Любовное настроение

Ку Хёсо

Перевод Татьяны Акимовой

Иллюстрации Ким Сихун

Посмотреть на цветение сливы в Кванъяне он отправился в феврале. Около 15 февраля.

Потому что он помнил: слива цветёт в феврале. Откуда он это знал? Можно лишь предположить, что он помнил это со времён учёбы на отделении корейского языка филологического факультета. Или, может, это был педагогический факультет?

Он часто цитировал классические произведения. Какую-нибудь “Сокровищницу древних текстов”. Или “Сказание о Чхунхян”. Что-нибудь из “Сказания о Хон Гильдоне” или “Неофициальных записей Мэчхона”. “Сколько можно цитировать?” — возмущались знакомые.

Не обязательно заканчивать филологической факультет, чтобы знать названия этих произведений — с ними хоть раз сталкивался каждый, когда готовился к поступлению в институт. Названия-то на слуху, но мало кто читал сами тексты. Разве что встречал отрывки в экзаменационных заданиях.

Так что он любил демонстрировать свою учёность. Ему это удавалось не столько благодаря тому, что он много знал, сколько он просто выигрывал на фоне других, кто вообще не владел этой темой.

Однако, похоже, иногда всё-таки знания подводили его. Как можно было отправиться смотреть на цветение сливы в феврале? Конечно, прямого отношения к его образованию это не имело. Скорее это было обусловлено его характером.

Возможно, он и вправду знал из книг, что слива цветёт во втором месяце года. Но в классической литературе, по которой он писал дипломную работу, речь шла о лунном календаре, а не о солнечном.

Но в Кванъян он поехал в феврале, во втором месяце года по солнечному календарю, так что поездка не имела никакого отношения к его образованию. Точно так же, как и выбор даты. Чтобы долго не раздумывать, ехать в начале месяца или в конце, он просто поехал в середине. Такой он был человек.

Короче говоря, пока он не добрался до сливового сада в Кванъяне, его убеждение оставалось незыблемым: слива цветёт в феврале.

 — Я собираюсь в Куре.

 Это было в его манере общения по телефону — бросить фразу и ждать реакцию собеседника.

 — По мне соскучились?

Это была Сончжу. Ким Сончжу. Ей тридцать четыре. Она работает в Куре учительницей. Её муж —в местном офисе Ассоциации сельского хозяйства. У них есть маленький сын, он ходит в детский сад. Созванивались они раз в сто лет. Он ей позвонил накануне поездки в Кванъян.

 — Ну да, можно и так сказать.

Можно и так сказать… За этими словами что-то пряталось. Он еле сдержался, чтобы не сказать, что едет посмотреть на цветение сливы. Он знал, что от Кванъяна до Куре рукой подать.

На самом деле он ехал, чтобы встретиться с ней. Слива была просто предлогом. Чтобы она не догадалась, он ответил: “Можно и так сказать”, а если что, в любой момент пойти на попятную и сказать, что едет смотреть цветение сливы.

 — И что это вы так вдруг?

 — Что вдруг?

 — До этого ни разу не приезжали.

 — Меня никто и не звал.

 — А, только поэтому?

 — Ну да.

 — Всё ясно.

 — Так и есть.

 — И что за рак на горе свистнул, что вы вдруг решили приехать?

  Да какой рак? Слива зацвела.

 Но вслух он робко ответил:

 — Просто соскучился, какая тут ещё нужна причина?

 Сончжу задорно спросила:

 — А вы любите суп из утки?

 — Люблю бульон похлебать.

 — А само мясо?

 — Ну, если душистого лука побольше добавят, тогда и мясо могу съесть.

 — Я знаю один ресторан, там всегда народу битком. Надо заказать столик.

Так он поехал в Куре, даже не обмолвившись про сливу. Ему повезло — иначе бы он так и не выбрался ни в Куре, ни в Кванъян. Потому что был февраль. И с Сончжу так и не встретился бы.

— Только обязательно с душистым луком, и побольше, — теперь он говорил гораздо свободнее.

— Где вы видели, чтобы суп из утки подавали без лука? А ещё там подают такой салат из дикой петрушки! Просто объедение, — подхватила Сончжу.

 Ей было тридцать четыре, ему тридцать восемь. Всего четыре года разницы. Тем не менее, она обращалась к нему на «вы». Ещё со студенческих лет.

Из всех сокурсниц только она постоянно говорила ему “вы”. С чего бы? Да, он поступил в университет со второй попытки, потом сразу ушёл в армию и после демобилизации не сразу вернулся учиться. Но ему было всего двадцать четыре.

Казалось бы, какая разница? Но он был весьма неравнодушен к Сончжу. А это её “выканье” — словно знак “Стоп”. Как жёлтая карточка.

Они учились на одном курсе, и обычно все студенты и преподаватели на кафедре варятся в собственном соку, так что сокурсники про возраст забывают и общаются на равных. Поэтому каждый раз он столбенел от её “выканья”. Как в игре “замри-отомри”

Спустя пару месяцев после начала учёбы он наконец решился возразить ей:

 — Почему “вы”? Я старше тебя всего-то на четыре года!

Сказать это он решился с трудом. Потому что всегда робел перед ней.

— Ну вы же Бах. Как я могу обращаться к Баху на “ты”? Не звучит, — спокойно ответила Сончжу. — Вообще к Баху надо бы обращаться “господин Бах”, но это уже как-то слишком. Поэтому просто “Бах” и на “вы”. Скажите спасибо, что не называю вас “дедушка Бах”.

 — Почему обязательно Бах?

 — А как ещё вас называть?

От обиды он чуть не заплакал…

 — Ну хотя бы не на “вы”.

 — Мне так удобнее.

Упрямая Сончжу была так хороша, что он чуть не заплакал. “А мне так неудобно…” Но он так и не смог это сказать.

Бахом он стал после того, как однажды выслал преподавателю неподписанную работу. На занятии преподаватель, не успевший запомнить его имя, спросил:

 — Кто мне выслал файл “бх.doc”? Название файла: “Бэ, ха, точка, док”!

 Тогда кто-то выкрикнул:

 — Бах, что ли?

После волны взрывного смеха в углу аудитории осторожно поднялась рука. Это был он. С тех пор Сончжу стала называть его “Бахом” и на “вы”. Потом осталось только “вы”.

Сначала он думал, что “Бах” — неплохое прозвище. Он ведь как раз и подписывался Б.Х., потому что ему не нравилось собственное имя — Бонхан.Бах. Это было неплохим прозвищем. Проблема была в том, что такое прозвище его очень старило. Да и потом “Бах” отпал, как отработавшая ступень ракеты, но она продолжала по привычке называть его на “вы”. Это было ещё большей проблемой.

В следующем семестре в группу пришло ещё два студента после армии, и это “выканье” перестало так сильно его расстраивать. Видимо, Сончжу всё-таки было немного неловко, поэтому стала называть всех отслуживших одинаково на “вы”, чтоб никому не было обидно.

 — Ну, теперь говорите, — сказала Сончжу, когда они доели суп.

 — Да, салат и вправду прекрасен.

 — Да я не о том.

 — А о чём?

 — Зачем вы приехали?

 — Я же говорил. Те… тебя повидать. Соскучился.

 — Я должна в это поверить?

 — Почему бы и нет?

 — А если я вам скажу, что соскучилась, вы поверите?

 — Правда?

 — Вот видите! Ну-ка, говорите.

 — Ну-ка?

 — Ага.

От этого “ну-ка” он потерял дар речи. Потому что это не означало, что она его торопит с ответом. Это звучало в духе “Ну-ка, выкладывай всё как есть”.

Конечно же, он приехал, чтобы повидать Сончжу. Слива была всего лишь заготовленной отговоркой. Но если он опять скажет, что приехал ради неё, то все препирания придётся начать сначала.

Ему было немного досадно, что приходилось оправдываться. Нельзя сказать, что он не догадывался, почему она так спрашивает. Не потому, что ей не терпелось, и не потому, что она хотела узнать правду. Она просто хотела услышать что-то чуть более искреннее. Тут важно именно это “чуть более”. Потому что Сончжу давно всё знала. Знала, что все годы учёбы он был к ней неравнодушен и что сейчас его чувства не изменились.

Точно так же оба они знали и другое: даже если он скажет “чуть более” искренне, их отношения вряд ли изменятся. Он-то до сих пор не женат и свободен, но она замужем и с ребёнком. Что тут поделаешь?

Её вопросы не были двусмысленными. Просто она хотела услышать искренний ответ. И не важно, что за ним последует. Ведь человек так устроен: он ждёт искренности. И, в принципе, незачем на неё скупиться.

Но в отличие от неё он малодушничал. Он отправился в Куре, чтобы повидать её, но сам заранее продумал отговорку: якобы едет посмотреть цветение сливы.

 — Пойдём.

 Он первым встал из-за стола.

 — Вы куда?

 — Хочу кое-куда съездить.

 — Так я и знала!

Они сели в машину и помчались по берегу реки на юг. Кажется, можно уже было говорить про сливу. Он ведь уже побывал в Куре и встретил Сончжу, так что это больше не выглядело оправданием.

 — Ух ты, что это? Это же река Сомчжин! — удивлённо воскликнул он, глянув в окно.

 — Вы так говорите, как будто не ради неё сюда приехали, — с ехидством сказала Сончжу.

 — Если бы оно так и было, я бы не удивился. В первый раз её вижу. Но почему-то мне всегда казалось, что я её уже много раз на ней бывал. Наверное, потому что реку Сомчжин постоянно упоминают в стихах. Но теперь, когда увидел её по-настоящему, я понял, что тысячи стихов не хватит, чтобы передать её красоту. Почему я только сейчас её увидел?..

 — Вы же фотограф, неужели и вправду никогда не видели раньше? — Я снимаю часы, драгоценные камни, электронику. В студии. Чтобы на жизнь заработать. На фотографиях-то, конечно, видел. Много раз.

 — А для чего вы тогда приехали? Куда мы едем?

 — Ты всё ещё рисуешь?

Он невзначай сменил тему.

 — Когда-нибудь я напишу тысячу картин с видами Сомчжин. Думаете, это невозможно? Но я обязательно сделаю. Иначе зачем мне было выходить замуж за местного. Это сейчас я из-за мужа и ребёнка связана по рукам и ногам, но когда-нибудь… Да, жить в провинции непросто. Сеульские даже представить себе не могут насколько. А вы продолжаете писать стихи?

 — Я бы и дня без них не прожил.

 — Да уж, — хихикнула Сончжу

Она не могла не знать, что с университетских лет его звали “поэтом-неудачником”. Он постоянно писал стихи, но ничего дельного из этого так и не вышло. Он постоянно повторял, что без стихов не может жить, и сам наслаждался этими словами. Возможно, он не столько любил сами стихи, сколько свою безответную любовь к ним.

 — «В прошлой жизни я был луной, через сколько жизней стану я цветущей сливой»?

 — А я уже подумала, неужели сегодня без стихов обойдётся?

 — Это один из сотни стихов Тхвеге о цветении сливы. Мало того, что он сравнивает себя с луной, он ещё говорит, что слива — это что-то недосягаемое. Так что цветение сливы нельзя пропускать.

Всё-таки он сказал про сливу.

Но на удивление она лишь спросила:

 — Вам до сих пор интересно заучивать эти стихи?

 — Эта история о Тхвеге и девушке по имени Тухян просто берёт за душу.

Но Сончжу ответила:

 — И какой смысл знать столько чужих стихов? Свои бы писали.

А он был уверен, что она скажет: “Ага! Значит, вы ради сливы приехали!”

Только добравшись до сливового сада, он вдруг понял: пока они ехали вдоль реки, им не попалось по дороге ни одной цветущей сливы

Не могли же деревья цвести только в саду. Проезжая мимо голых деревьев, он ни разу об этом не подумал. Виной этому была не столько красота реки, сколько красота Сончжу…

Но поскольку пунктом назначения был сливовый сад, дальше ехать было некуда. Он остановил машину долго грустно смотрел на сад и реку.

 — Теперь всё понятно, — сказала Сончжу. Он притворился, будто не понял:

 — Что?

 — Осечка, да?

 — “Слива и в холод не продаст свой аромат…” Так написал Син Хым. Значит, слива цветёт, когда холодно. Разве нет?

 — Там больше говорится про аромат, а не прохолод.

 — А что ты на это скажешь: “Не продрогнешь до костей — не почувствуешь терпкий аромат сливового цвета”?

 Он не сказал, что это из стиха Хванбёка. Потому что сам не был до конца уверен.

 — Тут тоже главное аромат, а не холод… Сончжу не сдавалась. Ведь, оказалось, Бах приехал не из-за неё, а из-за сливы.

 — И что же, Боу обманывал? “В последний месяц с неба падает снег, а слива цветёт пышным цветом. Снежинки кружатся в воздухе, но я не пойму: снежинки это или лепестки?” Что скажешь?

 — Там точно говорилось про последний месяц?

 — Да, точно. Там говорится: “Нап-соль”. “Нап” — последний месяц лунного года, “соль” — снег.

 — Знаете что, Бах?

 — Сейчас это твоё “Бах” уж очень подходит.

 — Правда? Вам тоже так кажется?

 — Да. Потому что чувствую себя полным идиотом.

 — Да какая разница, что писали Синхым или Боу? Ясно одно: сейчас слива не цветёт.

 — Ну да.

 — “Цвет сливы среди снега” — это всего лишь красивый эпитет. Она зацветёт через месяц.

 — Ну да.

Ну и ладно. Слива изначально была лишь отговоркой. Он приехал, чтобы встретиться с Сончжу, и он с ней встретился. Так что слива могла цвести хоть осенью, теперь это уже было неважно.

Ей тридцать четыре, у неё уже ребёнок, но он по-прежнему не мог свести с неё глаз. Хоть она и сказала, что жить в провинции непросто, у неё не было ни морщинки, ни лишнего килограмма, хотя ни то, ни другое не испортило бы её. Перед ним была всё таже Сончжу, ослепительно красивая.

Он вспомнил случай на студенческой вечеринке в начале одного семестра. Вся кафедра отправилась в поездку в Янпхён. Он помнил, как все расселись у медленно текущей реки в тополиной роще. Или ивовой.

Он не помнил ни того, что было до этого, ни того, что было после. Похоже, потрясение было настолько сильным, что все сопутствующие воспоминания полностью испарились. В память врезались лишь смелые движения Сончжу. Единственное, что он помнил кроме этого, — что вокруг, тут и там росли оранжевые полевые цветы, похожие на мак.

В ходе какой-то игры Сончжу проштрафилась. Наказания были такие же избитые, как и сами игры: спеть или станцевать. Он думал, что она что-нибудь споёт, но она начала танцевать — трястись всем телом, будто биться в припадке.

“Биться в припадке” — это уже, наверное, слишком грубо, но тогда именно так ему показалось. Он был в полном недоумении. Он не мог даже поднять глаза.

Глядя на неё, он всегда думал: типичная учительница начальной школы времён японской оккупации… Настолько она была словно сошедшей с конвейера, причём несколько поколений назад, учительницей. Он считал, что ей, как никому больше, идёт быть студенткой педагогического факультета (да, всё-таки это был педагогический факультет).

Её доклады всегда были образцовыми, она говорила мягко, но уверенно. Каждый раз, когда её рот приоткрывался, изнутри проблескивало алым цветом, похожим на лепестки розы. Юбки и джинсы, которые она носила, всегда были аккуратными, как будто их только что достали из шкафа. Казалось, что даже если случится землетрясение, она не бросится бежать.

И вот он увидел, как она быстро встала и начала танцевать. Её плечи, грудь, спина и ягодицы жестоко тряслись и, казалось, вокруг содрогалась земля. Сидевшие вокруг студенты аплодировали и поддерживали её восторженными криками. Реакция была бурной — такого от неё никто не ожидал.

Он же не находил себе места от стыда и презрения, как будто его возлюбленная танцевала непристойный танец, обнажаясь перед пьяными зрителями.

Но Сончжу не была его возлюбленной и это не был непристойный танец. Это было просто природное умение талантливой девушки, с детства увлекавшейся рисованием и танцами. Он один был потрясён и сгорал от стыда. Он чувствовал досаду, что “прозевал” такую чувственную девушку, смущение от сверкающих взглядов сокурсников и свою абсолютную беспомощность. Как-то так можно объяснить его чувства в тот момент.

Вскоре он слёг, как будто его избили и истоптали сотни или даже тысячи человек. Ему казалось, что всё его тело (на самом деле — душа) изранено, отекло, как шар, и от малейшего прикосновения он завопит от боли. Он ничуть не разочаровался в Сончжу, а наоборот, пока он лежал с лихорадкой, Сончжу какой-то непреодолимой силой завоёвывала каждую клеточку его тела. Когда пришёл в себя, он понял, что стал от неё зависим.

О том, что это произойдёт, он знал заранее, как только вернулся к учёбе после армии. Когда он впервые за два с половиной года вошёл в аудиторию, он не увидел ни одного знакомого лица. Тогда он и увидел Сончжу, после чего заболел синдромом продолжительной потери энтузиазма с обострениями. Если такой диагноз существует.

 — Это же хокку! — воскликнул он, когда они поднимались по тропинке среди слив.

 — Ваш ход мыслей, как всегда, отличается оригинальностью.

 — В поэзии нельзя без оригинальности.

 — Да уж, за вашей оригинальностью не угнаться. И причём тут хокку?

 — Посмотри, вон туда.

Там, куда он показывал, лежало несколько больших валунов. Они были круглыми и плоскими, а над ними свисали голые ветки ещё не зацветших слив. Таких камней было не один и не два. Их было огромное множество по всему саду.

 — Да, это какой-то каменный сад, а не сливовый.

 — «Лепестки опали и превратились в перламутр. Чёрный стол». Он прочитал с немного трагичной интонацией.

 — Хокку?

 — Забыл автора. Ёса Бусон, что ли? Он смотрел на инкрустацию перламутром на чёрном столе и вспомнил цветущую сливу.

 — И что это значит?

 — Я тоже раньше не понимал. Посмотри сюда.

Вдруг её взгляд остановился. Она молчала. Каждый из этих многочисленных камней был усыпан опавшими лепестками…

 — Вот это да…

 — Вряд ли они специально нашли такие камни и посадили рядом с ними деревья… Я уверен, что это просто…

 — Да, лепестки падали на камни и отпечатались на них… За столько лет… Вы это хотели сказать?

 — «Как будто звон цикад проник в камни, и вокруг тишина».

 — Это тоже хокку?

 — Да, это известный автор. Мацуо Басё. Хоть это и не точная цитата. Они подошли к самым камням. В близи цветочный узор на камнях был виден ещё более отчётливо. Они осмотрелись. Все камни были будто покрыты цветами.

 — Не могу поверить… Сончжу, не закрывая рта от удивления, посмотрела на него. Как же он тосковал по ней.

 — Как долго… я тебя люблю…

 — Вы так же отпечатались в моей душе, как этиц веты на камнях.

Они чуть не сказали это на самом деле. Потому что так подолгу они раньше не смотрели друг другу в глаза. Но всё равно это было так коротко, что могло показаться, что они, наоборот, резко отвернулись друг от друга.

Причиной тому, что он, хотя и приготовив отговорку про сливу, отправился в Куре, была та недосказанность, которая всегда чувствовалась в словах Сончжу. Потому что если не всегда, то в большинстве случаев, первой звонила она.

 — Не знаю, как я докатилась до такого. Она звонила после работы по дороге домой, говорила, что вдруг вспомнила его.

 — Я остановилась на светофоре, посмотрела по сторонам и вдруг увидела свою руку на руле. Обычно она начинала разговор в таком духе.

 — Смотрю — на двух пальцах ногти длинные. Утром стригла ногти, а про эти два пальца забыла. Про безымянный и мизинец. Вот растяпа… Что он мог на это ответить?

 — У вас там в провинции красный свет короткий, ты точно можешь сейчас разговаривать? Что-то в этом роде отвечал он.

 — Да я на обочине остановилась. Вечно вы!.. —недовольно возражала Сончжу

Он знал: он тоже не был ей противен. Ещё со студенческих лет. Но они так и не стали “парочкой”, не начали встречаться. Причиной он считал свою ужасную робость, инстинктивное стремление отдалиться в начале, упущенное из-за этого время, замужество Сончжу и её переезд в провинцию, потом опасение, что их отношения перерастут во что-то аморальное, расстояние между Сеулом и Куре, но настоящую причину не знал никто из них. Тянули-тянули, а в итоге так ничего и не вышло.

В студенческие годы он тоже был очень даже ничего. Каждый раз, когда он выходил с докладом на отчётном семинаре после научной экспедиции, сокурсницы с последних парт начинали аплодировать и подбадривать, как сейчас встречают популярных певцов. Поэтому именно его отправили навестить одну из студенток, которая болела и долго не появлялась в институте, чтобы уговорить её вернуться к учёбе. Он взял с собой укулеле (такая маленькая четырёхструнная гитара, он умел на ней играть) и сыграл “Гусиную мечту”; на следующей день девушка появилась на лекциях.

И учился он хорошо: каждый семестр получал стипендию по успеваемости (в остроте памяти ему не было равных, ведь он был королём цитат) и умел отстаивать свою точку зрения перед старшими или преподавателями. А самая главная причина его успеха у сокурсниц — то, что он был немного похож на дебютировавшего в то время в телесериале “Предложение” и сразу произведшего фурор актёра Вонбина. Это он из скромности говорил про себя, что он “немного” похож, окружающие всегда говорили: “очень”.

Так что вряд ли он был противен Сончжу, разве что если у неё на то была какая-то особая причина. Единственная проблема была в том, что, глядя на неё, он вдруг терял всякий энтузиазм. Нет, наоборот, энтузиазм его так распирал, что у него подкашивались ноги.

Это была вторая лекция по древнему сичжо после его возвращения к учёбе. Он делал доклад по творчеству И Сечхуна, придворного поэта короля Ёнчжо. Тогда он ещё не успел запомнить новых сокурсников по именам.

“И Сечхун — известный поэт при дворе короля Ёнчжо…” Не успев начать, он оцепенел. “Разрешите мне… на следующей лекции…” Даже эту фразу он не смог закончить и сошёл с кафедры. Опустив голову, он вернулся на место. Всё из-за Сончжу. Тогда он даже не знал её имени. Она просто неподвижно цвела маленьким ярко-красным кичливым цветком среди аудитории.

Кажется, слово “кичливый” придумано как раз для этого случая. Это не значит, что она казалась высокомерной. Она просто прилежно слушала лекцию, на которую записалась по собственному желанию. Она сидела спокойно и сосредоточенно, и только ему она показалась неприступной.

Если представить человека в виде круга — пусть он будет обозначать либо его ДНК, либо подсознание,— то она будто ворвалась внутрь этого круга и с ходу заняла его целиком. То есть, как говорится, он втрескался по самые уши. Возможно, поэтому он до сих пор не может забыть поэта И Сечхуна. Когда Сочнжу, как комета, ворвалась в его внутренний мир, это имя отпечаталось вместе с её именем.

И именно поэтому он постоянно оговаривался, называя её лучшую подругу именем И Сечхун. Сейчасон даже не помнил, как её звали на самом деле.

Ему вдруг захотелось зайти с Сончжу в бар и выпить по бокалу пива, и тогда ему в этой жизни больше ничего не нужно было бы — он сидел пленённый этой мыслью, когда вдруг в голове всплыло это имя. И Сечхун. Её звали по-другому, но он запомнил её под этим именем. Как-то он предложил И Сечхун: “Пойдём выпьем пива? Сегодня я плачу”.

Как за воспоминаниями о Сончжу всегда следовали воспоминания о поэте И Сечхуне, так и с И Сеч-хун неразлучно ходила Сончжу, её соседка по комнате в общежитии. Он тоже жил в общежитии. Они встречались около шести вечера у библиотеки, шли по центральной аллее и выходили за ворота университета. По обе стороны дороги плотно росли кусты роз, обильно усыпанные распустившимися цветами, которые алой пеной сползали вниз.

Дул свежий вечерний ветерок, и в барах перед университетом начали загораться огни. Они медлен-но прошли по улице с ресторанчиками, зашли в бар, заказали разливное пиво и немецкие сосиски. И Сечхун приехала из Каннына, её отец — преподаватель корейского языка в школе. Именно он посоветовал ей поступать на кафедру корейской филологии. Её мама была преподавателем игры на фортепиано. “Она до сих пор иногда плачет, как ребёнок, что так и не стала пианисткой из-за того, что у неё короткие пальцы”, —сказала И Сечхун. “А что, разве нельзя стать пианистом, если у тебя короткие пальцы?” — спросил он.

Беседуя с И Сечхун, он узнавал кое-что и о Сонч-жу, например, что она родом из Чончжу. И так было постоянно. В основном общались он и И Сечхун, хотя его просто разрывало от желания узнать большео Сончжу. Даже в баре она неизменно обращалась кнему на “вы”.

И Сечхун, конечно же, неправильно поняла его знаки внимания. Она подумала, что он к ней неравнодушен. Узнав, что это не так, она обиделась. Чтобы загладить вину и поддержать её, он исполнил для неё песню. Но это опять же была “Гусиная мечта” под аккомпанемент укулеле. Но все давно знали, что именно эту песню он уже играл другой сокурснице, чтобы вернуть её на занятия.

После этого номера, не отличавшегося новизной, И Сечхун обиделась ещё больше и перестала водиться с Сончжу. Через месяц они подружились опять, но он ещё долго чувствовал себя виноватым. Не перед И Сечхун, а перед Сончжу.

 — Ты, наверное, не знаешь, как я волновался каждый раз, когда шёл в столовую, — сказал он, сидя на краю камня с узором из сливовых лепестков.

Впереди простирался песчаный берег реки Сомчжин.

 — Почему не знаю. Я спиной всё чувствовала.

 — Спиной?

 — Вы же никогда не приходили раньше меня.

 — Так ты всё знала?

 — Знала

Не знать было невозможно. Он не мог решиться приблизиться и всегда был где-то поодаль. Единственный подступ к ней — через И Сечхун — был отрезан: та даже не смотрела в его сторону. В столовой он всегда становился в очередь позади Сончжу, человек через десять.

 — Я даже никогда не садился с тобой за одним столом. А если и садился, то на противоположном конце по диагонали. А столы там были человек на десять, да?

 — На двенадцать.

 — И ты видела, что мне кусок в горло не лез? — Видела. Потому что сидела на противоположном конце. — Что значит “потому что сидела на противоположном конце”? — То, что мы всегда сидели на разных концах стола, это всё… Сончжу затаила дыхание. — Это всё… что? — Это не было желанием одного из нас. Раз мы оба всегда сидели в разных концах стола, значит желание было обоюдным. Вдруг стало холодно, и он съёжился. Стол на двенадцать человек… Она помнила лучше него.

Он не смел даже бросить взгляд в её сторону, а она видела его. Да, желание было обоюдным, но он робел гораздо больше. Сончжу всё знала, но приходила в столовую первой и всегда спиной чувствовала его взгляд.

Он перевёл взгляд с реки и посмотрел на профиль Сончжу. Почему она сказала об этом только сейчас? Он хотел спросить, но опять какой-то страх встал перед ним стеной. Но вдруг Сончжу сказала, удивив его:

 — Зачем вообще тогда было приходить в столовую? Если вы так волновались?

Ему это показалось претензией, и он посмотрел на неё. Сончжу широко улыбалась и была похожа на цветок. Он тоже улыбнулся и сказал:

 — Я волновался как раз из-за того, что знал: я обязательно должен идти.

 — Обязательно должны?

 — Да, обязательно должен.

Наверное, кроме него больше никто не ходил в столовую так часто. Особенно на завтрак он обязательно шёл вовремя. Задолго до начала занятий только что проснувшиеся студентки, вдыхая свежий утренний воздух, в котором ещё чувствовался рассвет, собирались в столовой. По дороге в столовую, в зависимости от времени года, цвели древесные лотосы и гортензии, канны и глицинии. Не высохшие до конца волосы девушек пахли шампунем. И в этой атмосфере утра видеть только что умытые розовые щёки Сончжу было ужасно волнительно.

Это было волнение, но не то, которого хочется избежать. Сколько дней, сколько завтраков и обедов он съел, от волнения не ощущая даже вкуса. Неужели Сончжу знает и об этом? Ему было любопытно это узнать, но из его уст вылетел лишь нелепый вопрос:

 — А как поживает И Сечхун?

 — И Сечхун?

 — Твоя подружка.

 — Ну вот опять!

 — Что опять?

 — Её зовут Хечжин! И Хечжин!

Похоже, он по-прежнему волновался. Он отвёл от неё взгляд и посмотрел в сторону реки.

Сончжу рассказала, что И Хечжин сейчас работает в школе в Ансоне. Она вышла замуж двумя годами позже Сончжу, но на курсах повышения квалификации встретила другого мужчину и развелась с мужем пару лет назад.

 — А сейчас? — спросил он.

 — Продолжает работать там же.

 — У неё всё хорошо?

 — А что значит всё хорошо?.. Нормально…

 — Нормально?

 — Живёт одна. Ребёнка оставила у мамы.

 Сончжу рассказала, что И Хечжин сразу развелась, а её любовник до сих пор всё тянет.

 — Видишь ли, пытается сохранить семью, — сказала Сончжу. — Тот ещё… лицемер.

 — Лицемер?

 — Да, лицемер: ей-то песни поёт, мол, с тобой ни за что не расстанусь. До сих пор тайком встречаются — сто способов придумает, чтобы жена не узнала. А на ней лица нет. Вы бы не узнали её. И не надоест же…

 — Понятно. И Се… И Хечжин.

 — Но я всё равно ей завидую — она штатный преподаватель. Я-то почасовик, а это унижение одно. Пустое место. Знаете, что у нас вообще никаких прав?

 — Всё так плохо?

 — Можете себе представить, что мы только и ждём, чтобы кто-нибудь из штатных ушёл в декрет. А потом уже через год или даже меньше, когда они возвращаются из декрета, мы тут же должны освободить место. Вот и приходится каждый раз расставаться с классом, к которому уже привыкла. Какое-то время аж в Кёнсан-до ездила на работу. Вот и ношусь так, что даже ногти в этой суете не могу нормально подстричь. Иногда думаю: надо бросать всё и начинать рисовать в своё удовольствие. А тут ещё и завуч в десять вечера вызывает.

 — У тебя же муж зарабатывает, может, и в правду не стоит так унижаться на этой работе? — Ой, про мужа вообще не говорите. Зла никакого не хватает. Он считает, что я вышла за него, потому что больше не за кого было. Провинциальный чиновник в каком-то захолустье, а строит из себя. Даже рамён ему на подносе приноси. И не забудь положить туда отдельно кимчхи, яйцо, лук и ламинарии. А в ванной если я не уберу пустые банки от шампуней, то так и будут стоять. То же самое и со щёткой, мылом, полотенцем. И так до бесконечности. А когда туалетная бумага заканчивается, одна я обязана новый рулон вешать. Если я не повешу, тащит салфетки из кухни, представляете? Нет бы взять и самому повесить. Волосы сыплются, а сколько ни прошу убирать их из стока, ни разу не убрал. Обувь тоже — снял и пошёл, убираю всегда я. По мобильному поговорит и бросит где попало, потом батарейка садится, он начинает пиликать, а на зарядку тоже я ставлю… Надо бы сдать госэкзамен, устроиться штатным учителем и плюнуть на домашнюю работу, но уже возраст не тот.

 — Всё равно ты не выглядишь несчастной. Да и тебе всего тридцать четыре.

 — Ничего вы не понимаете.

 — Вижу же, что улыбаешься.

 — Улыбаюсь? Это от безысходности.

 — Ну и ничего, что слива не цветёт. Одна твоя улыбка преображает мир.

 — Мир преображает красота реки Сомчжин. Обязательно нарисую её на тысяче картин. Потому что ради этого и живу. Когда я смотрю на неё, мне сразу легче дышать становится. Она и вправду красивая. Очень.

“Потому что ты красивая”, — подумал он. В студенческие годы было точно так же — у Сончжу всегда было светлое выражение лица. Она была всё та же. — А вам не скучно жить одному? — спросила Сон-чжу.

 — Ну… да.

 — Что это значит?

 — Значит, что умираю от скуки.

 — Совсем не похоже, чтобы вы скучали. Вы высокомерный эгоист. Впрочем, как и все, кто чего-то добился в своём деле.

 — Одиноко мне.

 — А давайте встречаться? Вы-то не женаты, так что мне в любом случае будет не так плохо, как Хечжин.

Он рассмеялся, а вслед за ним захохотала и Сончжу. Потом они оба вздрогнули, сразу перестали смеяться и посмотрели друг на друга. Видимо, они не могли полностью спрятать свои чувства за этими шутками.

Место внезапно прервавшегося смеха заняло напряжённое молчание.

Один, два… Взгляд не продлился и трёх секунд, но это был второй раз за день, когда они так глубоко и выразительно заглянули друг другу в глаза. Показалось, что откуда-то донёсся звук распускающегося цветка сливы.

 — Удивительно, правда?

Первым взгляд отвёл он. Он показал на цветочный узор на камнях.

 — Это и есть цветущая слива, — ответила Сончжу.

 — Ну, правда ведь?

 — Да, это она и есть.

 — Так что я и в феврале её увидел.

 — Да, верно.

 — Теперь мы сможем её увидеть, когда бы здесь ни оказались.

 — Да, верно.

 — Тогда так и есть.

 — Так и есть.

Эти поддакивания продолжались долго. Вряд ли кварцевые точки в граните можно было принять за цветы сливы, но никто из них двоих не возражал. Они убедили друг друга. Ветер всё ещё был холодным, река текла медленно.

Он спешил обратно в Сеул. Спешил из-за одной фразы, которую произнесла Сончжу.

Они расстались у ресторана, в котором обедали. Сончжу помахала ему рукой, позади неё из ресторана выходила компания мужчин с зубочистками в руках.

 — Хороших стихов, — сказала Сончжу, когда он сел в машину.

 — А тебе — картин. У тебя обязательно получится, — сказал он, высунув голову наружу. Конечно, расставаться было жаль, но они не были ни грустными, ни слишком серьёзными. Больше, чем прощание, ему запомнились её слова:

 — Я хотела кое-что спросить.

 — Что именно? — удивился он.Сончжу взглянула на него. В её глазах был озорной огонёк. Он как раз думал, сможет ли приехать ещё раз, когда зацветёт слива. Они медленно шли к выходу из сада.

 — Ну, так спрашивай, — повторил он.

 — Почему вы не отвечали мне? — наконец произнесла она.Сончжу рассказала, что всё это время иногда писала ему электронные письма. Изливала душу. Да, она так и сказала: изливала душу. Писала, когда было время. Изредка.

 — Потому что я ничего не получал. А куда ты мне писала?

 — На “Чхоллиан”. Я иногда читала ваши статьи с фотографиями. Там в конце был указан адрес, я туда и писала.

Ничего себе! Он сказал, что давно не пользуется этой службой. Что запутался в многочисленных логинах и паролях, поэтому сейчас пользуется только одним адресом.

Но это не “Чхоллиан”. Он протянул ей визитку, хотя сейчас это уже ничего не меняло.

 — Вот оно что… Понятно.

 — А это правда? — спросил он.

 — Что?

 — Ты правда мне писала?

Казалось, что она медлит с ответом. Она ответила только когда они вышли из сада и дошли до большой дороги.

 — Да, я писала тебе.

 Не “вам”, а “тебе”!

Кажется, именно это одно слово “тебе” засело где-то глубоко в душе. Оно постоянно пыталось выпрыгнуть наружу откуда-то из глубины груди. “Тебе”. “Тебе”.

Конечно же, приехав в Сеул, первым делом он включил компьютер. Он попытался вспомнить логин и пароль, чтобы войти в “Чхоллиан”, но ничего не получилось. То ли учётная была аннулирована из-за давности, то ли он так и не вспомнил правильный пароль. Логин он без труда нашёл в одном из прошлых номеров журнала.

Прошло два дня. “Душа” Сончжу, излитая в письмах, оставалась запертой где-то за семью замками старого почтового ящика либо исчезла в каком-то другом измерении.

Если бы это были обычные бумажные письма, то даже если они были бы недоступны, они продолжа-ли бы где-то существовать в этом мире. Но цифровая информация, если она была удалена, исчезала навсегда, даже игнорируя закон сохранения массы, и это ужасно.

Это произошло на третий день после поездки в Куре — он завтракал тостом, яичницей и кофе и смотрел телевизор, когда почувствовал, как вдруг откуда-то медленно начало всплывать одно слово и становиться всё более выпуклым и заметным. Это слово было “Ирландия”

По телевизору шла передача “Пешком через весь мир”, был выпуск по Ирландию. Он много раз слышал название этой страны, произнесённое голосом диктора, но оно как будто не сразу дошло до него, а начало выкристаллизовываться через какое-то время.

На самом деле всплыло не название страны, а название фильма “Айлэнд” — “Остров”, которое по-английски произносится одинаково с “Ирланди-ей”, только пишется по-другому.

Когда он посмотрел этот фильм, он сразу сделал такой пароль для электронной почты.

Держа в зубах тост, он попробовал войти в “Чхоллиан”. Наглухо закрытые ворота наконец-то распахнулись. Он чуть не уронил тост на пол. В ящике оказалось сорок шесть писем от Сончжу. Они так долго ждали, пока их освободят из заточения, что, похоже, заснули.

Его рука, сжимавшая мышь, задрожала. “Идёт дождь”, “Сегодня я два раза ужасно разозлилась”, “Сварила себе картошки”, “У меня закончился кофе”, “Мне скучно”, “Я выпила две банки пива”, “Вы там живы?”, “Не люблю лето”, “Пожарила слишком много блинов…” Эти темы писем ждали, пока на них нажмут, чтобы открыть глаза.

Он читал одну тему письма за другой. Медленно, только темы. На каждую выделяя секунд двадцать.

Когда он наконец-то прочитал все, ему вдруг вспомнилось выражение “сливовый ручей”. Оно не означало ручей, рядом с которым стоит слива, и не означало, что в воде плавают опавшие лепестки. “Сливовый ручей” — это когда кажется, что цветы сливы будто бьют ключом или текут ручьём. Ему казалось, что если кликнуть на каждое из этих сорока шести писем, то сливовые цветы начнут бить ключом до бесконечности. А его просто собьёт с ног этим потоком.

Потому что “душа” Сончжу, казавшаяся такой далёкой, на самом деле струилась, как подземная вода, от ожидания набирая всё больше энергии, и беззвучно подобралась совсем близко к поверхности.

Он быстро нашёл файл сборника стихов “Нефритовая дорога в журавлином лесу” и отыскал стих буддийской монахини, который смутно помнил:

“Весь день искала я весну, но не нашла. Изорвала напрасно туфли, топчась по облаку на склоне.

Уставшая вернулась и вдохнула аромат цветущей сливы во дворе

Вот она, весна. Созрела прямо здесь, на ветке сливы”.

Он вернулся к почте. Не спеша, медленно он зашёл в папку “Входящие” и нажал на кнопку “Выбрать все”. Перед каждой строчкой списка появилась “галочка”.

По пятнадцать штук за раз, всего три раза, он нажал кнопку “Удалить”.

Потом ещё одно, последнее. Всё.

В сливовом саду они два раза встретились взглядами. Взгляды были короткие, но глубокие. Он подумал, что их достаточно, чтобы ещё несколько лет тосковать по ней и лелеять воспоминания.

 — Не было никаких писем, — сказал он Сончжу по телефону.

 — Не было?

 — Еле подобрал пароль, наконец вошёл, а там — пусто.

 — Ничего не было?

 — Ничего. Сончжу захохотала. Длинно. Похоже, от продолжительного смеха у неё даже выступили слёзы.

 — Ну вы даёте! — вдруг сказал она, внезапно прекратив смеяться.

 — Что я?

 — Вы поверили?

 — Поверил.

 — Вот я вас разочаровала!

 — Хватит издеваться!

***

Источник: KOREANA BECHA 2017  TOM.13  Nº.1

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »