели на подстилке под хурмой, сквозь листву которой пробивался лунный свет, и с наслаждением пили макколли[21] и пели шотландские народные песни, колыбельную Шуберта или заунывную песню волжских бурлаков. Но он должен был заработать деньги для погашения долга, который он занял, чтобы стать работником почтового управления с месячной зарплатой в 80 иен и для выплаты процентов долга, в который влез, чтобы справить свадьбу. К тому же вскоре его мать умерла после продолжительной болезни брюшным тифом. В следующем году семья Тяна купила вола, и поэтому их долг составил 150 иен. В то время арендой земли слишком трудно было прокормиться семье в восемь душ, и не было никакой возможности выплатить долги. К 150 иенам долга надо прибавить сорок процентов годового, что составляло 60 иен. Но его зарплаты едва хватало на пропитание и одежду, к тому же в тот год случился страшный неурожай и, чтобы справить трёхлетний траур по матери, он должен был занять ещё денег. В конце концов, его долг ростовщику, «уважаемому» господину Хвану, превысил 300 иен. Когда его имущество было описано, опасаясь, что его пятерым братьям угрожает голодная смерть, он изъял на почте 100 иен казённых денег, и с того дня он был обвинён в казнокрадстве и заключён в тюрьму. Убитый горем, его отец продал вола и дом, земельный участок, и через месяц выплатил долги. Дело было закрыто. Но было уже слишком поздно.

Когда я через несколько лет приехал из Сеула в родную деревню навестить родных, то узнал печальную новость. Его жена – первая красавица села – сбежала с волостным секретарём, который благоухал дорогими духами и жевал индан[22]. Все эти беды доконали беднягу, и он тронулся умом. То, нахлобучив на голову кат[23] отца, под хурмой проводил обряд поминовения, то, держа кухонный нож как меч, мчался по «дороге в 5 ли», изображая сцену из ковбойского фильма. Став посредине дороги, не уступая дорогу ни машине, ни телеге, писал на земле какие-то непонятные английские слова, иногда, шатаясь по дороге, звал сбежавшую жену и горько плакал. Кто довёл его до сумасшествия? Бросившая его жена? Измученная его душа? Нет, ни то, ни другое. Тот, кто, не дав даже пустить росток, стёр в пыль его, гения своего времени, что хотел расти как бамбук, был не что иное, как тогдашний общественный строй. Разве Тян не является жертвой существовавшего тогда социального неравенства?

Изобличавший всегда богача как вора, он накинулся на меня с палкой и прогнал за ворота, когда я пришёл навестить его. Я был одет в костюм и он, видимо, принял меня за франта, уведшего его жену, или богача. Вытирая слёзы, я ушёл прочь. Я плакал не из-за боли от его палочных ударов, не из-за чувства гнева за нанесённое оскорбление. Это было чувство, поднимающееся из самых глубин моей души.

Через несколько дней, когда он пытался поджечь дом ростовщика Хвана, полиция схватила его и, посчитав опасным, бросила в тёмную комнату, предварительно крепко привязав колени к бревну конопляной верёвкой, чтобы он не смог сбежать. Лишившись последних капель любви, он звал свою сбежавшую порочную жену и горько плакал. В тёмной комнате, весь перевитый верёвкой так, что ни встать, ни вытянуть ноги, как вол или свинья, вынужденный ходить под себя, он, гений своего времени, ни разу не уступивший в течение шести лет своего лидерства никому из восьмидесяти детей, покинул этот мир. Но его смерть никто не оплакивал. Десятки, сотни людей, и даже родители в один голос вторили: «Хорошо, что умер!» Что может быть горестнее, чем такая смерть?! Это его судьба? Да, можно сказать, злой рок! Когда ты понимаешь, что какая-то неведомая сила управляет тобой, то мы это называем судьбой. Но уж, если мы хотим применить это слово, то должны сказать, что у Тяна ** была злая горькая судьба.

Родина! «Дорога в 5 ли», что простёрлась по зелёному полю! Говорят, что колесо истории катится только вперёд. Для кого-то ты цивилизация, но почему ты так равнодушна к другим?

Родина! «Дорога в 5 ли»! Слёзы, которые пролили бы в других странах за сотни лет, мы пролили за 20-30 лет. Будь же теперь дорогой, по которой кореец прошагает с улыбкой!

6 сентября

На Сахалин, часть советской территории, расположенную на 50° северной широты, наконец, пришла осень. На полях и в лесах трава и листья деревьев пожелтели. Была ранняя осень, и поэтому днём солнце ещё жарко грело, но по ночам холод пронизывал до костей. Мне повезло, что Чхон Тхэк уехал домой справлять поминки по родителям, и я забрал себе его два одеяла и последние две ночи проспал под четырьмя одеялами с комфортом. Когда все косари ушли на поле, я вновь сел на брёвнышко и погрузился в воспоминания.

Старик Чхи Су.

На прямой, как линейка, «дороге в 5 ли», в тени под раскидистым деревом, клацая огромными ножницами, торговал ётом[24] старик Чхи Су. Когда торговля шла бойко, то радостный призыв: «Покупайте тыквенный ёт из Чхунчхондо!», «Вот сладкий канвондоский ёт из плодов ююбы!» разносился по всей округе, словно победная музыка. Но когда к нему никто не подходил, он, горестно вздыхая, глядел на облака на северном небосклоне, развязывал и завязывал тесёмки табачного кисета и молча курил. Его сын с семи лет в течение двадцати лет был батраком в чужом доме, но жизнь не только не улучшилась, а наоборот, становилась всё хуже и хуже. Мужчина с трудом выплачивал проценты долга, в который залез, чтобы справить свадьбу. Неграмотный, отдавший молодость батрачеству, но в глубине души обладающий мужским характером, однажды загнал в лягушачью канаву волостного секретаря, бывшего надзирателя за посадкой и уходом за хлопчатником, сажаемого между грядками ячменя. Боясь наказания, он сбежал в Маньчжурию. Более 10 лет от него не было известий. Можно ли выразить словами то душевное состояние старика Чхи Су, когда он глядел на проходящих мимо молодых людей и в одиночестве оплакивал сгинувшего в далёкой чужбине сына. Для одинокого старика, не имеющего вестей от сына и потерявшего невестку, которая, не дождавшись мужа, убежала от него, единственными товарищами были мы – дети, любившие ёт.

Мне так захотелось этот ёт с красно-зелёными полосками, посыпанный ароматными жареными кунжутными семечками и с вкраплениями из кусочков арахиса, что однажды я тайком от матери взял один тве[25] риса, отдал его торговцу сладостями и, купив его, тут же съел. Старик Чхи Су клятвенно обещал не выдавать меня, но он трусливо признался матери. Мама меня так отхлестала по щекам, что от бессильной ненависти к доносчику я заплакал. Но когда я, закончив начальную школу, уезжал в Чхончжин, именно старик Чхи Су донёс мой тяжеленный чемодан до автобусной остановки и со слезами напутствовал: «На этом свете самое главное – деньги. Ради бога, заработай много денег и вернись!» За окном автобуса я видел, как он смотрел на меня с развевающими на ветру седыми, подобно инею, волосами. Когда-то его волосы были с редкой проседью, а когда его сын сгинул в Маньчжурии и невестка сбежала от него, он внезапно постарел и поседел. Он глядел на меня впавшими глазами, полными слёз, дрожащими руками развязывал кисет с табаком, а покрытый седой бородой рот неестественно скривился.

Я не мог глядеть на эту сцену, отвернулся и стёр кулаком навернувшиеся слёзы. Потерявший сына, он любил меня как сына, и я тоже уважал его как отца. Одному – семьдесят, другому – двадцать. Такая разница в годах, но какая-то странная привязанность друг к другу отразилась в наших слезах. Когда автобус тронулся, старик постучал по стеклу и стал умолять меня: «Вернись, вернись обязательно!» Какую душевную боль от мысли о потерянном сыне он перенёс в эту минуту!

Когда через три года я приехал на «дорогу в 5 ли» посетить родные места, мне сказали, что старик Чхи Су умер с именем сына на устах. До последнего мига жизни перед его взором стоял образ сына – широкоплечего, настоящего мужчины; облик невестки, которая с таким уважением относилась к свёкру, когда муж находился рядом; сцена, когда он с внуком на коленях принимал внесённый невесткой столик с ужином, на котором аккуратно были разложены ячменная каша, разнообразные закуски; картина того, как сын крупными узловатыми пальцами легко справлялся с тяжёлым соломенным мешком с рисом. Это были последние воспоминания умирающего старика Чхи Су.

Кто или что безжалостно отняли последнюю надежду у старика Чхи Су? Не будем спрашивать и говорить! Господь предназначил, и не нам вопрошать об этом! На второй день после приезда я пошёл на его могилу, чтобы скосить сорняки, но, увидев пышно расцветшие на холмике цветы форзиции[26], лишь налил стопочку суль[27], дважды поклонился и ушёл оттуда. Я узнал, что от его сына не было никаких вестей. Когда сын убегал отсюда, конечно, была на то веская причина, но как можно за десять лет не найти время хоть раз посетить брошенного одинокого отца? Тогда я был готов своими руками придушить такого бездушного сына, в гневе ругал его последними словами.

Но по прошествии двадцати лет я задаю себе вопрос: а чем я лучше сына старика Чхи Су, который не отозвался на предсмертный отчаянный зов отца? Конечно, сейчас не такое время, когда мы свободно могли ездить куда угодно, между нами стоит железная стена, через которую даже письма не могут пробиться, но и у меня на родине брошены без моей воли семидесятилетние старики. Может быть, и мои родители, как старик Чхи Су, умерли на чужих руках, безнадёжно призывая блудного сына! И этот кто-то, как и я в то время, до глубины души ненавидел меня, ругал меня как бездомного собачонка. Хоть я утешаю себя тем, что у меня обстоятельства совершенно другие, но, в конце концов, результат-то один!

Десять с лишним лет тоски по родине! Между нами – непреодолимая железная стена. Может быть, лучше мне сгинуть с разбитой головой под этой стеной? Нет! Смерть – ничто, ноль! Моё стремление к родине было такое острое, что я сочинил песню «Родину зову»:

Хлестаемая злым ветром,

Юность моя безжалостно увядает.

Сиреневый дым самокрутки

Ночным ветром уносится вдаль.

Над Охотским морем луна,

Не слёзы ли моих далёких родителей!

Недостижимая моя родина!

И сегодня ночного дождя плач: «Здравствуйте!»

Горе доверяю морским волнам.

Дорогие далёкие мои! Примите его на руки!

Мужскую душу закрыв,

Горючими слезами пою песню «Зову Родину»!

Понимаю, что это стихи плаксивого романтизма, но в них отражена моя истинная душа.

«Дорога в 5 ли!» Дорога родины! Видишь ли ты слёзы молодых, что льются в далёкой чужой земле по оставленным на родине родителям, братьям, жёнам и детям, слёзы, орошающие японскую, сахалинскую или другие земли? Горячее желание пройти по тебе в жаркие объятие родины? «Дорога в 5 ли!» Дорога родины! Дорога Кореи! Неужто так трудно стать корейской дорогой, что приведёт их в объятия Кореи? Протянись до нас, чтобы мы, дети Кореи, смогли дотянуться до отчизны!

7 сентября

В 7 часов утра во время завтрака из 84-го участка к нам приехали бухгалтер и кассир. Мы их усадили за стол. Благодаря дипломатическим уловкам Пак Дэ Суна нам удалось получить аванс. Все уехали на шахту, и стан погрузился в отпускную тишину. И получилось так, что в этом грязном и неприветливом стане я остался в полном одиночестве.

Если бы здесь находился Чхон Тхэк, он как-нибудь нашёл бы способ удержать людей, и косари бы вышли в поле. Бригадир Дон Хва редко появлялся в стане и сразу же уезжал обратно. Поэтому некому было следить за работой. Работа без начальника – все равно что футбол без судьи, что урок без учителя.

Знаю, что все мужчины не дураки выпить, а тем более они получили аванс и вряд ли сегодня вечером вернутся обратно, но я, а вдруг они появятся, приготовил ужин. Не знаю, сколько времени прошло, но ночная темень покрыла землю, и на восточном небосклоне начала всплывать полная луна. Кажется, завтра день полнолуния, и диск был с маленькой щербинкой. Через несколько часов она сквозь облака показалась высоко на небе. С прекращением вечернего дождя луна, казалось, светила ярче и добрее. Лунный блеск по-особенному отражался от дождевых капель на листьях деревьев, стрёкот ночных цикад был пронзителен, и тень ночного светила на речном течении разбивалась на миллионы осколков.

Луна! В течение всей истории ты следила за эволюцией живой материи от амёбы до человека. В любое время года строго в определённый час ты всегда с любовью встречаешь нас, и поэтому считать тебя безжизненной планетой, которая временами кипит, а иногда замерзает от лютого мороза, слишком жестоко. Во все века полная луна была неизменной, но 15 августа в Чусок[28] она особенно дружелюбна и вызывает у меня не выразимые словами чувства.

Ночное светило! Полная луна! В древнем Пэкче[29] над рекой Бэкмаган она видела слёзы трёх тысяч бросившихся с обрыва фрейлин[30], в период первых Ханских государств[31] смотрела, как высоко в небо устремляется отблеск света во дворце Абан[32], во времена Древнего Китая радовалась, глядя, как великий воин Чхопхэван и его любимая наложница Умиин, держась за руки, наслаждались лунным сиянием. А великий завоеватель Наполеон восклицал: «Какая прекрасная лунная ночь!»

Великий Гейне умолял луну принести весточку о возлюбленной, а пылкий Байрон, обнимая лунный свет, страстно призывал Родину. И то, что знаменитый композитор Бетховен сочинил прекрасную «Лунную сонату», а наш Ванпхён[33], прогуливаясь по крепостной стене Ханъян[34], распевал песню «Ночь в старинной крепости», было, наверное, навеяно очарованием полной луны. Под сиянием лунного света возникли прекрасные строки из стихотворений «Лунный свет, снег – весь мир бел» и «Горы высоки, ночь глубока, и печаль странника безмерна» Ким Рипа[35], «Над горой серп луны, словно брови красавицы, отражён на речной глади» Ли Тхэ Бэка[36], «Белый голубь летит, летит белый голубь» Хван Нок Ча[37], «Кукушка кукует, азалия расцветает» или «В полночь цветочек одинокий», в такую же лунную ночь. Издревле тысячи поэтов не могли не воспевать луну, тысячи художников не могли не запечатлеть на холсте прекрасный её облик. Луна, полная луна сквозь прозрачный осенний воздух посылает на землю сияние, меняя цвет от белого до голубого!

Наверное, она видела юную парочку, сидящую, как соловушки, рядышком на берегу речки под плакучей ивой и шепчущую друг другу нежные слова, с сочувствием наблюдала за бедной молодой девушкой, которая сидела на берегу речки с распущенными волосами и горько оплакивала неисполненную любовь к юноше, уехавшему в далёкую чужбину и пропавшему без вести.

Наверное, она подслушивала полный надежд разговор молодых супругов, которые в тёмной комнате под сумеречный свет луны за окном ночь напролёт строили планы счастливого будущего, или понимала печаль вдовы, которая под звуки сонного бормотания детей при неярком лунном освещении, тяжко вздыхая, занималась шитьём, чтобы прокормить семью вместо мужа, уехавшего на Карафуто по вербовке и пропавшего без вести.

Наверное, она весело глядела на то, как муж радостной походкой идёт встречать жену из ночной смены и стучит в ворота её работы. Но может, она видела, как на бетонном мосту стоял брошенный женой муж, горько плакал и отчаянно призывал её. Наверное, она видела, как прилежный юноша после работы, несмотря на усталость, сидел за столом и упорно занимался самообразованием, а может, она с презрением наблюдала за пьяницей, валяющимся под чужим забором и громко храпящим на всю округу.

Наверное, она с осуждением смотрела, как жена, воспользовавшись тем, что муж ушёл играть в карты, тайно встречалась под горой с молодым повесой, но возможно, она с одобрением наблюдала за молодой женой, как под тусклой лампой она тщательно гладила зимнее бельё мужа, ушедшего на работу в лес.

Во всяком случае, эта луна во все времена была свидетельницей различных событий, происходящих с человечеством под покровом ночи на земле: благородный поступок и злодеяние, грусть и радость, печаль и страсть, надежда и отречение.

Не сводя глаз от луны, сквозь проникающий холод одиночества я стал разматывать клубок воспоминаний. Несмышлёным ребёнком в лунную ночь я чувствовал неясную душевную тоску и убегал из дому.

«Дорога в 5 ли» в ясную лунную ночь особенно чётко выделялась. Взрослые и дети выходили на берег речки Виган и любовались луной. Мужчины играли в тян[38], устраивали сирым[39] и соревновались в перетягивании каната. А женщины водили хоровод, весело распевая «Квэдина чин-чин носе».

В такую же светлую лунную ночь я расстался навеки с Кимом **, с которым я учился в начальной школе. Это случилось в то время, когда я уже был учеником средней школы и приехал в родное село на каникулы. Из-за бедности мой знакомый не мог продолжить обучение и поступил на службу в волостное управление посыльным. Но он самостоятельно проштудировал курс лекций для средней школы, на проводимых в Сеуле в Генерал-губернаторстве Кореи[40] экзаменах на право получения свидетельства о среднем образовании из двенадцати заданий успешно выполнил шесть. При нормальной сдаче остальной части экзаменов он получил бы среднее образование.

Ночь напролёт он мог читать книгу, раньше меня он погрузился в жизнь и видел изнанку жизни людей, которые, под маской добродетели торгуя правдами и неправдами, делали себе карьеру. Он наблюдал, как эти люди ради корысти не считали зазорным оборвать кровное родство или замечал облик мерзкой жизни, когда часто она заражала чистую незамутнённую кровь.

Таким он был человеком, что шёл по дороге жизни на несколько метров впереди меня, не знавшего в жизни ничего, кроме учёбы. Но он был человеком, всегда бросающим вызов в условиях тогдашних политических ограничений и общественного строя, и не был слабаком или пустозвоном, который свою безнравственность и антипатию сваливает на обстоятельства.

Однажды в жаркую летнюю пору я и Ким поднялись на невысокий холмик Больмвебон за селом, чтобы с высоты насладиться свежим ночным воздухом и полюбоваться дорогой, которая далеко внизу серебрилась в лунном сиянии. Но что-то неясное овеяло наши души, и казалось, что течение речки Вигана, больно ударяясь о камни, громко стонет.

Вдруг Ким сказал:

– Эй, Лю! Я вот сейчас подумал.

– О чём? – машинально спросил я, играя на губной гармошке колыбельную Шуберта.

– Каковы на вкус слёзы?

– ???

От удивления я уставился на Кима. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на луну, его лицо было бело-зелёным, и по щекам текли слёзы, отражая лунный свет. Я ничего не мог ответить и, потеряв дар речи, молча смотрел на него. Для меня, который был младше его на два года и ничего не видел, кроме школьной жизни, найти ответ на такой трудный вопрос было свыше моих сил. Рано потеряв мать и выросший у неласковой мачехи, он чем-то отличался от меня.

– Я пойду.

Он начал спускаться, и за ним грустно следовала его тень, и казалось, он неуверенно шёл по пустоте. Следуя за ним, я не находил слов, чтобы удержать и утешить его.

Через три дня Ким принял большую дозу Кальмодина[41] и, оставив предсмертную записку в два слова: «Жизнь – мистерия», объявив всему свету войну, ушёл в иной мир. Только окончив школу, я начал сталкиваться с подобными проблемами, но ведь поиски жизненной правды скорее философия, чем школьная учёба. А Ким раньше нас испытал на себе то, с чем впоследствии сталкивался каждый молодой кореец.

В то время политические ограничения и общественный строй не могли подсказать молодёжи, сомневающейся во всём на свете и раздираемой противоречиями, выход из положения.

Японская колониальная политика, слишком могущественное лицо общества, вырастила у корейской молодёжи чрезмерную пассивность, вооружила унылым самокопанием и отказом от всего. Поэтому таких, как Ким, бредущих впотьмах, наберётся среди молодёжи немало. В обществе, требующем оперативного вмешательства, но не имеющим сил для проведения радикальных мер, не желая погрузиться в этот гной, они предпочли умереть незапачканными. Конечно, это выбор слабых. Но они хоть и уступают сильным, стремящимся любыми путями провести операцию, – они намного благороднее людей, барахтающихся в гное.

Постепенно луна становилась ярче, облака рассеивались, но на душе у меня не стало светлее. Может быть, сейчас на моей родине под луной разыгралась такая же, как у Кима, трагедия.

Родина! О, «дорога в 5 ли»! Стань правильной дорогой для корейца, чтобы на ней не появился ни второй, ни третий Ким Сан Ок!

8 сентября

Сегодня восьмой день лесной жизни, съездил домой и привёз одеяло. Теперь буду меньше страдать от холода. Наши предки говорили, что время летит как стрела и действительно, не заметил, как пролетели восемь дней нашего пребывания здесь, на поле. Пора, когда мы играли в «дочки-матери», нарвав охапку травы, изготавливали невесту-чучело, из фор-зиции строили цветочную коляску, казалось, была только вчера, но могучее время примчало меня к сорокалетнему рубежу. Время, которое подсчитывает остаток жизни человека, и в самом деле обладает великой силой. Бесконечное пространство и вечное время – кто осмелится им противостоять?! Но если бы не существовало времени, то между сном и смертью не было бы ни одного миллиметра расстояния.

Когда все ушли на поле, я пошёл на речку умыться. Против течения вверх изо всех сил стремилась горбуша, вся худющая, с загнутым, как крючок, клювом. И докуда доплывёт? Отнерестившись, она искала место последнего пристанища. Хотел пронзить её копьём, но раздумал.

Двадцатитрёхлетний бригадир Дон Хва перепил вчера и теперь лежал в палатке с головной болью.

Когда я гляжу на него, то вспоминаю время, когда мне было 22-23. В 1937 году, когда мне исполнилось двадцать два года, ранней весной, провожаемый стариком Чхи Су, я направился в Чхончжин по «дороге в 5 ли».

Тогдашний порт Чхончжин был промышленным городом, и японцы, направляющиеся из порта Цуруги[42] в Маньчжурию, активно стали осваивать его как пограничный кордон. Прежний порт Чхончжин представлял собой тесно усеявшие склоны гор дощатые фанзы[43] и назывался старым Чхончжином, накануне вторжения Японии в Китай переживал пору «распухания», как воздушный шарик, и превратился в единый большой город, включающий три района Пхохана: Сунам, Одон, Сонпхён, и окрестные Сусон и Нанам.

В рыбном порту, получившем толчок, словно удар молнии, появились японский рыбопромышленный комбинат, корейский завод по переработке масличных культур, японская ткацкая фабрика и Самнынский металлургический комбинат, на которых трудились тысячи рабочих. В Сонпхёне и части Нонпходон на площади в 20 кв. км строились японский сталелитейный завод и Чхончжинский металлургический комбинат общей стоимостью в сто шестьдесят миллионов иен, на которых были заняты десятки тысяч рабочих. Среди них все японцы (1924 года рождения – года габо[44]) занимали руководящие посты, а десятки тысяч корейцев, мобилизованных со всех колоний Японии, начиная от Маньчжурии и до Чеджудо, трудились на переднем крае, на «чёрных» работах.

И я там работал в отделе снабжения строительными материалами служащим, и зарплата моя вместе с надбавкой за ночную смену составляла девяносто иен, в связи с чем я сильно задирал нос. В то время я был несмышлёным молодым человеком, жил в гостинице в Сонпхёне за тридцать иен в месяц и в некоторой степени зазнавался, горделиво выставляя напоказ своё положение служащего. Я с презрением относился к подёнщикам из бедноты, наёмным переносчикам тяжёлых грузов на чиге[45] и тем рабочим, что лопатой месили бетон, не говоря уж о чернорабочих. Однако «я всё-таки окончил среднюю школу, работаю служащим!» – вот такая неизбежная самоуверенность постепенно стала исчезать. И это случилось после того, как я встретил Дю Бок Сана.

Однажды весной, когда чхончжинский особенный ветер, способный поднять с земли гравий, чуть приутих, и у белых тополей вдоль городских улиц стали заметными листья, в соседней комнате поселился незнакомый человек по имени Мун. Он был подёнщиком с оплатой в одну вону двадцать чон[46] в подрядной бригаде. Мне, получающему девяносто иен, было непонятно, почему он с такой маленькой зарплатой живёт в дорогой гостинице, тратя на питание одну вону в день, а не переселяется в дешёвый пансионат.

В день по одной воне двадцать чон, в месяц, за исключением двух дней выходных, получается, что заработка едва хватит на питание и табак. Хотя иногда из его комнаты слышались звуки гитары, и это мне казалось странным, я думал, что он, вынужденный зарабатывать на жизнь подёнщиной, неграмотный. Я не мог подавить в себе чувство брезгливости к нему.

Однажды в выходной, когда из соседней комнаты, разделённой раздвижной дверью, донеслись звуки гитары, в мою душу закралось сомнение. Конечно, я не был знатоком музыки, но я чувствовал, что он не новичок. И он играет не простенькую модную песенку, а серьёзную, сложную в исполнении. Неужели безграмотный подёнщик может показать такой профессионализм? Моё недоумение разрешилось, когда в его дверь постучался незнакомый человек.

– Мистер Мун?

– Кто тревожит мою душу, погружённую в волшебный мир музыки? – Мун спросил по-английски.

– Простите великодушно, не позволите ли и мне с вами погрузиться в этот чудесный мир? – чистейшим английским языком отозвался гость.

– О! Мisтеr Dyu! Come in![47] – с удивлением услышал я ответ Муна. Я прислушался к весёлому разговору в соседней комнате, но в беседе было столько незнакомых английских слов, что я многое не понимал. Мне было невтерпёж, я постучался к соседу и вошёл к нему. Хотя мы не представлялись друг другу, но при встрече здоровались, и поэтому я представился только гостю. Он был одет в шёлковый ханбок[48], назвался Дю Бок Саном. Перед ним на столе лежала изданная в лондонском издательстве «Кя верик» книга в красной обложке, «Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира. Оба человека были намного старше меня. Так я познакомился с Дю Бок Саном, и через два месяца мы были уже близкими друзьями. Но он никогда не рассказывал о своём прошлом и не делился мыслями о будущем. Прочитав записи в моём дневнике, он произнёс:

– Я вам завидую. В вашем дневнике чувствуется пульс жизни, стремление и надежда. Читая ваш дневник, я постиг ещё одну истину.

И когда я спросил, почему с такими способностями он работает подёнщиком, он ответил:

– Человек должен заниматься любой работой в зависимости от обстоятельств. А вы всегда оцениваете людей по профессии?

После нашего разговора я старался относиться к людям не по занимаемой должности, да и чувство презрения к простым рабочим стало пропадать. Мне стало боязно. А вдруг среди подёнщиков или ремесленников есть такие же люди, как мистер Мун или Дю Бок Сан! Однажды у нас зашёл разговор о кисэн[49], и он заметил.

– Вы их не презирайте. Презренны не они, а общество, которое их породило.

Для меня, двадцатидвухлетнего юноши, это утверждение было совершенно непонятно.

28 мая был день моего рождения. К тому времени я переехал из гостиницы в Сонпхёне в пансионат в районе Бэсудо и по настоятельному уговору друзей и доброму расположению хозяина пансионата решил устроить вечеринку. Я пригласил Дю Бок Сана, и он пришёл, взяв с собой скрипку. Подвыпивший, он сказал:

– Дружище Лю! Я человек небогатый и не смог принести бутылку водки. Но я хочу вам в подарок на день рождения сыграть на скрипке.

И он сыграл незнакомую европейскую мелодию. Не обладающий тонким музыкальным слухом, я остановил исполнение этого произведения и попросил сыграть корейскую народную песню. Он виртуозно исполнил «Янсандо», «Ариран»[50] и другие мелодии.

До сих пор в памяти остаются слова, сказанные в тот вечер им в споре с Ли Дён *, невеждой, везде и всюду выставляющим себя знатоком:

– Но! В обществе существует множество сословных ступенек. На низшей ступени находятся такие, как мы, подёнщики с зарплатой в одну вону двадцать чон, а на самой высшей ступени – как вы утверждаете, такие личности, как Ёнай Мицумаса (тогдашний премьер-министр Японии).

Между ними, конечно, есть немало и других ступеней. Переступишь наивысшую черту – попадёшь в тюрьму, опустишься ниже самой низкой черты – тебя запрут в психушку. Что вы на это скажете?

Эти слова точно описывали тогдашнее общество. Но глубокий смысл их до меня дошёл лишь много лет спустя. Когда гости разошлись, опьяневший Дю тоже собрался домой. Стал надевать жилет, да всё не мог попасть в рукав, и вдруг из кармашка высыпалось содержимое. Я помог ему собрать с полу, заметил визитку и фотокарточку. В визитной карточке было записано, что хозяин является корреспондентом газеты «Чунан ильбо» Дю Док***, дальше я не успел разобрать, так как хозяин карточки поспешно выхватил её у меня из рук. А фотокарточка была семейная: он сам в модном костюме, на коленях у него сидел ребёнок, и рядом стояла молодая женщина с зонтиком. Снялись они на фоне парка Пагода в Сеуле. На вопрос, жена ли это, он только кивнул, а на вопрос, чем она занимается, ответил с горькой усмешкой, что, возможно, она из-за него находится под стражей.

Получается, что его зовут не Дю Бок Сан, а Дю Док***, и можно догадаться о его секретном прошлом и что он прячется от полиции. Я не знал, чем он занимался, подвергаясь полицейскому преследованию, но по его речи и благородному характеру решил, что не жулик и мошенник, а, скорее всего, участник освободительного движения. Поэтому он скрытно направляется в сторону границы. Я думаю, что, дружа со мной, он не раскрыл свой секрет из-за своей политической осторожности, а перевоспитать меня, молодого невежу-карьериста, было слишком мало времени.

Прошло некоторое время. И однажды он пришёл ко мне и попросил взаймы двадцать пять иен, юкату[51] и гэта[52]. На мой вопрос «Зачем?» он ответил, что «собаки»[53] начали обращать внимание на скрипача в чёрной шёлковой одежде, и чтобы спрятаться, надо переодеться.

Чувствуя некоторое беспокойство в душе, но без всяких слов я отдал ему то, что он просил. Крепко пожав мне руку, он исчез.

Через четыре дня я получил весточку от него с улицы Соннам из города Надин. На кусочке типографской бумажки без начала и без конца, без приветственного слова было написано, что он добрался беспрепятственно. После этого до настоящего времени я не знаю, где он. Может, что-то случилось? Добрался ли он до своего места? Я верю, что, пусть его политическое движение в то время не достигло цели, но оно не было напрасным. Гонимые – продолжали, падали и вновь поднимались, на место павших становились другие. Тот дух, как великий поток, проник глубоко в душу корейца, и потому наша Корея не сгинула в пучине истории.

А! Корейская земля! «Дорога в 5 ли»! Свыше пятидесяти лет прошло, как ты лишилась своей жизни, сколько твоих любимых сыновей и дочерей полегли с горечью в душе, стали жертвами произвола! Но их жертва не была напрасной, благодаря их высоким подвигам занимается заря над Кореей! Но нынешний бледный отблеск зари стал ли достойным ответом их благородному духу?

Нет! На моей родной корейской земле и сейчас, и на севере, и на юге наша традиция ломается, как ненужная игрушка, цивилизация порождает тут и там непредвиденные искривления. Не умея правильно применять новую заграничную цивилизацию, восприняв чисто внешне, не сняв даже шкурки, кичатся своим положением. В Северной Корее свёкра или свекровь называют товарищем в то время, когда муж днём и ночью трудится на послевоенном восстановлении народного хозяйства, жена как член женского союза в возбуждении исполняет дружеский танец, флиртуя с соседом. В Южной же Корее, как манекены, ломаются в гнилом джазе, пьют виски или бренди, жуют шоколад и отворачиваются от твендянтиге[54], якобы от него воняет землёй. Там есть и вербовщики, которые покупают красивых девушек у доверчивых родителей для домов терпимости.

Юг и Север, Север и Юг! Мать моя Корея! Пханмунджом[55] – это твой пупок? Когда-то значившийся «38 номером», теперь цепь – «пограничная линия» затягивает твой пояс так, что твои руки и ноги могут быть навеки разделены! Любимая Корея! Я, тоскующий по тебе на чужбине, не хочу верить, что сможешь жить, расколовшись надвое! Родина! «Дорога в 5 ли»! Умоляю, оставайся единой, чтобы корейцы смогли свободно проходить с севера на юг!

9 сентября

До вчерашнего дня была хорошая погода, но сегодня начала меняться: зарядил дождь. Только к обеду появился Хэ Рён. Он получил аванс сто иен, почти всё пропил, осталась только колода карт. Пообедав, он опять завалился спать, а я, сидя одиноко в палатке, без всякого настроения глядел наружу.

У входа в палатку одиноко мок куст малины, и острые шипы угрожающе блестели, и, казалось, вот-вот проткнут мои чувства, и брызнет алая кровь. Дождь лил непрерывно и, судя по тому, что юго-восточный ветер не думал меняться, вряд ли скоро кончится. Впереди за пятьдесят метров от палатки виднеется что-то вроде могилки, но странно: на тёмно-коричневом холмике не росло ни то, что кустика, даже ни одной травинки.

Сахалинская почва тучная, и трава растёт повсюду, а тут – странное явление. Местами спутанные, пересохшие корни трав безобразно торчали из земли, и ни тени живой растительности. Прав древний поэт в стихотворении «Сегодня китайская фрейлина, завтра наложница варваров», где сказано, что на могиле героя Ван Со Гуна на земле варваров не растёт трава – воистину, приход весны без признаков весны.

Глядя на дождь, воскрешаю в памяти родину и «дорогу в 5 ли», что белой полосой пронизывает родную землю. Перед взором моим за завесой дождя стоит девушка Ким Сун Хи по прозвищу Бульсачхун[56], которую я встретил, когда жил в Сеуле. Она была кисэн. Конечно, кисэн – это порождение капитализма, но однако она не была игрушкой, которая является жертвой жестокой системы капитализма того времени, сексуальным объектом антигуманиста или вампира, а была ничем не отличающейся от простой трудящейся женщины человеком, обладающим сильным характером. Сломаться может, но не согнётся никогда, ради справедливости может отдать без остатка свою жизнь. Скорее она была не кисэн, а общественным деятелем, революционеркой. Некоторое время мы были духовно близки как соратники. Эта женщина навсегда осталась в моей памяти. По сравнению с чжончжинским периодом я, можно сказать, намного возмужал. Под влиянием борцов за справедливость, которые, видя народ, мечущийся в позорной яме, страдали от нестерпимого гнева, я хоть и не понимал всей сути явления, но видел искривления общества. Я был сильно занят и не мог часто встречаться с ней.

Современные люди не имеют представления о кисэн. Даже если сильная женщина с твёрдой решимостью вступает на путь проституции, в конце концов она становится игрушкой в руках мужчин, а впоследствии делает их своей игрушкой. Но Ким Сун Хи с самого начала в этом отношении была честной, о чём свидетельствуют её заслуги.

То, что она стала кисэн, было делом вынужденным: должна была искать работу, чтобы оплачивать лечение душевно-больного отца в Норяндинской церебральной больнице, содержать престарелую мать и оплачивать учёбу брата-ученика третьего класса Босонской средней школы. Для выпускницы – хорошистки Ихваской женской школы высшей ступени такой шаг был достоин сожаления. У неё были богатые знания, словно у кисэн старых времён, которые превосходно пели и танцевали и ещё сочиняли стихи, обладали способностью лунной ночью с трёх сторон завлечь мужчин. Последнее выражение не подходило к ней, но то, что она была и певицей, и танцовщицей, и поэтессой – это правда. Она хорошо пела и прекрасно танцевала, любила литературу – сочиняла стихи экспромтом, перекладывала на музыку и напевала в сопровождении каягыма[57]. Когда её спрашивали, почему её зовут Бульсачхун, она со смехом отвечала: когда приходит весна, говорят Бульсачхун, а разве у таких, как я, бывает весна?

Юная – она стала жертвой жизни, свою весну предала забвению, и все люди доброй души жалели её, никто не мог запятнать её благородный характер, который не ждал ни от кого помощи.

Конечно, были в то время и другие образованные, как Бульсачхун, кисэн. Но такие, как Ян Джун Воль, Соль Джун Мэ, Бэ Гым Хян, Гым Иль Сон по своим способностям не могли состязаться с ней. Они были кисэн высшего разряда, а Ким Сун Хи была кисэн Бульсачхун и в то же время борцом. Осенью 1939 года она вступила в организацию борцов за независимость. Когда я не мог выполнять поручения революционеров, она брала на себя роль связника. Когда в самой дальней комнате ресторана «Гукильгван» накрывали стол на три иены и звали Бульсачхун, то это значило, что там происходил сбор руководителей тайных обществ. Решения его до каждого отделения доносила Бульсачхун, потому что к ней как куртизанке мог приходить любой мужчина, и это не вызывало подозрения. Но самое главное – это сама личность девушки. Её чаще других звали японские посетители ресторана, так как она знала японский язык и угождала их вкусам. Поэтому ей поручали узнавать намерения полицейских чинов, которые всё выбалтывали в пьяном угаре.

Не забуду день 4 сентября 1940 года. Узнав, что полиция собирается устроить облаву на патриотов, она предупредила их, но сама в тот же вечер была арестована.

19 декабря 1940 года, в день, когда свирепый ветер от реки Ханган проносился по Джонро[58] и даже солнце испуганно спряталось за тучи, несчастная Бульсачхун погибла в арестантской камере Джонроского полицейского участка. Три месяца она подвергалась жестоким пыткам, но, теряя сознание от ужасной боли, она не выдала никого из товарищей. И если во времена Имджинской отечественной войны[59] кисэн Вольнё и Нонгэ называли пламенными патриотками, спасшими отечество, то разве Бульсачхун не достойна такого же звания? Её заслуги обязательно должны быть запечатлены в анналах истории.

Патриоты похоронили её в укромном месте крепости Намхансан, месте исторических событий времён Бёнджахоран[60]. В это время японцы провозглашали тост за потопление американского корабля на Гавайях, и мы не могли прочесть прощальную речь.

Сердце разрывается, когда вспоминаю, как мы с Ли Вон Хо в последний раз виделись с Бульсачхун. Это было 14 декабря, за пять дней до её смерти. Сквозь железную решётку тридцатисантиметрового окошка тюремной камеры она про-тянула искалеченную руку и опухшими губами еле слышно произнесла: –             Позаботьтесь о матери и брате Сун Сик.

И когда мы стали её утешать, то тихо, с вымученной улыб-кой, ответила: – Ничего, я ни в чём не виновата и могу спокойно умирать. Ведь наше дело не умрёт со мной?

При этом воспоминании, сидя в дырявой палатке в глубоком лесу, я и не думал вытирать слёзы. Как давно я их не лил! Пускай текут сколько угодно!

Один из цветов, которые безжалостно были сорваны и растоптаны жандармскими оскорблениями и истязаниями! Он был выращен не в теплице и не для украшения и придания благоухания салонам богатых бездельников! Под каблуками завоевателей и под хлёст жестоких ветров и дождей он вырос на корейской земле и твёрдо стоял на ней, издавая нежный и чистый, еле уловимый аромат для корейского народа. Однако этот цветок увял, унося с собой чистый аромат. От того, что Бульсачхун пала жертвой в борьбе за справедливость, Корея стала счастливой? Горькая правда! Я лучше промолчу!

Желая навечно запечатлеть её жизнь, я написал стихи «Новая звезда» и поместил в журнале «Самчхонли»[61] под псевдонимом Лю Дин. Позаимствовав стихотворные строки Ким Рипа «птица, что прилетела к окошку, из каких лесов так рано ты пришла, вести лесов ты знаешь все.»[62], я и поплакал немножко.

С тех пор прошло около двадцати лет. В то время мне удалось избежать ареста, но через полтора года и я побывал в Содэмунской тюрьме. Однако я жив до сих пор, а она – нет. Поэтому, наверное, её оплакивают, а меня считают счастливым. Да, это правда. Не буду отрицать. Но, с одной стороны, я не могу ехать на родину, куда всем сердцем стремлюсь, тем более что прошло более двадцати лет после разделения Кореи, но не получается договориться о совместных усилиях для объединения, культура находится в хаотическом состоянии; разделившись на Север и Юг, стреляют друг в друга, брат убивает брата и после победно кричит: «Ура!». Как же не жалеть молодых корейцев, которые совершают нежеланные поступки! И как же сдержать гнев и ненависть к тем силам, что искусственно создали такие условия!

Разве спокойно спящая в могиле Бульсачхун, которая не увидела такого безобразия, не счастливее меня?

Такие мысли не означают, что я пессимист или нигилист, просто от возмущения не смог вытерпеть.

К вечеру дождь прекратился. Глубоко запрятав в душу беспокойные мысли, тихо произнеся имя Сун Хи, вышел наружу, чтобы приготовить ужин.

О, Родина! «Дорога в 5 ли»! Что ты сделаешь, в конце концов, со слабеющими моими нервами, перепуганными от твоих вестей, что прилетели вместе с ветром, оседлавшим расстояние и замазанным грязью замусоленного воротника на улице в чужой стороне?

10 сентября

Вчерашний закат был так красив, я и думал, что сегодня будет хорошая погода. Какое там! И сегодня небо заволокло плотными тучами, временами моросящий дождь начинал разбрасываться серебряными нитями. Начался непригодный для сенокоса сезон дождей.

Из дома пришла весть, что Сон Хи пошла в школу. У меня она была старшей, но ей ещё нет семи лет, и по развитию она не достигла школьного уровня. Поэтому я хотел устроить её в школу в следующем году, но директор умолял её отдать, чтобы заполнить класс.

Образование – это когда одно поколение передаёт свою культуру другому. Поэтому просвещение – это не только школьное обучение по определённому плану, основанное на зубрёжке, но и то, что слышат и видят по радио, в кино, в газетах и журналах, ворчание стариков и дружба сверстников, то есть то, что подразумевается под словом «общество». И в самом деле, для Сон Хи, малолетки, недостаточно развитой умственно, поступление в школу не могло не быть тяжёлой ношей.

Раз уж зашёл разговор об образовании, то, как я понял, когда работал учителем, давать правильное определение языку или письменности детям младших классов очень трудно. Да и вряд ли найдётся учитель корейского языка, который смог бы это сделать в совершенстве. Короче говоря, речь – это душа, завёрнутая в звуки, письмо – запись её знаками. И речь, и письмо абсолютно неотделимы друг от друга и в то же время их можно применять раздельно, все равно как человека и одежду. Одежда создана для человека, он должен носить её. Но когда человек моется или ложится спать, то он снимает её.

Лишь вчера вечером все вернулись из шахтёрского посёлка. Все ушли на поле, только Дин Хёб один валялся в палатке.

Оставшись один, я вдруг вспомнил мать. Вообще-то наш дом в Косильчхоне располагался на самом высоком месте и «дорога в 5 ли» хорошо была видна, как белая полоса на тёмном фоне. Мама всегда глядела на неё, провожая и встречая меня взглядом, когда я ходил в школу. По ней проходили тысячи людей, но мама всегда узнавала меня по походке, когда я, словно тёмная тень от муравьишки, появлялся в начале дороги длиной в два километра.

Мама! Выйдя замуж в 18 лет, она прожила всю жизнь в заботах и тревоге за семью, не зная ни дня покоя. Из Чхончжина в Сеул, оттуда в Намвон, что в провинции Чолла, и, в конце концов, на Сахалин – бесконечные мои скитания не дали возможности мне не то что заботиться о ней, а даже просто не доставлять ей беспокойства. Самый большой на свете непочтительный сын, тревоги о котором не покидали материнское сердце ни на минуту, я рос без забот, освещаемый её сердечными лучами и душевной теплотой. Наверное, нет на свете людей, не испытавших материнскую любовь, но я, когда вспоминаю её, остро, до боли сердца ощущаю эту любовь.

Сейчас я такой неподходящий сын! Но когда я заболел желтухой и сорок дней лежал в преддверии смерти, мама днём и ночью ухаживала за мною, лила печальные слёзы и безмолвно глядела на меня. А когда я слёг от солнечного удара, моя мама, ни одного дня не пропуская, тридцать дней собирала на рассвете росу на рисовых колосьях и сок пустырника, чтобы напоить меня, сидя рядышком, непрерывно махала веером, когда я задыхался. Все шесть лет начальной школы мама с любовью собирала обед. А в летнюю жару, когда я жаловался на аппетит, мама готовила сонбён[63]. Везде я чувствовал материнскую любовь: в нижнем её белье, пахнущем свежей травой, в том жесте, когда она развязывала тесёмки от мешочка и тайком от отца давала мне на карманные расходы.

Используя служебное положение секретаря общего отдела уездного ведомства, отец ночами пропадал в ресторанах, пьянствовал и изменял жене с женщинами лёгкого поведения, но мама ни разу не проявляла недовольства и не давала отпор, даже тогда, когда он, известный на всю деревню тиран и деспот, бил её нещадно, якобы за то, что она некрасива и неженственна.

Мама, которая была воплощением высокой морали, совершила обряд конфуцианского крещения, в таких случаях не сопротивлялась не из-за того, что соблюдала закон о поддержке мужа или закон о безусловном выполнении указаний мужа[64], а из-за боязни, что семейные скандалы отразятся на детях.

Я вспоминаю, что однажды утром я заметил перед дверью отцовской комнаты чужие женские резиновые боты, один из которых валялся на земле, а другой – на крыльце. Рано проснувшаяся мама подобрала упавший ботинок, положила аккуратно рядышком с другим, молча прошла на кухню. По малолетству я не понимал всей сложности отношений между мужчиной и женщиной, но почему-то мне стало жалко маму, вдруг бесконечная ненависть к вероломному отцу охватила мою детскую душу, я взял нож и порезал чужие ботики.

Мама совершенно не изменилась и тогда, когда у отца появилась наложница. Тогда я был несмышлёнышем и не догадывался, и только теперь с высот прожитых лет стал понимать, насколько трудным делом было для замужней женщины молча сносить издевательства супруга, чтобы сохранить роль мудрой матери и доброй жены. С запоздалостью я низко склоняю голову перед её молчаливым подвигом! Ту наложницу я прогнал из нашего дома через месяц. Ничего не понимающий, я каждый день досаждал ей: «Почему вы живёте в нашем доме?». И, в конце концов, она не выдержала и ушла по белой «дороге в 5 ли». Отец пробовал увещевать меня, что так делать нельзя, хлестал плетью, но моё упрямство преодолеть не смог. Отцу пришлось расстаться с женщиной.

Отец был большим охотником до женских юбок. Овеществлявший своей плотью идеологию «уважать мужчин и презирать женщин», отец изображал из себя человека, убеждённого в правильности поведения достойного главы семьи. Каждый раз в таких случаях мама, родившаяся в семье учёного старой конфуцианской школы и изучившая семь томов Тхонгам[65], сажала меня к себе на колени и рассказывала историю Китая.

Рассказы о Дё Дя Рёне[66] или о Лю Чун Нёле[67], или повести из китайского «Троецарствия»; стихи Ли Тхе Бэка «Серп луны над горой Амисан, тень его в течении реки Пхёнган», трактат Ван Хи Джи[68] «Там, где был древний уезд Намчан[69], теперь – новый округ Хондо», стихи Ким Рипа «Говорят, что когда молодая жена рожает в полночь, то это полгода бедствий.», стихи Чжу Си[70] «Для вола не найдётся старой травы, а для мыши всегда имеется остаток зёрен» были услышаны в детстве от матери.

Сто лет материнской жизни, постоянная тревога за детей – такая огромная священная материнская милость! Миллионы корейских матерей растили своих детей так же, как моя мама, и беспокоились за их будущее, как за свою жизнь! Но стали ли дети счастливыми хоть наполовину того, что хотелось их матерям?

В прошлом было время, когда авторитет нашей страны был признан в мире, народ пел мирные песни, но в истории вряд ли найдётся период, когда сыны Кореи находились в более жалком положении, чем нынешний. Разве во время войны Кореи и Китая 1636-1637 годов (Бёнджахоран) и Имджинской отечественной войны 1592-1597 годов (Имджинвэран), в эпоху великих национальных бед наша страна не была единой и цель одной?

Будучи одними из строителей социализма, всегда перевыполняя план, счастливо живя в благоустроенной квартире на втором этаже нового дома, предоставленной государством бесплатно, молодая семья, у которой временами радостный смех, словно серебряные капли катятся по хрустальному подносу, омрачается, будто чёрные тучи накрывают их души, когда они обращают взор на небо над Южной Кореей, где родные и друзья разбросаны, как звёзды, по всей стране.

И в душе директора фирмы, который курит только «Нью гранд» или «Лакки»[71] и заплетающимся от выпитого виски языком с пеной у рта утверждает, что «Чёрный чай» лучше «Бэкмилсу»[72], поднимается жалостливое чувство к собственной несчастной судьбе, когда он смотрит на небо над Северной Кореей, куда его брат с ружьём ушёл на войну добровольцем, и не может загадывать что-то на завтра.

Разве можно моей неумелой кистью описать всё о жизни матери! Мама! При одном только имени в груди моей горит красный комок крови и даже раздаётся стон, потому что я, гонимый, не могу вернуться к её объятиям. Ей сейчас под семьдесят, и если она уже ушла из этой жизни, то как я смогу вымолить прощение у её могилы?

Я даже не могу предположить, когда туда попаду. Но ради всех святых в мире, мама, дождитесь меня, умоляю!

А! Родина! «Дорога в 5 ли»! Когда же я смогу ступить на тебя, чтобы домчаться до объятий мамы?

11 сентября

Пришёл день отдыха для всего отряда. По-настоящему начался сезон дождей. В этот период сахалинская погода показывает своенравный характер: с неба не льются ливни, а то идёт моросящий дождь, то прекращается. А то, редко бывает, выглянет из-за туч бледное солнышко и тут же спрячется за пеленой дождичка.

Воистину права поговорка: «В семилетнюю великую засуху ни дня без дождя, в девятилетнюю «красную пыль» ни дня без солнышка».

Умывшись на речке, повернулся, чтобы идти к палатке, когда вдруг заметил на иве, нависшей над водой, несколько неизвестных мне грибов, собрал их и принёс на стан. Если вдуматься, жалкое зрелище: вместо того, чтобы читать нужные для самообразования книги, даже газет не просматриваю!..

Да! Действительно, в настоящее время моя «жизнь» хуже, чем у насекомых. Чем же лучше она, если я шевелюсь, жалко цепляясь за жизнь, запрятав в чемодан все свои идеалы, надежды, планы на будущее и всякие желания? Некоторые говорят, что труд священен, но он и не священен, и не презираем. Лучше всего, когда труд гармонирует с твоим идеалом.

«Будь честен в жизни!» Верные слова! Но утверждение «Будь верен своему месту, на которое тебе указывает общество» является пустой болтовнёй, с этим никто не должен согласиться. Оно есть болтовня древних богословов, которые чёрным своим языком лицемерно прилепили к ней золотой ярлык. Разве будет верно служить «своему месту» директор школы, которого заставили работать уборщиком, а редактор работающий почтальоном?

«Подчиняйся обстановке!» Я помню эти бездушные философские принципы, которые, стуча мелом по доске, вдалбливал в наши ученические головы один прояпонский учитель. Но я знаю, что такие аффективные словоизлияния даже на тёмных людей не действуют.

Поэтому у труда существует две стороны: труд как всего лишь способ продления жизни, и труд, который даёт возможность жить, выражая свой идеал. Первая ничем не отличается от жизни свиньи или червя, а другая – быть человеком, будучи человеком.

Я стоял под дождём и молча смотрел на речку, которая вечно жила и рассказывала легенды. Покрасневшие блестящие листья берёзы подхвачены холодным осенним морозцем. На осине гроздьями висят красные ягоды, которые так любят медведи, а листья её, как старые больные зубы, местами пожелтели, местами опалились. Трава, выросшая за лето в рост человека, высохла вверху и внизу, а середина – по-прежнему была зелёная.

От того, что, я, заложив руки на груди, стоял под дождём в кепке, не значит, что я – молодой Пьеро. На том берегу речки на протянутых на запад извилистых ветвях ивы висит, как серп луны, моя тоска по родине. Мурлыкание пастушков, такие вкусные салат из латука зубчатого, собранного под густой тенью акации, суп из соевой пасты и суп из пророщенной сои и пастушьей сумки! Это всё моя родина! Там находятся моя мама, и мой брат, и мои друзья детства. Как я тоскую по моей милой родине! Она была настолько глубока, что я терял аппетит, а теперь, как раковая клетка, тоска разъедает мою душу. Разве моё душевное состояние может понять человек, который не способен скрыть довольную улыбку от того, что, купив товар за одну иену, перепродал за две, или отец, который ищет жениха для своей дочери?

Моя родина Корея! Деревня Косильчхон, где я вырос, находится в Корее, и Корея, в широком смысле, – моя родина!

Я родился в Корее, вырос в Корее, мои отец и мать – корейцы, мой дедушка и его дедушка были корейцами, и поэтому, без сомнения, я тоже кореец. Значит, я должен когда-то вернуться туда, работать там и умереть там! И мои дети, и дети детей моих тоже должны родиться там, работать и умереть там. Пусть кто хочет обвиняет меня в национализме! Панкосмополитизм – не простая теория.

В детстве, когда я читал «Книгу тысячи иероглифов», «Донмонсонсып»[73], Мэнцзы[74], или когда стучался в дверь школы, то был крещён в полноценную семейственность – вот таким рос корейцем. Но впоследствии мною управляла совершенно другая среда. Я вынужден был выучить «Клятву подданных страны императора»[75] и так называемую «Присягу из 5 пунктов»[76]. И большевистскую «Историю ВКП(б)» или «Проблемы ленинизма» должен был изучать.

Но я обязан был заучивать, исходя из того, что я был корейцем, или исследовать, сопоставляя с корейским народным благом, и никогда не проглатывал слепо. В разное время я был в бязевой рубашке, в атласном жилете, в халате с белым поясом и в штанах с жёлто-зелёными подвязками на лодыжках, и надевал европейский костюм, и облачался в японские юката, авасэ или хаори, щеголял в украинской сорочке и гимнастёрке, но никогда не считал позорным надевать корейскую национальную одежду. Я пробовал японские моти[77], сукияки[78], якидори[79] и одэн[80], жирные супы или густой крем, пухленькие, как бальзамин, пельмени и рагу, но никогда не забуду вкус твендянтиге с сушёной ботвой белой редьки, кипящий в кастрюле суп с тофу[81], красные от перца кимчхи[82] и аромат чапчхе[83] с пророщенными ростками сои.

Мама так ждала сына, что, когда я родился, она дала мне детское имя «Сен Хва», что значит «процветание и согласие в семье». Но отец мне дал имя «Си Ук» по принципу одинакового слога в именах родственников. Когда я пошёл в школу, то мне дали имя «Рю Ди И Ку». В Сеуле при вступлении в Союз писателей, когда я написал несколько стихов и рассказов, председатель Ман придумал мне псевдоним «Чхун Ге». И с того времени я стал Лю Чхун Ге. Потом по закону о принудительном присвоении японских имён корейцам я получил имя Янаки Содару, после освобождения русские прозвали меня Володей по причине того, что корейские имена оказались слишком трудными для произнесения. В настоящее время почему-то я стал Максимом.

Перемена обстоятельств, словно мозаика калейдоскопа, меняла моё имя из Сен Хва на Си Ук, Си Ук на Рю Ди И Ку, далее на Чхун Ге, потом на Янаки Содаро и затем на Володю и, в конце концов, на Максима. Но что бы ни случалось, я глубоко пророс корнями в корейскую землю. И на том стою!

Да, человек подвержен влиянию обстоятельств и меняется под воздействием обстоятельств. Этого нельзя отрицать. Без сомнения, стабильность материи и социальные условия являются необходимыми условиями жизни, но от того, что приветствие «аннёнхасимника»[84] изменилось на «коннитива»[85], а «коннитива» на «срисите»[86], не могут перекраситься глаза у человека, а чёрные волосы покраснеть.

Некоторые утверждают, что человек, как вода: принимает форму сосуда – бутылочную, тарелочную и мисочную. Но разве можно судить о свойствах воды по изменению её формы? Всяческие перемены состояния воды есть одно из её свойств, и рассуждать о ней необходимо по её вкусовым качествам, а не по виду её формы.

Моя родина! Белая «дорога в 5 ли», что протянулась по зелёному полю! Как должна ярко сиять луна над рекой Нактонган, как прекрасен осенний багрянец на вершине горы Больмве! Сколько новых могил появилось на склонах горы Букмансан и много ли родилось будущих простодушных работников?

Я вглядывался за окно и вспоминал осень на родине.

Осень на родине! Поспевающие рисовые поля! Глядишь на эту необозримую, колышущуюся на лёгком ветру золотую волну рисовых колосьев, и от одного вида ты становишься сыт! Похожий на скалку колос чумизы, пронзающий небо стебель гаоляна, толстая сумка сои, гроздья фасоли, крупная, как рука, белая редька с торчащей над землёй зелёной головкой, смахивающий на белокочанную капусту опухший бэчху[87], длинный и толстый, как скалка, баклажан, красный перец и богатый урожай арахиса, поле батата, кукуруза со сморщенной бородой, огромная, с плетёную корзину, тыква.

Гружёные доверху телеги, запряжённые волами, медленно движутся по полевой дороге, по обочинам которой расцвели белые хризантемы и красные японские бананы[88]. Далеко по округе весело разносится перезвон колокольчиков на шеях волов. А во дворах всё выше поднимаются стога рисовых снопов в такт припеву: «Тотта! Оги ёнчха бёттан бадара!»[89], раздаётся дружный вой веялок, на крыше блестят вальки[90], курочки, найдя зёрнышки, подзывают своих цыплят, а ласточки торопливо готовятся к перелёту в южные края. Вот такой я запомнил осень в Корее.

Наверное, сейчас на моей родине с деревьев уже опали листья, хурма с крупными оранжевыми плодами воображает себя расцветшей огромными бутонами цветов, гроздья ююбы, словно опоздали покраснеть, почернели. В такую пору «дорога в 5 ли» на моей родине казалась особенно белой, небо над головой стало ещё выше, окрасилось в бездонный голубой цвет. Я не видел свет, но смело могу утверждать, что такой красивой осени нет нигде в мире!

Сегодня 19 августа по лунному календарю, четвёртый день после Чусок. Что происходит в день Чусок на родине в настоящее время? Раньше на родине, которая свято соблюдала древние обычаи корейцев почитания предков, проводили обряд жертвоприношения умершим родителям, накрывая на жертвенный столик блюда, приготовленные из зёрен и свежих овощей нового урожая. Красный индёльми[91] и синий чольпён[92], сируток[93] и сонбён, чаночи и кёндан[94] обязательно выставляются на стол для жертвоприношения. И ещё плоды ююбы, каштан, груша, хурма, яблоко и другие фрукты нового урожая и, наверно, блюда из мяса молодого бычка, купленного вскладчину.

В раннем детстве в день Чусок, когда проводили обряд поминовения, я, конечно, ничего не понимал, но меня всегда ставили на самое первое место, так как я был старшим внуком ветви Секон династии Лю (пон[95] Хахве), отпрыском тринадцатого поколения по прямой линии его превосходительства Лю Сон Рёна, Председателя Государственного совета, известного литератора и заслуженного политического деятеля времен Имджинской Отечественной войны. Однако, если честно признаться, то, читая заклинания при жертвоприношении «Ю сеча мовол моиль хёсон мо** согодя»[96], всё моё внимание было приковано к блюдам на столе.

Разве можно сказать, что пирог вкуснее, чем сируток, изготовленный из клейкого риса с добавлением каштана, плодов ююбы, хурмы и других, и можно ли сравнивать японские анкомоти и русские пирожки с сонбёном, заправленным фасолевой пастой с мёдом, что распространяет аромат сосновой хвои?

Осень родины! За десятки лет жизни на чужбине всегда, когда приходит осень, до сих пор осталось сентиментальное чувство юности и лёгкая печаль, когда я вспоминаю прекрасную осень на родной земле. Пусть ругают меня за то, что я так грущу по родине. Я не цыган или бродяга и не отрешённый от мира космополит, считающий всю землю своей родиной.

Человек, который не думает о родине или отчизне, а рассуждает о принципах или идеологии, сродни дереву, склонившемуся над обрывом и готовому в любой момент провалиться в пропасть.

6 часов вечера, пора готовить ужин. На речке вымыл кастрюлю и глянул на небо. Дождь прекратился, но небо было пепельного цвета. Чёрный коршун кружил над головой, вычерчивая АВС и высматривая добычу. Помыв рис, поставил на огонь. В это время с востока на запад полетел ворон, жалобно выкрикивая: «Га-га-га!»[97] Проклятый жестокий провозвестник беды каркает, и куда же он посылает? В конце концов, что это: приказ о жизни и смерти или издёвка над человеком, тоскующим о родине?

12 сентября

Вчера вечером по настойчивой просьбе Лим Мён Сика, отца Дон Сика, я рассказал по памяти историческую повесть Син Сын Она «Нефритовое кольцо», и всем понравилось. Такие старые тридцатилетние холостяки, как Хэ Рён или Дин Хёб, приходят в неописуемый восторг от рассказов о любви.

Наконец начались осенние затяжные дожди. Целый день дождь то идёт, то перестаёт. Скошенная трава лежит под дождём, и невозможно не то что высушить, а даже уберечь от гниения. Может, это из-за меня так происходит: «Куда ни придёт Канчхори[98], там сытая осень становится голодной весной»? Хотя бы завтра установилась хорошая погода!

С глубокого похмелья пришёл утром на стан начальник участка Юн. Увидев, что, несмотря на дождь, все вышли на работу, остался доволен. А вот бригадир Дон Хва вёл себя, как не подобает руководителю: доставленный издалека за 10 ли[99] для освещения в ночное время стана керосин весь истратил на чистку своего мотоцикла. Должность бригадира не такая уж простая, как ни старайся, легко можешь вызвать критику и недовольство, тем более, если вести себя, как Дон Хва.

Растительность перед палаткой с каждым днём меняет свой цвет. Хотя ещё не выпадал сильный иней, но холодный ночной воздух перекрасил окружающий мир в жёлтый, красный и терракотовый цвета. Как утверждается в буддизме, каждая травинка и каждое дерево, так же, как человек или животное, проходит через обучение саго[100]. Осень, предупреждающая приход зимы, когда весь мир погружается в сон!

Когда я был в Корее, мы называли осень благодатной порой[101], синей печалью или сентиментальным временем года, но на Сахалине, обладающем совершенно другим климатом, я бы назвал её чхонджомаэ[102], красной надеждой или натурализмом.

Здесь почти одновременно отцветают форзиция, роза, бальзамин, одуванчик, лилия, георгин и мак, не говоря уж о циннии и девясиле. Здешняя осень скорее похожа на корейскую зиму, обладающую своей спецификой, трудно выразимой словами, как аномальная психика.

Если весну можно сравнивать с немым художником, любящим рисовать акварели с преобладанием красного и синего цветов, то осень – это слабая нервичка, рвущая картину.

Так же, как человек рождается, в положенное время женится, рожает детей и с годами умирает, так и семя растения поздней осенью опадает в землю, ранней весной с талой водой прорастает, летом вырастает, а затем поздней осенью роняет семя и умирает. На Востоке это называют причинной связью, но всё на свете обладает ею. В учебниках сказано, что наука, изучающая причинную связь в природе, называется физикой.

Причинная связь объясняет, как причина порождает результат. То есть, если причина – это А, результат – В, то А должна превратиться в В, а В, прежде чем превратиться в В, должна была отправиться от А. Если путь от А до В, то есть условие, назвать С, то А, проходя через С, обязательно должна стать В, а В, прежде чем стать В, должна была быть в состоянии А, которая обязана проходить через С. Вот эту С по-восточному можно выразить словом ён, от слов «инён», и «ёнбун», имеющих значение «судьба, предопределение».

Таким образом, и то, что мне пришлось расстаться с родиной, и то, что в течение десятков лет жизни на Сахалине, тоскуя по родине, не могу вернуться туда, можно объяснить законом о причинной связи? Если вдуматься, то, как учит буддийское вероучение о воздаянии, во всем этом чувствуется нечто мистическое, религиозное.

Родина! Дорога в 5 ли! Незабываемое село, которое мою детскую душу намазало ароматным бальзамом. В центре его находилась единственная свидетельница первобытной цивилизации – крупорушка с воловьей упряжью, у входа стояло столетнее раскидистое дерево дзелква, которое служило нашей колыбелью. Оно было навечно запечатлено в душе как образ любимой родины, но я после окончания школы, когда занялся общественными проблемами, без сожаления отвернулся от него.

Село, которое для меня в детстве было прекраснее Венеции или Парижа, в действительности представляло собой кучку обветшавших домов под соломенными крышами. Оно было словно дом, который без опор падает, но, погружённый в бессилие и вялость, не собирается воспрянуть. В бытность в Сеуле Ли Ын Сан говаривал:

«Дружище! Ты можешь представить корейца без макколли[103], собачатины и «Арирана»?» Когда в постоялом дворе готовили очень вкусный суп из собачатины, который стоил десять чон, его всегда ели одни и те же. А восемьдесят процентов жителей села в жизни не могли даже мечтать о нём. Вот такая была наша деревня! К тому же там появились два дома под черепичной крышей: уездная канцелярия и полицейский участок. Там кормились уездное и полицейское начальство и обслуга под покровительством японцев. Их злоупотребление властью было невозможно описать пером. К такой родине у меня не осталось никакого чувства, и я сам её отринул от себя. Однако от того, что я уехал из села, доброе чувство не могло воскреснуть, а наоборот, по мере пробуждения общественного сознания я стал замечать такое или ещё худшее явление повсюду.

Таким образом, хоть и не видным, но я стал одним из членов подпольной группы движения за освобождение Кореи, был арестован и заключён в Содэмунскую тюрьму и отдал целых шестьсот граммов крови для раненных агрессоров, воевавших против Китая.

После выхода из тюрьмы меня отправили в лагерь политических заключённых, дойдя до последней степени озлобления, вручили мне красную повестку на повинность в «трудовые отряды», формировавшиеся японскими колониалистами из корейцев в период Второй мировой войны. Вот так я попал на Сахалин в числе двадцати односельчан. Здесь я трудился кочегаром по 12-14 часов в сутки, заработал неизлечимый хронический бронхит. Зрение резко ухудшилось, но «несправедливость не может торжествовать бесконечно» и, как и все корейцы, 15 августа[104] был освобождён Советской армией. Можете представить, какие чувства обуревали мою душу?

Свобода! Как я долго ждал тебя!

Когда «Три тысячи ли» вернула ты,

Приятель смутных надежд, интеллигент,

Ветру охотскому подарил

Счастья радостные слёзы.

(пропуск)

Свобода! Божественное имя!

Освобождение!

Какое прекрасное одеяние жизни!

Теперь я во всё горло кричать буду

Мансе, мансе… Ура-ура-ура!

Свобода! Умоляю!

Принеси скорее нам жильё и просторы!

Это одна из строчек, написанных ночью 15 августа 1945 года. Хорошие или плохие получились стихи – не в этом вопрос. Просто они отражали нашу радость и надежду. А вот другие строки, сочинённые позже.

Как кальвис[105] вид освежающий

На улицах повсюду фотопредупреждения

о конце нечестных!

«Здравствуйте!»

Насколько ароматнее, чем «Коннитива»[106]!

Когда-то я отбросил кисть, в свистульку дул

бездумно,

И вот я снова кисть взял в руки –

кто будет насмехаться надо мной!

Даже сезоны жаждут свой окрас,

И как же поэту не возлюбить свежее одеяние!

(пропуск)

Воздушный шар накачан сверх меры –

как ему не лопнуть!

Во всяком случае, после переедания

расстройство наступит?

Погружённая в радость и надежду, моя душа парила в неведении, тосковала по родине, которую по своей глупости отбросил когда-то. Но теперь свободный, как птица, я мог мою освобождённую родину, как хозяин, ухаживать, пропалывать и красиво украшать. И как я мог не тосковать по родине! Для растущих детей нужно изготовить много разных предметов, подарить им красивые и полезные игрушки и украсить залы для игр. Но дальше моя душа.

Киии.к…

Всхлипы гудка Ранним зимним утром

Рассеиваются в серой мгле!

На судно садились японцы, корейцы и русские,

И от службы долгой оно кряхтит,

И не из-за этого согбенный корпус болит:

На крутящемся железном колесе

Заметил, наверное, японскую кровь!

Но я извиняюсь!

Вы пьёте разбитого будущего бокал,

Чтобы зашить лохмотья палатки воспоминания.

Пить в одиночестве такой радостный бокал

С напевом «Травиаты»!

Мне просто неудобно!

(пропуск)

Хотя теперь

Как же покрыть дёрном все «Три тысячи ли»!

Спускающимся утренним солнечным лучам

Накидаю свой восторг.

На ослепительный газон надежды

Заползает маленького страха ниточка.

(пропуск окончания)

Вот так постепенно превратились в трудную задачу наши мысли о том, что в скором времени можно будет ступить на корейскую землю, прошагать по долгожданной «дороге в 5 ли». Это оказалось напрасной мечтой и обстоятельства приколотили гвоздём мои ступни к этому месту.

(пропуск начала)

Горячее розовое солнце разбрызгало

золотой порошок,

Танцует танец со спецовкой работника,

Вывеска с малопонятными

русскими словами «Рыбный ларёк»

На холодном осеннем ветру покрыта

ледяными капельками.

Вместе с карманного формата выцветшей жизнью

Кровавое прошлое выбросили.

Но разве виновато горячее стремление молодых

Заросшую пустошь превратить в сад?

(пропуск)

Сереющую надежду обнимая,

Как покинутый юноша девичью юбку,

Шепча печально слово «терпение»,

Душа моя, словно рабская, рыдает от обиды,

Глядя, как шестиколёсные американские машины,

Насмехаясь своими круглыми глазищами,

Презрительно проносятся мимо нас.

(пропуск конца)

Вот так всё превратилось в жалкую обиду. Разве это не печальная реальность? О, Родина! О, «дорога в 5 ли»! Знаешь ли ты, каково не стать в твоих объятиях единым с тобой? Как на чужбине то радоваться, то печалиться?

Я сочинил песню и иногда пел её за столом у друзей или на семейных торжествах.

Где ты живёшь – там родина!

Посади ты циннию, вырасти кукурузу,

Живи с родителями, влюбляйся.

Цветущий край, благодатная земля!

Сердце прикипит, там и родина,

Мельницу возведи, построй сарай,

Встретишь любовь, дети вырастут.

Цветущий край, благодатная земля!

Не ищи ты родину вдали,

Прополи картошку, приготовь кимчхи,

Сватов себе заведи, зятя заимей!

Цветущий край, благодатная земля!

Не осуждайте меня за то, что, зная, что это брехня и ложь, я сочинил и пел. То, что я сам себя обманывал и других обманывал, было психологическим противодействием, вызванном ностальгией, грустными слезами, ничего более. Как у человека не быть родине! Отнять родину всё равно, что жизнь отнять. Если нет родины, то это означает смерть. Умирает человек, значит, и родина исчезает. Отнять у живого человека родину совершенно невозможно!

Не слишком ли жестоко превратить в дым мечту молодых о родине?

Непрекращающийся со вчерашнего вечера дождь заставил косарей вернуться в стан. В дырявой палатке под падающими каплями дождя мы уныло сидели в густом дыму и сушили промокшую одежду.

13 сентября

И сегодня не прекращается моросящий дождь. Но если в такую погоду не выходить на косьбу, то как выполнить план по заготовке сена? И все вышли на поле, но их старания были напрасны: только промокли да промёрзли до костей.

На берегу речки ива, словно поэт-романтик, зачарованно вглядывалась в течение и с листьев печально роняла серебряные капли. В детстве мама мне говорила, что «собака любит снег, корова – дождь, а лошадь – ветер», но, не будучи коровой, я не мог знать, на самом ли деле корова обожает дождливую погоду. Но то, что дождь вызывает у человека унылые чувства – это точно. Тем более, сам факт того, что в глухом безлюдном уединённом лесу сижу в дырявой палатке и гляжу в дождь, есть явление прискорбное.

Я сидел безучастно, не стараясь сопротивляться проникающим медленно-медленно, как вечерний туман, в мою душу чувствам уныния и тоски. Временами погружение в печаль или уныние вызывает в душе радостные чувства. Например, подъём на большую высоту оказывает влияние на сердце, и это вызывает неприятное ощущение, но лёгкие печаль или уныние в момент испытания какого-то чувства могут дать нам определённые приятные моменты. Так же, как после просмотра трагедии наша душа погружена в горесть, но в каком-то приятном ощущении мы оцениваем спектакль положительно.

Раз уж заговорили об унынии, то в действительности печаль и корейца соединяет неразрывная связь. Если посмотреть на историю сорокалетнего господства японских милитаристов, то это не что иное, как запись горести и печали. Находясь в то время под давлением слишком большой силы, некоторые герои вели непрерывную борьбу против поработителей. Но их было слишком мало. Большинство же, проявляя недовольство и выражая жалобы, придавленные силой, ушли в пассивность, вынуждены были брать себе орудием только отречение и сомнение, полюбили слёзы, как игрушку. Конечно, я сам был таким человеком, потому выбранная мной литературная профессия была романтикой, и не приходилось даже мечтать о реализме. И в настоящее время меня сопровождает романтизм, как улитку её раковина.

Поэтому, как я наблюдал во время пребывания в Сеуле, спектакли со слезливым и любовным сюжетом собирали полный зал зрителей и получали высокую оценку, а печальные повести выдерживали не более трёх изданий, и литературные подёнщики, чтобы не пропасть с голоду, ходили по кафе, ресторанам или городским трущобам в поисках слезливых сюжетов.

Если вдуматься, то слёзы, отречение или пассивность возникли у корейцев не во времена японского господства. Чтобы поискать первоисточник, надо углубиться в тысячелетнюю давность. Во времена феодализма правление янбанов[107], преклонявшихся перед великой державой, породило у корейского народа такую национальную черту.

Прошло много десятилетий, как я покинул Корею. Не знаю, изменилось ли что-нибудь. Вряд ли наберётся десяток прежних корейцев, избавившихся от этой пассивности. У корейцев есть одно слово, которое они постоянно используют – «чжуккетта»[108]. Я считаю, что оно так же, как русское «ничего!» или китайское «мейфас!», очень хорошо проявляет национальный характер.

Это русское «ничего» поистине обладает материковым характером – широтой и глубиной. Живя с ними бок о бок, я заметил, что оно у русских постоянно на языке, и как-то задумался о значении этого слова для них.

Спросишь у съёжившегося, спящего на бетонном полу холодного неотапливаемого вокзала человека «не холодно?», и услышишь «ничего!»; из-за сложных жизненных условий пришедший на работу голодным рабочий на вопрос «не голодный?» ответит «ничего», одетый в лохмотья – «ничего!», неудобно спать – тоже «ничего!». Это «ничегоизм» и «ничего-дух» – очень серьёзно. Для корейцев, которые при малейшем неудобстве брызжут слюной, собрав на лбу морщины, словно мятую салфетку, морщат нос, это явно выше понимания. Но этот материковый национальный «ничего-дух» с толстой, как верёвка, нервной системой не может не быть чем-то удивительным.

Из-за этого духа было «ничего» в послереволюционном хаосе, в период Великой Отечественной войны против немецкого фашизма, когда голодали во время блокады Ленинграда, стояли на смерть у стен Сталинграда и Севастополя, на передовой, когда снаряд отрывал руку у солдата. Этот дух победил на войне, и он же дал возможность строить богатое социалистическое государство.

Слово «ничего» обладает значением: «Никаких проблем, нормально». Как бы ни было трудно, какая бы ни была сильная боль – ничего. Ну как в таком случае не суметь преодолеть любые препятствия!

Однако корейское «помру!», как и китайское «мейфас!», совершенно противоположное. Это «помру!», будучи антонимом слова «буду жить!», образовано присоединением к непереходному глаголу «чжукта»[109] суффикса будущего времени «кет[110](по-)», и получился в разговорной речи глагол повествовательной формы в будущем времени. Значение слова «помру» как бы включает смыслы «печалиться», «болеть», «мучиться» и далее «совершенно исчезать», то есть «становиться ничем» – действительно великое отречение.

Это значение слова возникло в период феодально-аристократического правления или японского колониального господства, когда народ стонал под непомерным гнетом, и не было руководителя или организатора, способного вывести их из мрака, и казалось, лучше умереть, чем жить так. Но в каких бы трудных условиях ни возникло это слово, раньше оно применялось в действительно безвыходных случаях, а в настоящее время некоторые корейцы слишком часто применяют его и поэтому без него речь кажется бледной.

Чуть занемог: «Ой! Помру, не могу!», ноги устали: «Ноги болят, помру!». И даже когда под ноготь попадает маленькая заноза, то говорим: «Палец болит, помру!» Всего-то нужно выдернуть занозочку, но при чём здесь «умереть»? Сопли текут – помирают, спать хочется – помирают. Когда из носа течёт –       вытрись, в сон тянет – забирайся в постель. При чём здесь смерть?

Не только это. Когда зачесалось – «умирают», голова слегка разболелась – от неё человек «умирает», пить охота – «умрут» люди от пересыхания в горле. Старики «не могут жить», потому что не могут угостить друзей как следует; детишки красивые, тоскуют по любимым или ненавидят кого-то – всё это повод для «смерти».

Это ещё не конец. Набил полный живот вкусной едой, переплясал и от радостного настроения нахохотался. Выражая довольство, восклицают: «Ой, помру, не могу». Я точно не знаю, но, наверное, из более чем 200 языков, существующих на свете, включая японский, русский и английский, такое выражение можно найти только в корейском.

Получается, что древние национальные традиции никуда не пригодны, народ невежественен и погружён в сон. Но это не так! У нас есть великое культурное наследие, которое выше понимания таких малообразованных людей, как я, есть великие традиции.

Во всяком случае, корейским народом управляла привнесённая из Китая феодальная идеология преклонения перед великими державами, однако при таком феодальном притеснении национальная культура расцветала и появлялись ростки сопротивления.

Хотя это была распространённая по всему Востоку буддийская культура, но как же можно с пренебрежением относиться к таким историческим памятникам Кёнчжу[111], как обсерватория, Пульгукса и Соккурам[112], созданные в эпоху Силла, Сингеса в горах Кымгансан и Тянанса и многие другие культурные наследия периода Корё[113]. Разве не являются мировыми шедеврами Хангыль, созданный учёными Син Сук Дю, Сон Сам Мун, Чон Ин Ди и другими по приказу короля Сон Джона[114], имевшая в то время большое распространение стальная плита или дождемер, солнечные часы периода династии Ли[115]? Выходцы из дворянского сословия Ёнам Пак Чи Вон[116], Ким Рип Ким Бён Ён[117] и Дасан Чон Як Ён[118] были по-настоящему великими представителями корейского народа и навечно остались в его памяти. В общем, неизвестно, кто первым начал применять слово «чжуккета!», но пусть оно останется в прошлом, или в будущем в жаргоне изменников и предателей, а настоящие корейцы не должны его применять.

Дождь усиливается, но косари не возвращаются. Наверное, с их насквозь промокших одежд течёт вода, и они проклинают совершенно не нужный дождь вместе с муссонами.

После обеда на стане появился Тен Пхаль Гён с молодым человеком по фамилии Пак с 84-го лесоучастка. Мужчины искали пропавшую лошадь и забрели на наш стан. Видя, что они голодные, я их накормил кашей, супом и жареными грибами, которые они съели с большим аппетитом. Холодно поблагодарив за обед, закурили. Видимо, решили переждать дождь, прежде чем отправиться на лесоучасток Бэкхо.

Неожиданно их беседа всколыхнула мою душу. Я услышал слова «заместитель директора по политической работе», «мауде»[119], «что за люди – эти завербованные наёмные рабочие»[120] и «местные жители»[121], «родина», «родители, братья и сёстры». Эти темы в их разговоре имели в то время животрепещущее политическое значение. Может быть, эти неожиданные незваные гости специально завели такой разговор, чтобы больно задеть мою не знавшую покоя душу?

Нет, они тоже, как я, выходцы из Южной Кореи и являются членами сложной сахалинской корейской общины, и для них это тоже очень важные вопросы. Хотя пока ещё не вопросы жизни и смерти, но для нас это были насущные проблемы.

В действительности, сахалинскую корейскую общину можно разделить на три категории. Во-первых, люди, родившиеся и получившие образование в СССР, члены КПСС или беспартийные, прибывшие с материка для руководства над местными корейцами. Они занимали должности заместителей директоров по политической и пропагандистской работе среди корейского населения Сахалина.

Во-вторых, корейцы из Северной Кореи, пока ещё не установившей правильную экономическую базу, прибывшие на Сахалин по межправительственному договору, так как там народ страдал от жизненных бедствий. Среди них было немало северокорейцев, прилепивших себе наклейку, вроде того, что они приехали получить советское политическое образование, или что правительство КНДР направило их в командировку.

В-третьих, «местные жители», попавшие на Сахалин по вербовке или трудовой повинности, жертвы японской колониальной политики, и которые сегодня находятся в самом жалком положении. Даже имя им присвоили самое унизительное – «сондюмин»[122].

К тому же существуют необычные местоимения, характеризующие группы корейцев. Это первый, второй и третий сорта, итибанко, нибанко и самбанко, что по-японски означает те же сорта. Неизвестно, кто придумал такие названия, но они отражают то положение, которое занимает каждая группа по жизненному уровню и по социальному положению. Хотя не очень-то благозвучные титулы.

Первым сортом, или итибанко, являются «материковские»[123] корейцы, которые были заместителями директоров по политической или пропагандистской работе.

Среди них были люди, которые могли претендовать самое большее на должность бухгалтера или бригадира какого-либо колхоза, если бы не было на Сахалине «прежних жителей» или завербованных северокорейцев. Некоторые из них, в силу своей некомпетентности, совершали вольно или невольно ошибки. Но большинство как члены компартии занимали высокие посты, получали сорок пять иен месячной зарплаты и жили припеваючи.

Но «сондюмины» на Сахалине вдвойне страдают материально и морально, находясь в самом обидном и несправедливом положении, худшем, чем «бракованный» или «несортовой», не говоря уж о «третьем сорте».

Кто такие «сондюмины», которых столь горячо обсуждали пятидесятилетний Тен Пхаль Гён и некий Пак?

«Сондюминов» можно разделить на три группы: во-первых, те, которые пришли на Сахалин вместе с японской армией, отправленной в Сибирь для подавления Октябрьской революции, и те, которые попали на остров через Японию. Эти люди находились под защитой японской армии и были членами отряда освоения новой территории Японской империи. Поэтому, возможно, у них сохранились какие-то национальные традиции, но национальное сознание вряд ли можно найти.

Среди них было немало японских прислужников, и, если они кого-то хвалят, то тот, скорее всего, получил подряд в японской армии за донос на корейца-партизана, получил место капиталиста за жестокую эксплуатацию трудящихся и тем самым принёс Японии большую пользу. На сверхприбыль они подарили японской армии самолёт или танк для захвата Китая или южных островов.

Но среди «сондюминов», насчитывающих около сорока тысяч, таких людей было не более двух процентов, а в большинстве своем это были люди, попавшие на Сахалин по вербовке или трудовой мобилизации.

Во-вторых, люди, прибывшие по вербовке. Япония в июле 1937 года начала захватническую войну против Китая. В течение 1939-1943 годов, почувствовав недостаток рабочей силы, она решила привлечь корейскую деревенскую молодёжь. Для этого она лишила корейского крестьянина возможности трудиться на земле, заставила делать насильственные поставки пяти злаков[124], хлопка, льна, рами, клещевины, кунжута, семян периллы, картофеля, батата; резко занизив покупные цены на сельскохозяйственные товары, устроила экономическую блокаду и нехватку продовольствия, тем самым поставив корейский народ на грань выживания. А затем японские колонизаторы стали выявлять и отбирать не только продукты, но и волов, кур и свиней и другой домашний скот, сосновую смолу, ложки, палочки, посуду и даже женские волосы. В конце концов корейцы не вытерпели и были вынуждены поддаться уговорам вербовщиков. Завербовавшись, они работали до седьмого пота: в сутки не то что по 12, а по 14-15 часов, но зато они не слышали угроз японских чиновников по поводу недопоставок, постоянное чувство голода уменьшилось хотя бы наполовину. Люди могли посылать несколько чонов[125] семьям, которые никогда не видели денег.

В-третьих, это люди, попавшие на Сахалин по насильственной мобилизации после 1943 года. Вручив им красные повестки, мечом и ружьём сорвали с родных мест. Какие слова нужны, чтобы описать их положение?

Ставшие таким образом жертвами японской колониальной политики, «сондюмины» ныне оказались людьми без гражданства. Так же, как иностранцы, они не могут переезжать из одного района в другой без разрешения властей и вынуждены жить постоянно в одном месте. С ними не заключают трудовые договоры, эти люди не получают «северные надбавки» в виде ста процентов к окладу, которые положены заключившим договоры. А и «материковские», и северокорейцы получали различные льготы. Поэтому, как бы «сондюмины» ни работали сверхурочно, доход их не превышает две трети «материковских». Так что они материально пострадали.

Из сорока тысяч «сондюминов» около восьмидесяти процентов являются одинокими, из которых пятьдесят процентов оставили на родине отцов и матерей, жён и детей, тридцать процентов – холостяки. Удивительно то, что с промышленного севера Кореи не забирали людей, так как там также ощущался недостаток рабочей силы, и мобилизация коснулась только крестьянского юга. Вследствие этого в настоящее время сахалинские корейцы не могут ни вызвать сюда родных, ни поехать к ним, ни даже обменяться письмами.

Аскетическая жизнь такого огромного количества одиноких мужчин возродила на Сахалине в современном XX веке образ жизни буддийских монахов XVIII-XIX веков. Потому, вполне естественно, возникали различные происшествия.

Некоторые корейцы женились на русских женщинах, но счастливых семей было немного. Можно ли осуждать мужа, который ест твендянкук[126] с ячменной кашей, кимчхи[127] и дёт[128], и жену, которая не может проглотить корейскую пищу и мечтает о русском хлебе и супе? Такая разница национальных традиций приводит к возникновению трещины между супругами. Любовь формируется взаимопониманием, но языковой барьер препятствует появлению глубокого чувства и приводит к разрыву. Я видел, как часто в таких семьях вспыхивали ссоры и побои, дело доходило до убийств. Нередки были случаи разбирательства в судах.

Десятки тысяч молодых неженатых людей, которые в двадцати-тридцатилетнем возрасте приехали из Кореи, теперь стали сорока четырёх – сорока пятилетними мужчинами среднего возраста. Что их ожидает в будущем? Не подвергать же их кастрации, как коней или быков!

Двадцатилетние девушки, изучающие новую науку, не хотят не то что встречаться, даже смотреть на старых холостяков, которые не только не умеют танцевать с девушками, но даже разговаривать по-русски. Когда холостяки тратят десять-двадцать тысяч иен, чтобы достичь заветной цели – жениться, они становятся мишенью нападок газетчиков, политработников или пропагандистов за «торговлю девушками», а эти деньги, накопленные тяжёлым трудом, уходят на угощение родителей невест, или львиная доля исчезает в широком кармане свах-мошенниц. Но, в конце концов, чаще всего разыгрывается трагикомедия под названием «свадьба без невесты». Такова участь многих молодых «сондюминов», так они барахтаются в материальном и моральном страданиях.

Именно об этих проблемах вели разговор Тен Пхаль Гён и молодой Пак. Но даже если они будут спорить, обсуждать десять дней, месяц, а не один день, вряд ли найдут решение. И если они в драке поубивают друг друга, проблема так и останется нерешённой. Но уж слишком остро стоял вопрос для них, и, как только появилось свободное время, тут же вспыхнул ожесточённый спор.

Пак оказался тридцатишестилетним старым холостяком из города Ульсана провинции Южный Кёнсан, где у него остались родители. Третий сын в семье, он неженатым был насильственно вывезен на Сахалин по трудовой повинности. Тен Пхаль Гён, выходец города Кымчхон провинции Северный Кёнсан, оставил на родине четырёх детей. Гонимый долгами, он был вынужден завербоваться на Сахалин. Ему сорок шесть, а его старшей дочери двадцать шесть, и он уже имел бы двух внучат.

На слова Тен Пхаль Гёна «Что толку говорить о родине, куда не попадёшь!» Пак рассерженно отозвался:

– Почему мы, безвинные, не можем уехать, когда стрелявшие в лоб русским японцы все вернулись к себе?

– Но что поделаешь, если нет пути!

– Но увидите, авось, в этом году обязательно появится какой-то способ!

Пак, видимо, не терял надежду. Слова Пака «авось, в этом году» всколыхнули мою душу, комок подступил к горлу, и я не выдержал и выскочил из палатки наружу.

«Авось, в этом году!» Мы живём, повесив на это «авось» тоненькую ниточку надежды. Наши предки говаривали, что «кто на авось-небось надежду положил, тот сам себя сгубил». Но нам, у которых даже этого «авось» не осталось, чем же закрыться от чёрного мрака, что расстилается перед взором? Не слишком ли жестоко отобрать у нас последнее «авось»?

И у Пака, и у меня, и у Тен Пхаль Гёна каждый год в течение тринадцати лет после освобождения слова «авось, в этом году» появлялись и пропадали. Однако это сокровенное желание оставалось короткое время выражением «авось, в этом году» и в последний день года превращалось в «авось, в следующем году». С отрывом последнего листка календаря 31 декабря мы снова шепчем: «Авось, в этом году».

Мы заучиваем «Авось, в этом году» каждый год и умираем. Сколько нас? Насколько больше стало морщин на лбу молодых? На стене психбольницы рисуют календари. Сколько таких? Напившись до одури, с отчаянием зовёт мужчина жену и сына, бьётся о землю и горько плачет. Сколько их?

Я не понимаю тех людей, которые непременно хотят прилепить ярлыки типа «идеологии» или «-измов» тоскующим по родине душам. Обязательно ли цеплять наклейки на естественные человеческие чувства вроде тоски по родственникам, родителям, жене и детям, по родине?

Стремление человека на родину не обязательно вызвано желанием жить там припеваючи. После возвращения из-за сложных условий или экономических проблем ухудшится жизненный уровень, люди могут впасть в отчаяние и их постигнет разочарование, но в теперешних условиях они такого не могут даже представить. В действительности, для них жизнь будет более осмысленной и счастливой, если они будут питаться ячменной кашей с кимчхи из молодой редьки и молодым перцем, намазанным твендяном[129], ухаживать за престарелыми родителями и малолетними братьями и сёстрами, тревожиться о будущем своих детей, чем если на белый, как хлопок, хлеб намазывать толстый слой масла и посыпать сахаром, хлебать густой мясной суп и в дальнем уголке души сохранять чувство опустошённости.

А есть ещё слова, которыми нас пытаются убеждать «материковские» товарищи: «В Южной Корее, где свили гнёзда Ли Сын Ман с американцами, вас ждут только тяготы и лишения.». Но это неправда. Да, Ли Сын Ман пересадил в корейское общество американскую культуру и экономическую политику. И от того, что американское высокомерие и злоупотребление властью, как у мясника, день ото дня усиливается, бросить родину и бежать подальше от неё, не удостоив даже взглядом? Тогда что будет с нами дальше?

И если из-за этого отречься от родины или вычеркнуть из памяти, то как ты можешь утверждать, что ты настоящий кореец, искренне любящий родину, и что ты правильно правишь страной? Это неправильное использование власти. И разве это путь, по которому должен идти народ, не лишённый родины? Чем труднее родине, тем ты активнее должен искать пути решения проблемы. И если ты чувствуешь истинную национальную гордость от того, что своей борьбой хоть на короткое время помог преодолеть родине трудности, то это и есть путь, по которому должен идти народ, имеющий родину.

Тем более, что сейчас не военное время. Я знаю, что в опасный для родины момент я могу броситься с пылающим сердцем на вражескую амбразуру, как Александр Матросов или Ли Су Бок. И если ты не можешь брать в руки ружьё, то не должен быть поглощён только заботой о себе и своих родных. Мы знаем, что должны изготовить на один патрон больше для фронта, на одно дерево больше спилить и тем самым укрепить фронт и тыл. Но после окончания войны прошло более десяти лет и сейчас мирное время, когда каждый должен ухаживать за родителями, вместе с женой вырастить детей, полезных обществу.

Как Пак говорил, в настоящее время во всем мире даже непосредственные участники войны вернулись к себе на родину и в мире и покое живут со своими счастливыми семьями. Но то, что мы, некомбатанты, не только не участвовавшие в боевых действиях мирные жители, но не по своей воле привлечённые на трудовые повинности и испытавшие все тяготы и лишения военного времени, не можем вернуться на родину, неразумно и несправедливо.

Конечно, какой-нибудь замполит из «материковских» корейцев, который лучше говорит по-русски, чем по-корейски, и чаще вспоминающий Ташкент или плодородные поля Кубани, не поймёт душевное состояние Пака или Тен Пхаль Гёна. Но я понимаю их! Потому что глубоко в душе я вижу, как реальную вещь, белую «дорогу в 5 ли», зелёное поле, столетнее дерево дзелкву и крупорушку посреди деревни. Я понимаю терзаемую душу Пака, который не теряет надежду, хотя десятки лет обманывался, что уж в этом году обязательно вернётся на родину. Я понимаю мятущуюся душу Тен Пхаль Гёна, который прерывающимся голосом выкрикивает: «Что толку думать о недостижимой родине!», а сам грустит и тоскует о любимых внуке и жене.

Когда я вернулся в палатку, собеседники сидели с надутым видом и молча курили. Я тоже закурил и, словно хотел разбавить тягостную атмосферу в палатке, выронил: «Может быть, когда-нибудь до смерти вернёмся».

Не знаю, им ли я сказал или себе, но когда я выплюнул эти слова, чувство опустошённости охватило всего меня. Тен Пхаль Гён и Пак хотели что-то возразить, но, придавленные тяжёлой атмосферой, не раскрыли ртов.

Вскоре дождь кончился, они ушли, но мою душу давила бесконечная тяжесть, и я не мог защититься от нестерпимого чувства опустошённости.

О, Родина! «Дорога в 5 ли!» Ты хоть и неживая вещь из земли и камней, но ты дорога Кореи и наша дорога! Так стань, умоляю, дорогой решения наших проблем!

14 сентября

С детства я слышал предсказание древних крестьянских астрономов о том, что «если заходящее солнце пробивается сквозь тучи, то завтра будет ясная погода». Хотя я особенно не верил всяким приметам, но вчера вечерняя заря была очень красивая, и действительно, сегодня с утра установилась хорошая погода. Все в прекрасном настроении вышли на косьбу.

Уже давно доказано, что Земля не является центром Вселенной, но, несомненно, даже с развитием астрономии, если рассматривать с позиций современной науки, которая фактически может даже управлять климатом, предсказание погоды деревенскими стариками не является пустой болтовнёй. В детстве я считал маму великим учёным, так как приметы, которые она говорила: «Самтхэсон[130] выпили воду, завтра пойдёт дождь» или «Луна обволокла воду, быть завтра плохой погоде», и другие с удивительной точностью оправдывались.

Опыт – великая вещь. Совершенно не зная о скорости ветра в м/с, циклоне и антициклоне в миллибарах, они, деревенские старики, основываясь на опыте своих предков, составляли краткий прогноз, сравнительно точно предсказывающий погоду.

Хотя и говорили, что «небо круглое, а земля – квадратная»[131], падающий гром, который является действием элек-тричества в пространстве, называли молнией, они знали, что если Млечный Путь наклоняется, то пришла осень, Полярная звезда склонилась к западу – значит, весна близка.

Казалось, только вчера пришла осень, а теперь прочно заняла своё место в природе. Когда я вижу, как опадают листья, душа моя полна печали. Когда смотришь на поля, с которых уже убран урожай, то чувствуешь удовлетворение, но для меня, сидящего одиноко в палатке полевого стана, было тоскливо наблюдать, как на ветру трепещут опадающие листья.

Если между запуском чувства и действием нет ни одного миллиметра промежутка, то это скорее свойственно животным, чем человеку. Но когда после долгого раздумья сам себе соорудил крепкую скорлупку, как у улитки, и, надев на себя, съёжившись медленно вползает в неё, то такой жизни достойна не собака или свинья, а черви. Такова теперешняя моя жизнь. К этому привели обстоятельства, не зависящие от меня. Во всяком случае, если бы меня сейчас заставили петь песню, полную надежд, то это было бы все равно, что требовать, чтобы у тыквы выросли арбузы.

Одно время я посвятил себя образованию корейского населения на Сахалине и вправду трудился, отдавая всего себя, имея определённую цель: надежду в недалёком будущем уехать в Корею и хотя бы на короткое время всю свою энергию направить на возрождение национальной культуры. Полуголодная жизнь не оказала на меня особого влияния, я не завидовал так называемым «торговцам в кредит», которые в платке носили целые пачки стоиеновых купюр, ночной сон не более 2-3 часов в сутки не ухудшил моё здоровье, я вёл активную борьбу со старыми пережитками и был в передовых рядах в битве за новые цели. Одним словом, я тогда был доволен и счастлив, так как был охвачен великой целью возрождения национальной культуры.

Но ныне у меня нет никакой надежды.

Если так сказать, то могут посчитать карьеристом. Но какие же стремления могут быть у повара на полевом стане? Поэтому, конечно, ни о какой надежде и сопутствующих ей радости и счастье не может быть и речи. Питаюсь теперь нормально, бессонница уже не мучает, но здоровье стало намного хуже и, чуть что, болезнь укладывает меня в постель. Некоторые товарищи спрашивают меня, почему я не надеюсь ни на что.

Действительно, можно сказать, что у меня нет никаких проблем. Есть не уступающая никому ни по внешнему виду, ни по душевному облику целомудренная жена. Будучи отцом двух сыновей и двух дочерей, я доволен своей семьёй и, возложив надежду на растущих детей, могу быть вполне счастлив. Но завершить свою жизнь счастьем моего лишь индивидуума я считаю в корне неправильным.

Это не от того, что я великий революционер, патриот или демократ, и у меня дикий характер. Я не философ и поэтому точно не знаю, но каждый человек, покинув своё окружение, может осознавать себя как индивидуум, но ощущать там «жизнь» не будет. Всё окружение, а именно кровное родство или внешность, привычки или традиции, язык в культуре одной клеткой растворится, и только тогда впервые почувствуешь «жизнь».

Если пожелать только личного счастья, то должен признать, что родители, дети или жена тоже должны существовать ради своего собственного счастья. Возникающий отсюда крайний эгоизм порождает результат, превышающий в несколько раз американский экзистенциализм.

Так же, как мне нужны родители, жена и дети, так и я нужен им. В этом и заключается причина того, что без окружения немыслимо существование самого индивидуума. Поэтому, хоть я и не являюсь горячим патриотом или революционером, будучи совестливым человеком, имеющим родину, я не могу быть удовлетворён только лишь собственным счастьем. Разве можно сказать, что такие люди, как полководец Ким Ир Сен, многие патриоты, павшие за железной решёткой японской империи, герои Корейской войны Ли Су Бок и многие другие думали только о своём личном счастье?

Я не поэт, хотя люблю литературу. Пусть это чувство импровизации, романтическое проявление, обладающее определённым пафосом, пришедшее после глубокого размышления, но я люблю петь. Однако я уже многие годы не пою. Разве это недостойно жалости?

Хоть и говорят, что только Северная Корея идёт по правильной колее, но моя родина – вся Корея! Пусть она рассечена на два куска!

На равнине Гупхо на берегу Нактонгана и сегодня колышутся на ветру осенние цветы, в Гванханру[132] в Намвоне[133] до сих пор чувствуется верность Чхунхян[134], на моей родине в Джиндю на берегу Намгана в Чхоксокру можно найти следы той страстной борьбы за спасение отечества. На такой моей родине, которая должна быть прекрасной, слово «USA» проползает, как змея, превращает поля в пустошь. Мудрый мой народ шагает по ещё худшей дороге к истреблению нации, чем во время японского ига. Как же я могу в такой обстановке петь песни!

Если говорить о сахалинских корейцах, то большинство их, как поезд, что потеряв колею, с треском сходит с рельсов, вагоны сталкиваются друг с другом и падают на землю. И как же в такой обстановке появиться желанию петь?

Песня – это не только восхваление картин будущей счастливой жизни (хотя предугадать её в теперешних условиях трудно). Она должна сложиться в процессе борьбы за продвижение к этим картинам. И не только для того, чтобы написать песню, ты должен обладать мастерством. Но и одним только мастерством не сложишь хорошую песню. Само исполнение песни с самой песней должно составлять единое целое. А нынешнее моё состояние никак не будет способствовать возникновению желания петь. Поэтому за тринадцать лет жизни после освобождения я не пел ничего, кроме «Врага» (когда американские империалисты нападут на Северную Корею для массового уничтожения народа) и «Мирных борцов» (о бригаде шахтёров, объединенных советско-корейской дружбой). Эти стихи были напечатаны в газете «Корейский рабочий»[135]. Редакция предлагает и сейчас публиковать мои стихи в газете, но всякий раз у меня возникает горькое чувство.

Да, правда то, что теперешний я упакован в пассивности, как улитка в своей раковине. Однако хотя вся мощь японского колониального правления вырастила меня пассивным человеком, после освобождения за более чем десять лет я многому научился благодаря тому, что слышал и видел. Эта учёба убедила меня, что пассивность не принесла никакого результата. Поэтому я старался избавиться от пережитков, снять с себя ту кожуру и смог одно время добиться успеха в этом деле.

Не помню, в каком номере «Корейской литературы», который мне дал один мой друг, я прочитал стихи Тен Кван Джи-на «Лунная ночь»:

Прекрасна октябрьская ночь…

Умытых звёзд шёпот,

Словно журчание воды, лунных лучей течение.

Хорошо мне с любимой рядом,

Слушая шелест волн по песку,

По берегу морскому шагать вечно.

Хочу всё высказать,

Тихо доносится песня моря,

Полна радости и сияния света эта ночь.

.Любви привязь тянет,

Далёких морей волнам и ветрам наперекор

Молодого моряка рассказ.

Через глубину моря и ширину простора,

Как еле зародившаяся любовь,

Может такой быть широкой и глубокой.

И вдруг потемнел лунный свет,

Шум волн стал сердитым, на сердце тревога,

Что стало с нашим кораблём,

ушедшим в далёкое море?

Пора, когда строили корабли, уже расцвела.

Пусть и наша любовь и молодость Не знает ни ветра, ни волн…

.Вновь тихо течёт лунный свет,

Сияет море серебром,

На песке лежит косая тень.

О! Мать-родина! Обними Горячим объятием любви нас,

Вечной любви, вечной верности пожелай.

Духовный мир этого поэта так беден, что трудно ожидать что-то стоящее. Я не могу любить такую поэтическую душу, но, находясь в пессимистическом духовном состоянии, как теперь, мог бы настрочить сколько угодно подобных опусов. Эти стихи написаны в пасторальном стиле.

В стародавние времена кочевники, прогуливаясь с любимыми по лугу, под тёплыми солнечными лучами пели песни о том, чтобы стая волков или шакалов не напала на них, дождь и ветер не мешали им. Это буколический стих, нашёптываемый девушкам на ушки в вялом и безмятежном настроении.

В эмоциях поэта, выраженных через любовь молодых, слышится страстное желание того, чтобы родина была безмятежным пасторальным раем. Но чтобы родина стала таким раем, нужно пройти через борьбу и препятствия. А в этом стихотворении нет битвы, и поэтому оно, скорее, пессимистическое мечтание. Чтобы родина стала таким тихим и пасторальным раем, о котором так мечтает поэт, даже если Корея не разделена на Север и Юг, как сейчас, она должна столкнуться с препятствиями и помехами. Тем более, когда, как ныне, мы находимся в состоянии разделения соплеменников.

Какая бы ни была борьба, должно быть стремление во что бы то ни стало победить и построить счастливый рай. Иначе я не могу принимать такую борьбу положительно. Тем более, что говорят: «Пусть на Юге болтают, как они хотят, а я пел, оглядываясь на Север». И я не могу утверждать, что этого поэта как соотечественник не могу простить. Поэтому я могу сказать, что поэтическое настроение этого поэта, видящего идеальную реальность без борьбы, является пессимистическим мечтанием.

Без сомнения, идеал или фантазия представляют собой не реальность, но у идеала есть логичность и возможность превратиться в реальность, в то время как у фантазии нет.

Однако не мне об этом судить. В Корее есть и поэты, и писатели, и конечно, критики. Среди них найдётся тот, кто сможет поставить правильную оценку. Только жаль, что я сам стал не поющим поэтом.

Как я написал в дневнике, в своём окружении я наблюдал всех корейцев до единого мрачными и ощущающими себя чужеземцами (и я тоже). Или иногда я встречал молодёжь, переполненную надеждой, но они, будучи корейцами, были далеки от настоящих корейцев. Я не разделяю их чувств и считаю, что для объективного восхваления в них мало блеска, и они не обладают силой воздействия. Поэтому вряд ли такая песня у меня сложится.

Это, конечно, из-за того, что я сам, стоящий в простра-стве между «советским» человеком и корейцем, до сих пор не стал положительным человеком современности. И не смогу я из корейца превратиться в советского человека. Кто-то скажет, что я антисоветчик и что у меня националистические предрассудки. С точки зрения советских людей, а к ним относятся более чем семьдесят наций, я являюсь человеком, барахтающимся в мелких местнических чувствах, но так же, как нельзя оборвать кровные связи, так и нельзя уничтожить народ как преступника. Говорите что хотите, но если кореец хочет стать настоящим советским человеком, то он должен сначала быть настоящим корейцем. Но настоящий кореец не должен перестать быть корейцем.

Я знаю людей, которые в японское время первыми запевали «Клятву подданного Японской империи» и верно служили Японии. После освобождения они мигом переметнулись к коммунистам и всячески восхваляли «нашу советскую страну». Большинство их было капиталистами или прислужниками японцев и жестоко обращались с корейцами и, конечно, были бессовестными корейцами. И вызывает вопрос их идеология как советского человека, имея в виду ту лёгкость, с которой они повернулись в сторону новой власти, как флюгер, показывающий силу и направление ветра. Я не утверждаю, что все, кто стал советским гражданином, были такими. Были среди них и искренне переродившиеся, но поверить в то, что все бывшие японские приспешники стали истинными советскими людьми, я не могу.

Незаметно наступил вечер. Настало время приготовления ужина, и я вышел из палатки. Дул освежающий ветер, но на душе у меня было тяжело.

Ах! Родина! «Дорога в 5 ли!» Крупорушка и дерево дзел- ква! Вы должны во чтобы то ни стало оставаться жить до той поры, когда вы сможете позвать меня, и я попаду в ваши объ-ятия! Неужели вы хотите, чтобы я превратился, в конце кон-цов, в горстку сахалинской земли?

15 сентября

Прошло 15 дней, то есть полмесяца жизни на полевом стане. Полмесяца, 15 дней, 360 часов, 21 600 минут или 1 296 000 секунд – такое огромное время пролетело незаметно.

Сегодня я должен подвести итог полумесячной жизни на полевом стане. Мы закончили работу здесь раньше, чем планировали. Поэтому мы должны переместиться вдоль распадка на 40 км вглубь. Завтра рано утром нам нужно погрузить палатку и продукты на лошадь и отправиться в путь. Речку, что ночами убаюкивала нас своим журчанием, лиственниц на берегу речки, осину с висящими гроздьями красных ягод, «Карафуто буси» с увядающими фиолетовыми цветами, которые за полмесяца стали «родными», придётся оставить здесь.

До вчерашнего дня от стана до поля было далеко, и поэтому косари брали обед с собой. Кроме поварской работы в мои обязанности входила функция сторожа, так как в палатке хранились продукты и различный инвентарь. Поэтому у меня здесь было достаточно свободного времени, но на новом месте палатку можно раскинуть посреди поля, соответственно, после приготовления пищи у меня не будет возможности бездельничать. После обеда и мытья посуды я не могу ничего не делать на виду у работающих косарей. Надо будет брать в руки серп или вилы и выходить на поле. Естественно, дневник, который писал в течение пятнадцати дней, придётся на некоторое время отложить.

В течение этого полумесяца из-за неустойчивых погодных условий мы не смогли как следует поработать, и по этой причине заработали не более тридцати восьми иен за день. Многие люди были недовольны, высказывали возмущение, некоторые даже собирали пожитки и хотели уехать домой. Но всё-таки договорились потерпеть и довести до конца заготовку сена. Уставшие, легли на матрацы, набитые соломой, и крепко уснули. А я под неясным светом керосиновой лампы в палатке, полной спящих людей, под шёпот речного течения пишу дневник за пятнадцатый день.

Так что же написать в последний день в дневнике, который я назвал «Полмесяца на полевом стане»? Не из-за того, что не о чём писать, а, наоборот, слишком много чего хотелось поместить в нём. Поэтому уж, если невозможно всё записать, надо выбрать то, что считаю важным, то есть самый большой лежащий на душе комок. Так, о чём же рассказать? Да, точно, я напишу письмо моему любимому брату Си Ёну.

Дорогой мой брат Си Ён! Сейчас я сижу в палатке в глухом лесу и пишу последний день дневника, который назвал «Полмесяца на полевом стане», как бы обращаясь к тебе. Хотя я пишу в стиле письма, но на самом деле это не письмо. И если даже назвать это письмом, то вряд ли оно дойдёт до тебя. Просто, вызвав твоё имя, я утешаю себя, и моё душевное состояние нисколько не отличается от ощущения одинокого кочевника в широкой степи.

Си Ён! Любимый мой Си Ён! Как ты поживаешь, чем занимаешься? В мире ты – самый близкий мне человек и в этом дневнике я должен был вызвать тебя первым и хотел так сделать. Я тебя не забыл, постоянно думал о тебе. Но боялся произносить твоё имя вслух, так как мне казалось, что тогда обязательно что-то случится с тобой. А если ненароком прошепчу имя твоё, обязательно тебя настигнет беда. Если бы запись дневника не завершалась на пятнадцатый день, я бы не называл тебя вслух ещё месяц, два, а может быть, и никогда. Словно боюсь дотронуться до драгоценной вещи.

Но Си Ён! Любимый брат! Живы ли до сих пор отец и мать? Они, наверное, очень сильно обижаются на такого непочтительного сына. Я сам себя упрекаю за то, что, как китайские почтительные сыновья Дяро, Гвакко или Мэндан[136], не могу проявлять заботу о престарелых родителях, как заурядный сын.

Я уже прошёл две трети жизненного пути, прожив на свете сорок с лишним лет, и хотя и не ясно, но мне видна последняя остановка. За все это время мне не пришлось ухаживать за своими родителями, и это лежит тяжёлым камнем на душе. У меня есть жена, хоть и не такая уж красивая, но и не такая противная, есть подрастающие дети. И когда смотрю, как дети беззаботно резвятся, у нас с женой в хорошем настроении хоть на один миг появляется довольная улыбка. Выпив спирт, я запевал песню и беззаботно смеялся на свадьбе друга, чувствуя, как по всему телу от языка до самого желудка проходит крепкий напиток, пел «Нодыл канбён» или «Орантхарён»[137] в сопровождении дянго[138]. Вот такого меня мои родители не забывали как сына ни на минуту. Конечно, я не умышленно стал непочтительным сыном. Я страстно хочу попасть на родину, но непочтительность в любом случае остаётся непочтительностью.

Любимый брат! Ты, наверно, стал отцом, как и я. Поэтому поймёшь меня. То, что родители рожают детей, необязательно из-за того, чтобы в старости не остаться без ухода. Безграничная родительская любовь, которая возникает с появлением первенца, является не следствием волевого проявления интеллекта, связанного с пониманием того, что твоя забота о детях отзовётся на старости лет уходом за тобой, а действием закона инстинкта жизни. Когда дети содержат тебя, чувствуешь радость и удовлетворение, но вдвойне – когда ты отдаёшь им. Поэтому эта родительская любовь – святая вещь, у которой и широта, и длина, и высота, и глубина, и толщина, и размер не имеют границ. Вот такую огромную любовь получил я от своих родителей, но сам ни разу не смог вернуть её им. И как же я могу не страдать от этого?

Но для родителей достаточно того, что их сын вырос и стал сорокалетним усатым мужчиной, у которого жена и дети. Они были бы счастливы, если бы сейчас вся моя семья предстала перед ними.

Но Си Ён! Но что же делать, если не могу туда ехать?

Дорогой брат! Си Ён! Знаю, что пока ты находишься рядом с родителями, с ними ничего не случится, хоть гора расщепится. Но в современном состоянии Южной Кореи после жестокой братоубийственной войны как-то в душу прокрадывается сомнение. Может, от них осталась горстка пепла, в которую превратились они после скитаний, как бездомные и бездетные нищие. Но, а если остались живы, то не бродят ли по помойкам в поисках жестяных банок, брошенных американскими солдатами? А мама, не вытерпев голода, не пошла ли в лес за корневищами трав и не попала ли под выстрел американского солдата?

Моя душа горько плачет, когда я вспоминаю бесконечно далёкую родину. Пишу твоё, брат, имя, а перед взором моим предстают родители и «дорога в 5 ли», вертящаяся крупорушка и огромное дерево дзелква – олицетворение моей недоступной родины.

Любимый брат Си Ён!

Как поживает наша старшая сестра? В 1948 году, когда я получил от тебя последнее письмо, она жила одна с сыном Чори в Сеуле. Где она сейчас?

В то время, когда я был ребёнком, а ты ещё не родился или был грудным, отец не любил сестру, считая, что она «выйдет замуж – отрезанный ломоть». Отец придерживался старых феодальных представлений о предпочтении сына, и когда я появился на свет, то был безмерно рад и поэтому очень дорожил мной. И такое предубеждённое воспитание сделало меня непослушным озорником. Напротив, сестра выросла терпеливой девушкой. Случалось, дрался с сестрой, которая была на шесть лет старше меня, и тогда, права или нет, только сестре доставалось от отца. Но в день, когда сестра выходила замуж и уезжала к мужу, я с утра плакал и капризничал. Беспричинная грусть охватила всего меня, и все шесть километров до школы я проплакал. Без сестры наш дом словно опустел, и мы с мамой никак не могли удержать слёз, но отец был доволен от того, что наш зять был выше ожиданий – умный и благовоспитанный. Спустя несколько дней на уроке сочинения в пятом классе начальной школы я написал стихи, за что получил от учителя похвалу:

Вышла сестра замуж – мама в слёзы,

Мама плачет, и с нею я тоже.

А у отца радость на лице,

Ведь хороший зять – улыбкой озарён.

Дорогой брат Си Ён! Ты об этом узнал, когда вырос. То, что наша любимая сестра была невысокого роста, обладала женственным характером и стройным станом, являлось результатом строгого семейного воспитания. Усвоив старые и новые знания, она стала девушкой, которую ни в чем нельзя было упрекнуть. Но, может быть, она родилась под несчастливой звездой? Счастье её длилось недолго, всего три-четыре года после свадьбы, пока муж учился в техническом вузе. Но потом он был исключён из института, находился под пристальным вниманием полицейских ищеек и был вынужден прятаться. В душе сестры поселилось беспокойство. Но после трагической гибели мужа она резко сникла, и мне было больно на неё смотреть.

Дорогой брат! Ты тоже знаешь, что в то время мужнин род сестры был известен в Ённаме как династия революционеров. Её свёкор Ким Де Бон был в Чосоне активным деятелем Коммунистической партии, восемь лет провёл в тюрьме.

Дядя мужа Ким Рён был репортёром газеты «Чунанильбо», он также участвовал в коммунистическом движении и провёл в застенках около четырёх лет. Сам муж Ким Дан во время учёбы в институте развернул революционную деятельность в студенческом клубе и за это был исключён из института. Одним словом, вся семья – отец и сыновья – были участниками коммунистического движения. Однажды, когда я учился в первом классе средней школы[139], муж сестры написал мне письмо:

Кун! В будущем полем твоей деятельности будет вся Корея. Разве ты не чувствуешь ветер, доносящийся из Сибири?..

Что означает эта фраза, я понял только сейчас. С такими мыслями муж сестры прятался в течение двух-трёх лет от полиции, но потом как-то устроился на работу в акционерное общество «Сангым» на золотой рудник «Кудёндо», где он продолжил рабочее движение. Однажды на шахте произошла авария, и он бросился в лаву, спас восьмерых шахтёров, а сам попал под завал. Свёкор сестры Ким Де Бон тяжёлым взглядом, плотно сжав зубы, встретил полицейского, пришедшего выразить семье соболезнования, а сестра от горя готова была сама лечь в гроб, причитала, держась за полу отцовского халата, и выкрикивала: «Ой, папа!» Всегда холодно относившийся к дочери отец еле сдерживался, чтобы не заплакать, и я не мог удержать льющиеся слёзы.

С этого дня моя сестра в возрасте двадцати шести лет стала одинокой, с единственным сыном Чори на руках, а в семье революционеров поселилась печаль. По твоему письму я знаю, что и господин Ким Де Бон умер в 1944 году, не дожив всего год до освобождения Кореи. Лишь дядя мужа Ким Рён продолжил дело отца и младшего брата и после освобождения не прекращает борьбу за родину.

Я знаю и понимаю благородное чувство сестры остаться верной своему погибшему мужу, и я горжусь за свою сестру.

И в то же время, когда я думаю о её несчастливой судьбе, у меня сердце разрывается от жалости к ней.

Любимый брат! Сестре уже за пятьдесят, и, может быть, Чори стал настоящим мужчиной и, получив правильное воспитание, унаследовал дело отца и деда? А может, не дай бог, несчастная сестра на старости лет в чужой семье работает домработницей? И, может, терпит всяческие издевательства от богатых хозяек? А, может быть, Чори стал чистильщиком обуви? Не стал ли инвалидом, получив удар сапога американского солдата, недовольного за плохую чистку? Знаю, что пока ты там, ничего плохого случиться не может, но чувство беспокойства не покидает меня. Я очень хочу узнать, как вы там живёте! Как я жду встречи с вами! Я не знаю, кто хочет насильно разобщить нас, кровных родственников, но я ненавижу этих людей! Я не могу протянуть руку помощи сестре, которая, словно одинокая лодчонка в бурном море, терпит бедствие вместе с сыном после потери мужа. Так же, как и тебе.

Физические страдания, как бы ни были мучительны, оставляют рубцы на теле и морщины на лбу, но на душе не откладываются. А моральные страдания не наносят телесных повреждений, но душевные раны настолько глубоки, что могут вечно кровоточить. И разве это не является самым сильным ударом для человека?

Любимый брат Си Ён! Сколько же тебе лет? У тебя день рождения – 16 января 1927 года. Значит, ты теперь взрослый человек, тебе тридцать один год. Когда я уезжал на Сахалин в составе так называемого «Промышленного трудового отряда», тебе было шестнадцать лет. На мой прощальный поклон отец ответил только тяжким вздохом, а у мамы, вышедшей до крупорушки проводить меня, перехватило горло, и она не могла ничего сказать. Несмышлёный, ты плакал, в душе ругая меня за то, что не укрылся где-нибудь в лесу, вместо того, чтобы проклинать ту неведомую силу, что гонит меня из родных мест. А я не пролил ни одной слезинки, твёрдо решив бороться с той силой, которая погнала меня по пути искорёженной судьбы.

С того времени уже пятнадцать лет я мешу сахалинскую грязь. Мои следы не пролегли по прямой к цели, но могу уверить, что я не сошёл с того курса, который сам проложил себе как настоящий кореец. Раздетый, голодный и потерявший здоровье и тем самым лишившийся экономической базы, я стал не вызывающим доверия человеком в мире, где правит выгода, но в душевном отношении ни перед кем мне не стыдно.

Любимый брат Си Ён! А Дён Ха? Когда я называю это имя, то чувствую, словно я украл чужую вещь. И пойман я как человек, который хотел продать свою совесть и был застигнут на месте преступления. Чувство стыда меня душит до сих пор.

Для Дён Ха, потерявшего мать через шесть месяцев после рождения и расставшегося с отцом в пять лет, самым близким, единственным родственником являешься ты, мой брат.

Телеграмму о том, что 17 сентября 1937 года родился сын Дён Ха, я получил в Чхончжине. Признаться, меня, двадцатиоднолетнего юношу, эта весть совершенно не обрадовала. Наоборот, я чувствовал себя неловко. По древнему феодальному обычаю нас поженили, когда мне было четырнадцать, а матери Дён Ха исполнилось восемнадцать лет. Я считал, что рождение сына станет препятствием для нашего развода, который был неизбежен из-за постоянных ссор между нами. Когда я думал об этом с позиции чужих родителей, такая мысль была очень нехорошей, и теперь от одних этих воспоминаний по спине пробегают мурашки, словно плеснули на меня ледяной водой. Чувствую себя как готовый уничтожить всё человечество микроб.

Янбанское семейное чувство долга, честь, закон о недопустимости предательства жены, которая должна испытывать все невзгоды вместе с мужем, правило о недопустимости повторного брака – феодальные обычаи, с которыми я боролся семь лет, дикий взрыв отцовского характера, положивший конец нашим супружеским отношениям, когда Дён Ха было шесть месяцев от роду. Для грудного ребёнка Дён Ха это было вопросом жизни и смерти. Через десять месяцев после рождения сына я посетил родных и, увидев его на спине у бабушки, испытал боль в сердце не из-за того, что он был моим сыном, а из-за того, что он был потерявшим мать и молоко ребёнком. А бабушка с любовью относилась к осиротевшему внуку, но она как старая женщина не знала об искусственном кормлении, не имела элементарных знаний о гигиене. Поэтому Дён Ха рос не на молоке, а на жидкой рисовой кашице, прилипающей к языку. Из-за недостатка питания ослабевший Дён Ха даже плакать громко, как другие дети, не мог, и тело его развилось непропорционально – живот был вздут, как у лягушки, ноги и руки высохли, как сухие ветки деревьев.

В тогдашней нашей семье благодаря любимому внуку дикий нрав дедушки смягчился, и на постоянное сетование бабушки мой отец решил вернуть в семью невестку. Но было уже поздно – я был против, так как ошибочно считал, что с ухода жены из дома прошло четыре месяца, и поэтому у неё пропало грудное молоко. Необоснованное моё самолюбие привело к семейной ссоре и, в конце концов, к судебному разбирательству. В результате Дён Ха совсем потерял мать и окончательно лишился мягкой материнской груди.

Может быть, любовь бабушки к внуку была так горяча, или жизненная энергия самого внука была столь сильна, но Дён Ха не умер и к трём-четырём годам стал крепким и здоровым мальчиком.

Когда я уезжал на Сахалин, лицо его было чёрным, голова особенно большая, и подбородок слегка искривлён. Он меня не называл отцом, а когда бабушка слегка подтолкнула его ко мне, попятился назад и убежал. Постоянно находившийся в Сеуле, я появился в родительском доме только перед самым отъездом на Сахалин. Поэтому я не только не обнимал Дён Ха как сына, но даже не звал его ласково. Естественно – для Дён Ха я был чужой.

Любимый брат! Си Ён!

С того времени – 15 лет – с отцом или без отца, не зная родительской любви, Дён Ха рос здоровым. Из твоего письма, присланного в 1948 году, я с радостью узнал, что мой сын уже учится в третьем классе, и его успеваемость хорошая. Когда я читал две страницы письма сына, написанного ровным почерком, которое начиналось подчёркнутыми красной линией словами: «Уважаемому отцу!», у меня от волнения и тоски больно сжалось сердце.

Дорогой брат!

Это я отобрал у Дён Ха маму, я же украл у него отцовскую любовь. Хоть у него есть бабушка, дедушка и дядя, но сделал сиротой без родителей сына я.

Мягкая, словно ватное одеяло, ровная, без обрыва, материнская любовь, глубокая и весомая любовь отца – дети не должны быть лишены их. Для растущих детей они становятся поручнями, держась за которые поднимаются вверх, опорой на жизненном пути. А я не дал своему сыну ничего. Я не буду рассуждать о том, имею ли право называться для Дён Ха отцом. Речь идёт о том, можно ли осуждать меня как человека, заблудившегося на жизненном пути. Несмотря на это, между нами слишком крепко завязана кровная связь, не разрываемая ничем. Только в мыслях я рисовал облик сына или ощущал в глубине души боль раскаяния. А сын, видимо, тосковал по такому отцу, что написал в письме: «Отец!» Разве можно удержаться от слёз?

Дён Ха ни разу не получал от отца ни одного пряника, не говоря уж об одежде, а от матери – горячую пищу и изготовленное её руками бельё. Как он, наверное, завидовал, когда видел, как другие дети шли по улице под ручку с отцом или когда они хвастались перед дружками купленными отцами игрушками или пряниками! Как же он хотел, чтобы на родительском собрании или других школьных празднествах рядом с другими родителями сидел и его папа!

Любимый мой брат! Си Ён! Я такой плохой отец! Когда между любящими людьми пропадает привязанность, то они становятся врагами. Для Дён Ха я был хуже чужого человека. Возможно, я был врагом, растоптавшим светлые детские годы. Но он назвал меня в письме «Отец!», да и я в глубоком раскаянии грущу и мечтаю о встрече. Однако нам не суждено увидеться.

Если сейчас встречу его, то что я ему скажу? У меня даже нет права звать его «Любимый сын!» И если он назовёт меня «Отец!», то я сейчас в таком положении, что никак не смогу отозваться. Если он спросит у меня: «За какие грехи вы бросили мою маму?», то мне нечего ему ответить. С самого начала брак наш был неудачный, и у жены не было ничего из того, на что указывал Конфуций[140]. Если спросит: «Что же вы сделали для сына как отец?», то с моей стороны будет молчание. А если скажет: «Вы не выполняли отцовскую обязанность, и я вам не сын!» и уйдёт от меня, то не имею права удерживать его. И если я должен что-то сказать, то «Как же могут стать врагами отец и сын, если в их отношениях должна лежать любовь?». И я могу просить прощение.

Дорогой брат! Си Ён! Я очень хочу увидеться с сыном. Совершённые в прошлом ошибки я хочу исправить теперешними поступками. Прочь теоретические оправданья, просто хочу встретиться с сыном!

Дорогой брат! Надеюсь, я ошибаюсь. Не превратился ли мой сын в чистильщика обуви, как другие дети? Не попал ли под выстрел американца, когда подбирал брошенные им под ноги куски печенья? Дён Ха сейчас почти двадцать один год, и он рос без отца, и, может быть поэтому он не смог учиться в школе дальше и теперь скитается по притонам хулиганов и люмпенов?

Оборвать родственные связи невозможно, как и разрезать течение воды ножом. Кто же пытается оборвать неразделимые кровные связи между отцом и сыном? Люди, которые хотят рассечь не рассекаемые кровные отношения, люди, которые дирижируют спектаклем, который называется брато-убийственная война, обязательно предстанут перед справедливым судом народа, и кровь воссоединится с кровью.

Любимый мой брат Си Ён!

Чем ты сейчас занимаешься? Прошлое наше хорошо помним мы оба, и поэтому не будем пересказывать друг другу. Тебе не повезло со старшим братом. Двадцать лет назад ты взял на себя заботу о родителях вместо меня, и как тебе было тяжко! И сегодня ты продолжаешь нести это бремя. Не могу избавиться от чувства жалости к тебе и вины перед тобой. Из-за того, что я попал в тюрьму Содэмунского района, ты не смог продолжить учёбу в средней школе, провести беззаботное время детства, так как должен был заботиться о родителях. И как же ты проклинал меня, когда испытывал жизненные трудности! Родина со дня освобождения в течение десяти лет разделена надвое, и неизвестно когда смогут договориться о совместных действиях. Тюрьма Содэмунского района, исправление политических преступников, трудовая повинность – всё это не дало нам быть чьими-то детьми, братом, отцом. Когда думаешь обо всём этом, душа болит и гнев душит.

Дорогой брат! Так чем ты сейчас занимаешься? Служащий, крестьянин? А может быть, ты стал солдатом и, глядя на небо над Северной Кореей, где живёт твой старший двоюродный брат, чистишь ружьё? Или ты участвовал в партизанском движении и сейчас сидишь в тюрьме?

Скучаю по тебе, Си Ён! Хочу, брат, увидеть тебя! Иногда, когда внезапно душу мою охватывает тоска по тебе, кажется, у меня сердце разорвётся. В таких случаях, подобно Лим Фа, который одно время работал учителем в высшей ступени женской гимназии[141], гадал бы свою судьбу по падающим искрам пятицветного фейерверка. Но теперешний я не такой. Что бы ни случилось, я умею владеть собой, опираясь на твёрдую волю, вновь находить направление достижения цели.

Дорогой брат! Я знаю, что постановщики уродливого спектакля с названием «братоубийственная война» для того, чтобы достичь максимального результата уничтожения нации, не останавливаются ни перед чем. Поэтому то, что мы слышим и видим, окрашивается и ограничивается в пределах тех средств, которые применяются для достижения цели. Ты, видящий, как переделываются на американский лад национальная культура и традиции, считаешь меня, вынужденно живущего долгое время в Советском Союзе, «красным». Однако, хотя нынешний я, находящийся в СССР, действительно воспринял многие достоинства нового общества, это не значит, что и недостатки я тоже принял. Я, конечно, не стал красным, но и не являюсь «русским». Живя более десяти лет на советской земле, я читал «Историю ВКП(б)» и «Вопросы ленинизма». Но, плохо зная русский язык, не мог глубоко изучить партийные документы. Некоторые получили советское гражданство, но я остался лицом без гражданства. Поэтому, если посмотреть на меня глазами советского человека, то я выгляжу неассимилировавшимся чужаком.

Но дорогой брат! Теперь я знаю. Когда-то бездумно присоединившись к национальному освободительному движению, я попал в тюрьму и думал, что приобретение независимости решит все вопросы. Теперь знаю, что намного больше проблем возникает после достижения суверенитета. Единственное, чего я желаю, это чтобы Корея стала Кореей для корейца. Корея должна стать такой страной, где нет преследования инакомыслящих, угнетения. В ней не должно быть порядка, при котором между людьми устанавливаются сотни видов сословных различий и деление на «старших и младших». Деление человека по способностям дело неизбежное, но устанавливать ранги на жизненные права нельзя.

То, что в развитом XX веке существует помещик, достойно насмешки младенца. Как ручку нужно отдать служащему, счёты – бухгалтеру, бумагу – писателю, молоток – рабочему, так земля должна принадлежать крестьянину.

И не только это. С давних пор я знаю повадки американцев, и поэтому меня ужасно возмущает то, что они топчут корейскую землю. Привычка их смотреть на всех свысока является нестерпимым оскорблением для корейцев, которые боролись за свободу и независимость. Существование экстерриториальности означает потерю права на суверенитет.

Поэтому корейский вопрос должен решаться только самими корейцами. Это я говорю как кореец, любящий Корею, а не как «красный» или «русский».

Любимый брат! Си Ён! Я соскучился по отцу, маме, старшей сестре, тебе, Дён Ха и Чори. Вы все – частичка моего «я», одна из самых важных частей. И как же может существовать без неё в моем мире подлинная и лучезарная жизнь? Могут сказать, что все эти вопросы касаются только меня лично. Да, это так, но в то же время они являются проблемами всех корейцев, живущих ныне на Сахалине. Как я уже упоминал в записи за второй или третий день, таково состояние дел у всех корейцев, пребывающих в настоящее время на Сахалине. Это голос, и мой, и голоса тридцати тысяч сахалинских корейцев.

Дорогой брат! Си Ён! Слышишь ли ты призыв, идущий из глубин сердца твоего старшего брата? Доходит ли до тебя сдавленный крик тридцати тысяч сахалинских соотечественников? Как же решить проблему тридцати тысяч корейцев? Разве не достойно сожаления то, что они в такой обстановке следуют по пути самоуничтожения?

Родина! «Дорога в 5 ли»! Крупорушка, крутящаяся вместе с ослом! Дерево дзелква, дающее нам жарким летом тенистое место отдыха! Позволь нам поддержать престарелых родителей, пока они не умерли! Сделай так, чтобы расставшиеся пятьдесят лет назад супруги встретились до того, как их спины не согнулись совсем! Помоги старшему брату, страдающему от непосильного труда крестьянина-арендатора! Разреши плачущему перед воротами школы младшему брату учиться! И ещё, ещё – чтобы наши дети не стали нищими! И чтобы мы могли сами защитить наших любимых сестёр и дочерей от посягательств американских солдат! Найди старым сорокалетним холостякам невест! И когда наши дети будут сражены американскими пулями, чтобы мы смогли отомстить за них!

Родина! «Дорога в 5 ли»! Огромное дерево дзелква! Неужели у тебя нет совсем сил?

Неужели у тебя нет сил, чтобы родителям дать возможность звать «Любимый сын!», а детям звать «Отец!»? Старшему брату звать младшего «Брат!»? Родители, братья и сёстры, жёны и дети есть плоть от плоти нашей. От этого тела пятнадцать лет назад начали вырывать куски – так стали мы инвалидами души. Оставаясь духовными калеками всю жизнь, мы, в конце концов, превратимся в горстку пепла на чужой земле.

Мы тоже люди. Какой бы мы в давние времена ни были слабой нацией, затоптанной разными солдатами, отчего на страницах истории остались следы и пятна, но мы не животные, а люди. Поэтому давайте позовём: «Папа! Мама!», покличем: «Старший брат! Сестра! Младший брат!», воззовём: «Сын! Дочь! Любимые мои дети!» Не на бумаге ручкой позовём, не пролетающий ветер попросим позвать их, а обнявшись крепко-крепко при встрече, позовём друг друга! Кто хочет отнять у нас наши человеческие права? Нет, не выйдет! Пока мы живы, никогда этого не случится! Что бы ни случилось, мы обязательно встретимся и позовём друг друга.

Родина! «Дорога в 5 ли»! Крупорушка! Дерево дзелква! Отец! Мама! Сестра! Си Ён! Дён Ха! Чори! Все мои друзья! Родимые горы и долины! Земля моих предков! Отечество! До смерти не хочу быть духовным анемическим больным! Что бы со мной ни стряслось, пока я живой, найду вас всех, частичку моего «я»! Обязательно мы встретимся!

Конец

_____

[1] Красногорск – село в Томаринском районе Сахалинской области.

[2] Несмотря на то, что автор описывает события середины 1950 годов, когда на Южном Сахалине установилась советская денежная система, он по старой привычке применяет вместо советских рублей принятые в Японии денежные единицы.

[3] Бэчху – листовая капуста для приготовления кимчхи.

[4] Моджори – круглый дурак.

[5] Бабо – дурень, глупец.

[6] Сукмэк – бестолочь.

[7] Чхончхи – идиот.

[8] Куксу – блюдо корейской кухни, лапша.

[9] Имджинская война (также Семилетняя война, ‘ЗЧ ^АЧ) – война на Корейском полуострове в период с 1592 по 1598 годы. Эта война включала в себя два неудачных втор¬жения японских сил в Корею.

[10] Чонбо – мера земельной площади, равная 0,992 га.

[11] Чогори – блуза в корейской национальной мужской одежде.

[12] Баджи – брюки в корейской национальной мужской одежде.

[13] Карафуто (яп.: карафуто тё, Префектура Карафуто) – южная часть острова Сахалин, входившая в состав Японской империи с 1905 по 1945 годы.

[14] Карафутские буси – аконит фиолетовый

[15] Чхима – юбка в корейской национальной женской одежде Ханбок.

[16] Тано – весенний праздник, отмечаемый крестьянами 5 мая по лунному календарю в честь окончания весенних полевых работ.

[17] Гирчевник китайский – семейство зонтичных, Apiaceae Lindl.

[18] Уденаванисинк крем – защитный крем для кожи, производившийся японской фирмой UTENA в 1930 годах.

[19] Тяньююсо – одна из 5 этических норм конфуцианства, устанавливающая отношения между старшими и младшими.

[20] Пхэнгичхиги – корейская национальная игра, кручения волчка с помощью хлыста, в которую любили играть дети в праздники.

[21] Макколли – корейская рисовая брага.

[22] Индан (северокорейский вариант слова) – освежающий жевательный горошек красного цвета. Источает мятный аромат. Применялся прежде в Корее.

[23] Кат – шляпа, которую носили мужчины в старой Корее.

[24] Ёт – корейская патока (из зерновых), тянучка.

[25] Тве – мера сыпучих тел, равна 1,8 л.

[26] Форзиция – дикорастущая лилия, форзиция висячая (Forsythia Suspensa).

[27] Суль – корейский алкогольный напиток, рисовая водка.

[28] Чусок – в Корее праздник урожая, который отмечается 15 августа по лунному календарю.

[29] Пэкче – одно из Трёх древних корейских королевств, наряду с Когурё и Силла.

[30] По легенде, когда последний король Пэкче Ыджон потерпел поражение от объединенных войск Силла и китайского княжества Тан, три тысячи дворцовых фрейлин, чтобы не попасть в руки вражеских воинов, бросились с утёса в реку Бэкмаган.

[31] Самхан, Три Хана – название трёх союзов корейских племён: Махан, Чинхан и Пёнхан в центральной и южной части Корейского полуострова, которые со временем превратились в Три корейских государства. Этот период в истории страны часто называют периодом ранних корейских государств, или периодом Самхан.

[32] Древний императорский дворец в Китае.

[33] Ванпхён – китайский полководец в эпоху Троецарствия.

[34] Ханъян – древнее название Сеула в эпоху Чосон.

[35] Ким Рип (псевдоним, настоящее имя Ким Бён Ён, 1807-1863) – поэт-странник, сатирик эпохи позднего Чосона. Более известен под именем Ким Саккат, автор стихов «Лунный свет, снег – весь мир бел» и «Горы высоки, ночь глубока и печаль странника безмерна».

[36] Ли Тхэ Бэк – древнекитайский поэт, псевдоним Тэ Бэк.

[37] Хван Нок Ча – поэт в эпоху Династии Ли (1392-1910).

[38] Тян – один из видов корейских национальных игр, похожий на гольф.

[39] Сирым – корейская национальная борьба.

[40] С началом периода японского колониального господства (1910-1945) в Корее было учреждено генерал-губернаторство Чосон (яп.: Тёсэн).

[41] Кальмодин (лат.: Сalmodin) – сильнодействующее успокаивающее и снотворное средство.

[42] Цуруга (яп.: Цуругаси) – японский город, расположенный в префектуре Фукуи.

[43] Фанза (кит. трад.: пиньинь: fangzi, палл.: фанцзы, буквально: «дом») – тип традиционного жилища, распространённый в Китае, Корее и на Дальнем Востоке России у коренных народов.

[44]К 1944 году во время Тихоокеанской войны (1941¬1945) Япония стала испытывать острый недостаток в людских ресурсах, поэтому стали призывать в армию мужчин, достигших двадцатилетнего возраста, из метрополии и колоний. Им, рождённым в 1924 году, пришлось вынести все тяготы военных лишений. По восточному календарю этот год назывался годом Габо.

[45] Чиге – приспособление для переноски груза на спине.

[46] Вона – денежная единица Кореи в 1902-1910 годах, состоявшая из 100 чонов. В настоящее время вона является национальной денежной единицей Республики Корея и КНДР.

[47] О! Мистер Дю! Входите, пожалуйста!

[48] Ханбок – национальный традиционный костюм жителей Кореи. Ханбок шьют из ярких одноцветных тканей. Мужской ханбок состоит из чогори и свободных штанов пад жи. Чогори – блузка или жакет, паджи – свободные мешковатые брюки.

[49] Кисэн, кинё – в Корее артистка развлекательного жанра. Первый слог слова означает «проститутка», второй – «жизнь». Это были куртизанки, обученные музыке, танцам, пению, поэзии, поддержанию разговора – всему тому, что было необходимо для развлечения мужчин из высших классов на банкетах и вечеринках. Они подавали еду, напитки, за деньги оказывали интимные услуги, но не были проститутками как таковыми.

[50] «Янсандо», «Ариран» – корейские народные песни.

[51] Юката – японское повседневное хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки.

[52] Гэта – японские деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног (сверху имеют вид прямоугольников со скруглёнными вершинами и, возможно, немного выпуклыми сторонами).

[53] «Собаками» корейцы во времена японской юрисдикции называли доносчиков, секретных агентов и полицейских ищеек.

[54] Твендянтиге является разновидностью тигэ или тушёного мяса. Корейское традиционное блюдо, приготовленные из корейской соевой пасты твендян и доступных ингредиентов – таких, как овощи, грибы, море-продукты или соевый творог дубу.

[55] Пханмунджом, расположенный в провинции Кёнгидо, является нежилой деревней и де-факто границей между Северной Кореей и Южной Кореей, где в 1953 году был подписан договор о прекращении огня, послуживший окончанием Корейской войны (1950-1953).

[56] Бульсачхун – весна: непохожая на весну.

[57] Каягым – корейский многострунный щипковый музыкальный инструмент.

[58] Джонро – улица в центре Сеула.

[59] Имджинская отечественная война – см. примечание № 9.

[60] Бёнджахоран – война Кореи и Китая в 1636-1637 годах.

[61] Природу Кореи корейцы называют «самчхонли гымсугансан» – «прекрасные реки и горы, раскинувшиеся на три тысячи ли», а сама Корея долгое время именовалась страной Чосон.

[62] Строка из стихотворения Ким Рипа (Ким Сакката) «Спросим вести об азалии»

[63] Сонбён – булочки из рисовой муки с начинкой (фасоль, кунжут, горох) округлой формы, пареные на сосновой хвое.

[64] Законы конфуцианской этики.

[65] Тхонгам – «Всебщее зерцало» – книга истории Кореи с 403 года до н.э. до 959 года н.э., написанная в 1362 году.

[66] Дё Дя Рён – китайский полководец эпохи Троецарствия.

[67] Лю Чун Нёл – герой «Повести о Лю Чун Нёле» неизвестного автора XVII в.

[68] Ван Хи Джи – известный каллиграф в китайской Династии Цинь (221 год до н.э. – 206 год до н.э.). Данную стихотворную строку автор ошибочно приписывает Ван Хи Джи. Она является отрывком из произведения китайского поэта VII века Ван Бала (650-676).

[69] Намчан – город на юге Китая.

[70] Чжу Си, также известен как Чжу Юаньхуэй, Чжу Чжунхуэй, Чжу Ху- эйань; 1130-1200) – выдающийся конфуцианский философ династии Сун (960-1279), основатель китайского неоконфуцианства.

[71] «Нью гранд», «Лакки» – марки сигарет.

[72] «Бэкмилсу» – напиток, приготовленный из отвара кипарисового листа с мёдом.

[73] Донмонсонсып – учебник для первоклассников сельских частных школ, написанный Пак Се Му в середине XVIII века.

[74] Мэнцзы (372-289 до н.э.) – китайский философ, представитель конфуцианской традиции.

[75] Клятва подданного страны императора яп.: клятва, введённая японским колониальным правительством в Корее в 1937 году в рамках политики ассимиляции. Проект клятвы был составлен корейцем Ли Гак Чоном, служащим аппарата генерал-губернаторства. Предполагалось, что корейцы выучат текст «Клятвы» наизусть и будут ее декламировать в школах и на торжественных собраниях: Мы – подданные страны императора. Своей верностью мы отблагодарим страну и правителя. Мы – подданные страны императора – будем вместе, с доверием и любовью друг к другу. Мы – подданные страны императора – перенесём все трудности, будем сильными и пойдём по Имперскому пути.

[76] Присяга из 5 пунктов: «6 апреля 1868 года во дворце в Киото (Япония) было созвано собрание придворной аристократии (кугэ) и феодальных князей (даймё), в присутствии которых малолетний император Муцухито провозгласил так называемое клятвенное обещание нового правительства, состоявшее из следующих пунктов:

  1. Будет создано широкое собрание, и все государственные дела будут решаться в соответствии с общественным мнением.
  2. Все люди, как правители, так и управляемые, должны единодушно посвятить себя преуспеванию нации.
  3. Всем военным и гражданским чинам и всему простому народу будет позволено осуществлять свои собственные стремления и развивать свою деятельность.
  4. Все плохие обычаи прошлого будут упразднены; будут соблюдаться правосудие и беспристрастие, как они понимаются всеми.
  5. Знания будут заимствоваться во всем мире, и таким путём основы империи будут упрочены».

Это была первая декларация новой власти Японии об основных принципах её политики, объявленная ещё в тот период, когда шла гражданская война.

[77] Моти – японская лепёшка, сделанная из истолчённого в пасту клейкого риса особого сорта мотигомэ и раскатанная в форму.

[78] Японское блюдо «сукияки» (в переводе «жареное мясо») является довольно популярным горячим блюдом как в стране восходящего солнца, так и за её пределами.

[79] Якитори (букв.: «жареная птица») – японское блюдо из кусочков курицы (с внутренностями), поджаренных над углями на бамбуковых шампурах.

[80] Одэн – японское «зимнее» блюдо, состоящее, как правило, из нескольких компонентов, таких, как варёные яйца, дайкон, аморфофаллус, коньяк и рыбные котлеты, тушённое в бульоне и заправленное соей даси.

[81] Тофу (тубу), так называемый «соевый творог» – пищевой продукт из соевых бобов, богатый белком.

[82] Кимчхи (в диалектах: кимчи, ким-чи, чимчхи, чимчха, чим-ча) – блюдо корейской кухни, представляющее собой остро приправленные квашеные (ферментированные) овощи, в первую очередь пекинскую капусту.

[83] Чапчхе – корейское рагу с крахмальной лапшой.

[84] Аннёнхасимника – Здравствуйте!

[85] Коннитива, яп. – Здравствуйте! Добрый день!

[86] Срисите – искажённое русское слово «Здраствуйте» в упрощенном транскрибировании.

[87] Бэчху – пекинская листовая капуста для засолки.

[88] Японские бананы – декоративное растенье Musa basjoo, листья и плоды напоминают бананы.

[89] Эй! Лови огиёнчха! Принимай рисовый сноп!

[90] Валёк (било) – рабочая часть цепа, сельскохозяйственного орудия, служащего для отделения зёрен от стебля.

[91] Индёльми – кондитерское изделие из клейкого риса четырёхугольной формы.

[92] Чольпён – корейский паровой хлебец с выдавленными на нём цветами.

[93] Сируток – корейский рисовый хлебец, приготовленный в посуде с отверстиями в дне, помещаемой в котёл при варке на пару.

[94] Сонбён, чаночи, кёндан – различные корейские традиционные блюда, помещаемые на жертвенный стол в праздник Чусок.

[95] Пон – географическое название, которое указывает на местность, из которой произошёл реальный или мифический предок данного рода.

[96] Ю сеча мовол моиль хёсон мо** согодя – Лю такого года такого месяца такого дня почтительный внук такой-то заклинает.

[97] Га-га-га – игра слов: по-корейски карканье ворон обозначается звуками «га-га-га», что в переводе на русский язык означает «Иди-иди-иди».

[98] Канчхори – имя злого дракона.

[99] Ли – мера длины, равная 0,393 км.

[100] Саго – из буддийского верования: четыре страдания (рождение, старость, болезнь и смерть).

[101] Благодатная пора – небо высоко, конь жиреет: обр. благодатная пора.

[102] Чхонджомаэ – небо низко, конь печалится (выражение, придуманное автором).

[103] Макколли – см. примечание на № 21.

[104] 15 августа 1945 года император Японии Хирохито по радио объявил о капитуляции. Поэтому этот день считается Днём освобождения Кореи.

[105] Кальвис – японский прохладительный напиток.

[106] Коннитива – см. примечание № 85.

[107] Янбаны: два деления, два подразделения, понятие, первоначально – но не ранее X века – обозначавшее в средневековой Корее две категории дворянства (служилых людей) – гражданских (мунбан) и военных (мубан) чиновников.

[108] Чжуккетта – помру!

[109] Чжукта – умирать.

[110] Кет – суффикс будущего времени в корейском языке.

[111] Кёнчжу – город, который около тысячи лет был столицей королевства Силла, (47, 57 до н.э. – 935) – одно из Трёх корейских государств.

[112] Пульгукса – буддийский храм в провинции Кёнсан-Намдо, Южная Корея, в 13 км юго-восточнее города Кёнджу. Соккурам (^^^) – грот в Южной Корее, часть буддийского храмового комплекса Пульгукса. В 1995 году ЮНЕСКО включило его в список Всемирного наследия вместе с храмом Пульгукса.

[113] Корё – государство на Корейском полуострове, появившееся после падения государства Силла в 935 году и существовавшее до воцарения династии Чосон в 1392 году.

[114] Здесь ошибка автора: корейский национальный язык Хунминчоным, названный впоследствии Хангылем, создан в 1443 году по приказу короля Седжона Великого.

[115] Династия Ли (также известная как королевство Чосон) – последняя правящая династия Кореи, которую часто называли также Чосоном, продолжавшаяся с 1392 года до 1910 года. Сменила предыдущую династию Корё, правившую Корейским полуостровом более четырёхсот лет.

[116] Пак Чи Вон (псевдоним Ёнам) (5.03.1737-10.12.1805) – корейский писатель и мыслитель, крупнейший представитель движения сирхакпха (движения реальных наук).

[117] Ким Саккат, Саткат (13.03.1807-29.03.1864) – корейский поэт-сатирик. Настоящее имя – Ким Бён Ён. Псевдонимы – Нанго, Ким Ип.

[118] Чон Як Ён, Чон Да Сан (5.08.1762- 7.04.1836), корейский учёный-энциклопедист, представитель движения сирхакпха (движения реальных наук).

[119] Мауде – так называли освобождённые в 1945 году на Сахалине корейцы русских.

[120] Завербованные наёмные рабочие – рабочие, прибывшие на Сахалин в 1946-1949 годах по договорённости между правительствами СССР и КНДР.

[121] Местные жители – так называли корейцев, прибывших на Сахалин до освобождения.

[122] Сондюмин – в переводе означает «аборигены», «прежние жители».

[123] «Материковскими» называли «сондюмины» корейцев, присланных правительством СССР на Сахалин для работы с местными корейцами.

[124] Пять злаков – основные хлебные злаки, возделывавшийся в Корее: рис, ячмень, просо, бобы, чумиза.

[125] Чон – денежная единица Кореи, 1/100 воны.

[126] Твендянкук – традиционный корейский суп на мясном бульоне с добавлением соевой пасты.

[127] Кимчхи – см. примечание № 82.

[128] Дёт – засоленные моллюски с пряностями.

[129] Твендян – см. примечание № 54.

[130] Самтхэсон – «Три прыжка газели», состоит из трёх пар близко расположенных звёзд, находящихся на одной прямой между созвездиями Большой и Малой Медведиц.

[131] Из представления древних корейцев о мире, который состоит из круглого неба и квадратной земли в виде параллельных линий.

[132] Гванханру – павильон в городе Намвоне, где, по легенде о Чхунхян, впервые встретились герои.

[133] Намвон – город в провинции Чолла-Пукто (РК).

[134] Чхунхян – героиня корейской анонимной повести конца XVIII века «Повесть о верной Чхунхян» о романтической любви девушки низкого сословия и юноши знатного рода.

[135] «Корейский рабочий» (ныне – «Сэ корэ синмун») – областная газета на корейском языке, издающаяся в Сахалинской области. Основана 1 июня 1949 года в Хабаровске под названием «Корейский рабочий». В 1950 году редакция переехала в Южно-Сахалинск, в 1961 году переименована в газету «По ленинскому пути». Современное название – с 1991 года.

[136] Дяро, Гвакко, Мэндан – китайские политические и военные деятели, известные своим отношением к родителям.

[137] «Нодыл канбён», «Орантхарён» – названия корейских народных песен.

[138] Дянго – корейский национальный барабан.

[139] Соответствует седьмому классу российской средней общеобразовательной школы.

[140] Семь оснований для развода с женой – непочтительное отношение к родителям мужа, бесплодие, неверность, ревность, дурная болезнь, болтливость и нечестность.

[141] Лим Фа (1908-1953) – поэт, литературный критик и политический деятель КНДР.

***

Наши новости в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментария 2

  • Эрос:

    Очень трогательная история, но
    в одном можно ему позавидовать –
    в любви к Родине, про которую с
    такой теплотой и любовью он пишет.
    Наверно, у коре сарам нет точного понятия как Родина, как искреннее
    чувство любви к Родине.

    • Пак Сын Ы:

      Да. Основная часть сахалинских корейцев первого поколения с такой любовью к далёкой Родине похоронена в холодной земле Сахалина. Когда я переводил дневник Лю Си Ука, мне казалось, что за моей спиной стоят тысячи старших корейцев, которые умирая просили их прах развеять над морем, чтобы хоть так вернуться на любимую родину, которую они покинули не по своей воле.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>