Магия слова и музыка стиха.

Роман Хе – корейский русский поэт

2015-07-10 12-34-35 Скриншот экрана

Недосказанное

Первое мое впечатление – еще детское, давнее, от маленького тоненького поэтического сборника. Где-то по ту сторону книжных страниц – другой мальчик, живущий в странном, причудливом мире. Он собирает раковины на берегу моря, чертит на песке, пускает кораблики, вслушивается в шорохи и слова. Его глубокое и наивное восприятие жизни рождает неожиданные фантазии.

И словно в дополнение этой странности, непривычный и незнакомый вид стиха, без рифмы и без ударного ритма – белый стих.

Роман Хе, «Гудящие раковины» – так называлась книжка. Помню, что тогда она еще оставалась непонятной. Для восприятия поэзии существует свой возраст и свое время. Но уже созревало ощущение чего-то значимого – тайны, которую еще предстоит открыть.

Следующее впечатление – это невысокий кореец с гитарой и в светлом пиджаке, выступающий на творческих вечерах и концертах начала 1990-х. В Южно-Сахалинске Роман Хе появлялся наездами из Томари. Сдержанно-улыбчивый и стеснительный, он сильно заикался в разговоре – ровно до того момента, как начинал петь свои песни. Что-то совершенно непривычное, протяжное, экзотически мелодичное, на корейском языке: «Хессаридэ-э-йо! Хессаридэ-э-йо!..»

Это была магия! Наверное, в тот момент в звуке и слове оживало недосказанное, что где-то между строк ложится на бумагу. Поэт был не здесь и сейчас, он становился окном, через которое слушатели и зрители могли заглянуть в новый мир.

И дальше по-русски: «Солнечным зайчиком! Солнечным зайчиком! Мерцать бы во дворе…» Почему-то казалось тогда, что он и взаправду, как лучик солнца, как быстрый ветер, переносится на время в страну своих грез, позволяя и нам вместе с ним переживать это мгновение.

А в обыденной жизни оказалось, что Роман Хе человек необыкновенно отзывчивый, деликатный и ненавязчивый. Твердо помнящий добро, а на зло не способный.

Сосна на ветру

Нас убеждали, что бытие определяет сознание. И через моменты биографии можно объяснить, как рождается поэтическое слово. Но это только частичка правды. Нет ничего такого в быту, что бы делало поэтом человека, который отучился восемь классов, а потом работал каменщиком, плотником, охранником… Разве что поискать где-то еще раньше, глубже.

«Он пророс в русском слове – но смотрится и слышится как подлинная корейская сосна, раскачиваемая ветром… Красота его стихов естественным образом добавляет новые черты русской поэзии», – так отозвался о нем другой кореец и наш земляк, замечательный русский писатель Анатолий Ким.

Роман Хе – а по паспорту Хо Нам Ёги – родился в Томари в 1949 году. Его отец Хе Дё и мать Чун Ку Со приехали на Сахалин в 1940 году, всего лишь на годик-другой. Но получилось – навечно.

Отец, человек образованный и необыкновенный, после изгнания японцев организовал в Томари корейскую школу, чтобы вернуть детям родную культуру. До этого все обучение велось по-японски, и своего языка молодое поколение просто не знало.

При нем уроки начинались с гимна Кореи, задавался патриотический настрой. Но вскоре с материка приехали новые учителя-корейцы, в том числе идейные коммунисты – там были уже другие гимны. Предлагали отцу принять советское гражданство, остаться в школе, да он не смог. И пошел Хе Дё работать простым рабочим на бумажный завод, где занимался ошкуриванием бревен.

– Таков был его выбор, – размышляет сын-поэт. – Мог бы выбрать и другую судьбу, но был бы другим человеком. А позже, когда уже я учился в школе, директор мне выговаривал: как ты можешь себя плохо вести, ведь эта школа построена твоим отцом! Его помнили.

Ощущение

Девять детей в семье было – шестеро братьев, три сестры. Но лишь один мальчик как никто другой с раскрытым ртом слушал рассказы родителей – сказки и семейные легенды. О том, как древний основатель рода Суро, появившийся на свет из золотого яйца, увидел во сне свою суженую, принцессу из далекого индийского княжества Аютха. А после та приплыла на корабле под алым парусом – да, как у Грина.

– Мои братья и сестры воспринимали это как фантазию, а я – как событие. Недаром Пушкин сказал: «Сказка ложь, да в ней намек». Так я воспринимал. И на берегу Татарского пролива копал песок в надежде найти то золотое яйцо, откуда появился мой предок.

x

В школе преподавание шло на корейском языке. Даже самое первое глубокое потрясение от русской литературы было в корейском переводе – «Дети подземелья» Владимира Короленко. Только уже в старших классах юноша полюбил русскую поэзию, особенно Сергея Есенина, которого и сегодня часами может декламировать наизусть.

А собственный первый литературный опыт состоялся в девять лет.

– Даже сейчас помню четко, как это произошло, – говорит поэт. – Вдруг захотелось чего-то такого, я взял цветные карандаши, которыми рисовал, и написал в фотоальбом стихи на корейском. То ощущение – на всю жизнь.

Он понял, что стихи – это ощущение. Когда оно случилось, то мгновение остается с тобой, даже если не запишешь, потому что стихи всего лишь оформление. Ты можешь это ощущение радости и грусти кому-то высказать, пересказать – порой даже просто взглядом. А если таких мгновений нет – значит, в жизни у человека что-то не так.

Иероглиф

Первая публикация была в корейской областной газете «По ленинскому пути» – мальчику тогда шел тринадцатый год. Печатала его и межреспубликанская газета «Ленин кичхи» («Ленинское знамя») в Казахстане.

– В 1964 году я закончил школу-восьмилетку и пошел работать. Большинство корейцев считались гражданами КНДР – им можно было учиться в Хабаровске, Иркутске, Ленинграде. А у отца был паспорт с графой «бывший японский подданный», и мне никуда было не поступить. Я не воспринимал это как ущемление – нет, это было естественное состояние, которое ты принимаешь естеством и просто живешь в этом контексте.

Презентация книги, 1999 г.

Презентация книги, 1999 г.

Тогда Роман начал общаться с русскими, и неожиданно стали возникать рифмованные строки на русском языке. Но эти ранние опыты были только пробой пера. А первое стихотворение, которое он считает полноценным, появилось осенью 1971 года.

Отец уже вышел на пенсию и целыми днями занимался каллиграфией. Он растирал тушь в массивной тушечнице, брал кисть и начинал терпеливо выводить слово за словом, иероглиф за иероглифом.

– Однажды было: я сижу на диване, солнце падает на отца, и он рисует. И моментально родились стихи, довольно многословные: «Что за причуда – на склоне жизни заниматься чистописанием…» С этого момента я знал: именно это мой слог, то, что мне дано. Отошел от рифмы, для меня это стало естественным.

С глазу на глаз

Но публикации пришли не скоро. Только в 1983 году появилась подборка в газете «Молодая гвардия», а в том же году стихи были напечатаны в «Советской женщине» – и неожиданно удостоились первой премии этого журнала.

В 1984 году, в составе поэтической кассеты из пяти книг, вышла первая брошюра «Гудящие раковины», и эта маленькая книжка сделала очень многое. Очень хорошую, звучную рецензию напечатали в «Комсомольской правде», последовали публикации в журналах, альманахах, в большой «Антологии русского верлибра».

В начале 1990-х Роман начал петь свои стихи. Хотя музыкой занимался давно: под давлением брата-музыканта изучил нотную грамоту, играл на кларнете в местном эстрадном оркестре, подрабатывал в клубах и ресторанах.

x (2)

Поэтические книги появляются на свет нечасто – «Енбун, или Полет бабочки» (1995), «По сорочьему мосту» (1999), «Автопортрет с солнечными зайчиками» (2004).

– Сейчас в дальневосточном издательстве «Рубеж» выходит двухтомник, я его назвал «Избранное». Обычно избранное делается из уже опубликованных вещей, а я чуть отошел от правила: вторая книга – полностью новые переводы корейской поэзии. Там не будет примечаний – я давно хотел, чтобы корейская поэзия звучала как бы с глазу на глаз. Как у Лермонтова: «Выхожу один я на дорогу… и звезда с звездою говорит», вот так.

Зерно

Но собственные стихи – словно бумажный кораблик, отпущенный в свободное плавание. Как-то сами собой, без воли автора живут они дальше своей жизнью, всплывают на волнах литературы публикациями в журналах, переводами на самые неожиданные иностранные языки – болгарский, тамильский, немецкий…

А Роману Хе – в том числе как члену Союза писателей России – сегодня кажется более важным донести людям чужую хорошую поэзию, ту, которую сам любит. Еще в начале 2000-х он начал устраивать поэтическо-музыкальные вечера в сотрудничестве с Яниной и Александром Гимро (вокал и гитара).

Вечер поэзии Есенина и Рубцова

Вечер поэзии Есенина и Рубцова

– У меня такое ощущение: стихи – им тесно на полках, им хочется на волю. Хочется их петь, – говорит поэт, взявший на себя роль композитора. – У Есенина своя мелодика, у Пушкина, у Лермонтова – у всех своя. Моя задача – прислушаться к той музыке, что есть внутри стиха, услышать ее. Так возникает песня.

Удачи последних лет – концерты, посвященные Рубцову, Окуджаве, Есенину и Ким Соволю, Лермонтову, Высоцкому, поэтам Серебряного века. Особенно радует Романа то, что все чаще приходят школьники.

Ведь зерно поэзии должно не только насыщать людей, но и развиваться, прорастать дальше. Как однажды непостижимым путем проросло это зерно в корейском пареньке на берегу Татарского пролива. И стал он хоть и корейским поэтом, но все-таки больше – русским. И сам объясняет так:

– Поэзия – она изначально занимается переводом языка души на человеческий. Если бы я знал хорошо немецкий, я бы этот язык души записал на немецком языке. Или же на японском. Но так сложилось, что я живу в России, поэтому – пишу на русском.

***

Автопортрет с бумажным змеем

В удивленных глазах
поместились
небо,
где парит бумажный змей,
и поле,
откуда тянется поющая нить,
на конце которой
крохотная чернеет точка
от нечаянно упавшей капли туши –
это я
в далеком, далеком детстве…

 

Из детства

1. Куры и небо

Курятник построили между нашим домом и соседским сараем. Я любил всматриваться в ночное небо, лежа на его крыше. Мерцающие в вышине звезды казались мне камушками в калейдоскопе…

На крыше курятника я плыл над землей вместе с дремлющим драчливым петухом, которого опасались все его окрестные собратья, и спящими на насесте курами, звездами, сладкими, как монпансье, и мамой, штопающей наши сатиновые шаровары, с отцом, слушающим радио «Балтика», и сестрами, украшающими свои песенники цветными карандашами, с соседской голубятней, откуда зимой и летом раздавалось теплое воркование, и красивой пожарной каланчой.

На каждой звезде смеялся мой двойник, стриженный наголо мальчик, мечтающий о том, чтобы отец оставил ему, как младшему братику, заветный чубчик на голове, чтобы быть похожим на Кочубея, героя гражданской войны…

2. Чубчик

Отец всех своих сыновей стриг наголо и только самому маленькому всегда оставлял красивый чубик. Мы ходили, как рядовые, а он, бутузик, прозванный молочным богатырем, сияя от радости, важничал перед нами.

Прошли десятилетия. Сегодня снова меня волнует трогательный чубчик младшего брата, раскрывающий нежную душу моего строгого отца, затаенно любившего всех своих детей.

До сладкой, щемящей боли мне хочется вновь ощутить теплое прикосновение щекочущих стальных зубьев старой отцовской машинки, хочется, чтобы опять, как когда-то в детстве, он аккуратно постриг меня «под Котовского» – другого героя гражданской войны…

 

Белые стихи

Услышав твой голос, я выбежал –
под белой луной лишь речка шумела.
Услышав твой голос, я выбежал –
под белой луной лишь ивы шелестели,
и звезды мерцали мне загадочно –
где спряталась, ни одна не сказала!
Лишь тропка лесная доверчиво
вглубь пахучих трав меня заманила…

 

Плач жаворонка

Рассветает…
На столике
белый лист,
куда записал я
возникшие откуда-то
комочки-слова.
Они запели
сами по себе,
как всякое дыхание,
возносящее хвалу Богу…
Я засыпаю
под плач жаворонка…

 

Первый летний дождь

Ночью меня разбудил
первый летний дождь.
Он весело стучал
по карнизу окна,
как пианист –
по клавишам,
лепеча:
какое счастье –
дарить до рассвета
миру пригоршнями
хрустальные переливы
отшумевшей весны…

 

В июльском лесу

Ах, снова затеряться бы вдвоем в лесу!..
Вот бабочки летят к цветам,
как душа моя,
к тебе – извечно,
до того, как появился этот лес.
Здесь каждая травинка помнит тебя,
твой голос, родной –
до боли, до восторга! –
теплый, как голубиное воркование…
Нынче я брожу, как тень,
прозрачный, невидимый для всех,
как июльский воздух, где шмели,
гудя, несут тяжелый янтарный мед,
с искрящей радостью –
ведь своя ноша не тянет!
Разглядываю
каждый наш цветок,
каждую нашу букашку
и ловлю пух тополиный,
как твое дыхание…
О, как все зыбко, вечно,
и – бессмертно!

 

Лебеди над Сахалином

Не забуду вовек
тот клочок земли,
на котором мы увидели
в глубине небес
белых лебедей.
От их клекотов
сжимались наши сердца –
будто плачет,
пролетая над нами,
древняя, вечно юная Русь…

 

Последний дар

Неожиданно
отец улыбнулся нам…
Мы знали – наступает миг прощанья,
но от его улыбки
нам стало светлее.
И этот свет
был его последним –
из несметно богатой души –
даром.

 

Сахалин

Эта земля
вся гудит,
как чрево огромной раковины!
И будь я глухим –
услышал бы гул
крови, текущей
в глубь безымянного тела…
О гул земли, где я родился!
О гул земли, где я умру!

 

Аккордеон

Учителю пения Юрию, чье
отчество не вспомню, как и
слова из песен школьных лет..
.
Охваченный
безудержной шалостью,
я часто убегал с урока пения!
Но я был втайне влюблен
в огромный аккордеон,
не подозревая,
что он –
волшебный сундук,
где спряталась вьюга…
Однажды прокрался я в учительскую
и тронул клавиши, и вырвались
розовый ветер восточный,
лазурный ветер западный,
белый ветер северный,
зеленый ветер южный.
Они
окружили меня,
полонили
навсегда.

 

Родник

«Родниковую воду испить бы…» –
шептала мама в бреду.
И я бегал к роднику,
журчащему
из-под сопки моего детства,
где цветут одуванчики.
Но мама все шептала:
«Родниковую воду испить бы…».
О когда же добегу я
до родника, журчащего
из-под сопки маминого детства,
где цветут азалии?

 

Купание в лунную ночь

Ныряю
в темную глубь,
выныриваю
в сказочный мир,
где я живу.

 

Бабушка

Отцу моему было девять лет,
когда в глубокую старину
ушла моя бабушка.
Но неведомой мне тропою
приходит она в мое сновидение и –
золотым колокольчиком,
золотым колокольчиком
оживляет акварельную бабочку.

 

Тайнопись

Однажды я заметил – все вокруг
пишут, рисуют:
море беспрерывно
волнами рисовало,
чайки над ним
чертили вензеля,
а к вечеру солнце рассыпало золотые иероглифы!
Когда же все исчезло –
распахнулось звездное небо…
И невольно
хворостинкой
я имя Твое тайное написал на песке.

 

* * *

Я такой же, как в детстве.
Во мне
колодезь слез удивления, восхищения, любви!..
Только на дне –
камни.

 

Ночь

ежедневно приходит
в надежде найти собеседников,
чудаков, пьющих на ночь чай
вместо снотворного.
Ей хочется поговорить со всеми откровенно,
узнать про наши трудности
и зажечь на прощанье в наших сердцах
немеркнущие звезды!..
А мы спим… и она
с грустью рассматривает наши лица,
гладит наши взлохмаченные волосы
и посылает
письма-сновидения, чьи строки,
как доисторические письмена,
мы
до конца
не прочтем.

 

* * *

Который час
на воздушном змее,
трепещущем
на тоненькой нити
детства?

 

* * *

Зачерпнул голубую воду –
стала она бесцветной.
Отпустил –
ожила,
как насекомое, притворившееся мертвым.
…И жизнь – голубая вода:
хочешь разглядеть –
бесцветная,
отпустишь –
голубая.

 

Басё

Сидит мудрец над тихим прудом, на руке
порхает бумага, где
незаконченное хокку…
– Сколько веков ты здесь сидишь, старик, –
удивляются прохожие, – давно бы
закончил трехстишие!
Прохожие уходят в небытие…
Другие на смену идут…
А он сидит и ждет мгновение,
потерянное
в детстве.

 

* * *

В миг,
когда ракушка не гудит,
в миг,
когда любимая не любит,
в миг,
когда солнце не греет,
не разбивай ракушку,
не забывай любимую,
не сердись на солнце –
сердце свое проверь.

Автор текста и фото: Александр Губер

Фото автора и из архива Романа Хе.

Рисунок Сергея Хе.

Источник: https://www.skr.su/news/249335

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.