“Ми” в апреле, “соль” в июле

Короткий рассказ

Той весной Чингён отправилась учиться в Нью-Йорк, прекрасно понимая, что это могло означать конец наших отношений. Мне она сообщила об этом, только когда уже получила подтверждение из университета, не дав возможности даже попытаться её отговорить, так что, провожая её в аэропорту, я лишь сказал то ли в шутку, то ли всерьёз: “Ну и отлично, таким, как ты, надо всю жизнь учиться”. Но как только мы попрощались, я сразу понял, что моя жизнь без неё потеряет смысл. Тем не менее я выждал несколько месяцев. Но когда получил от неё письмо, больше ждать не мог. В письме она подробно рассказывала о бесконечных приятелях-корейцах, с которыми она общается в университете и в церкви. Через неделю, вернувшись в свою съёмную комнату во Флашинге и застав меня за обсуждением импичмента президента с корейской хозяйкой квартиры, Чингён завизжала что есть мочи. Это был самый счастливый визг, который я когда-либо слышал. Именно тогда я для себя окончательно решил, что эта девушка станет моей женой. За три месяца жизни в Нью-Йорке, соскучившись по тёплому человеческому общению, из амбициозной и высокомерной она превратилась в приветливую и ласковую. Так начался мой самый великолепный летний отпуск. Мы взяли машину напрокат и отправились из Нью-Йорка. Мы ехали без остановки, всё дальше и дальше на юг.

Доехать до прибрежной деревушки Себастиан во Флориде, где жила моя тётя Пэм, мы смогли, наверное, только благодаря тому, что пребывали немного не в адекватном состоянии — мы будто впали в экстаз и оказались под властью какого-то необузданного позитива, благодаря которому могли перетерпеть всё, что угодно. Иначе нам бы и в голову не пришло в такой короткий отпуск отправиться во Флориду на арендованной машине. Не считая ночёвки в мотеле, мы ехали два дня практически без перерыва. Мы мчались по 95-й магистрали вдоль Восточного побережья. Мы провели в пути чуть более двадцати часов и за это время успели о многом поговорить. Если бы не было этих часов, то не было бы и теперешних нас. Всю дорогу я был благодарен тёте, что она живёт не в соседнем Нью-Джерси или Мэриленде, а во Флориде. Пол, узнав, что мы приехали из Нью-Йорка на машине, потратив на дорогу два дня, посчитал меня сумасшедшим, но тётя Пэм радостно улыбалась. Она с упрёком сказала Полу: “Им сейчас так хорошо вместе, что они запросто могли бы и до Патагонии доехать”. Накануне моего отъезда мама сказала, что в Америку попасть нелегко, так что раз уж я еду, то обязательно должен заехать во Флориду, посмотреть, как живёт тётя Памела. Тогда я и подумать не мог, что и вправду доберусь до тёти, поэтому проворчал, что, мол, это тебе не из Сеула в Пусан съездить, но потом она ещё долго припоминала мне эти слова. Когда я вернулся из Америки, какое-то время каждый раз при встрече она просила, чтобы я свозил её если уж не во Флориду, то хотя бы в Пусан.

Моя тётя Пэм, такая же злопамятная, как и моя мать, была в семье самой младшей из семи детей. Её звали Чха Чжонсин, но, как сказала мать, которая была второй по старшинству, тётя в старших классах школы выдумала себе имя Памела и не пойми зачем представлялась им, а не своим настоящим именем. Как-то мать, которая всегда была с тётей как кошка с собакой, рассказала: «Ким Ёнсам, ещё будучи школьником, повесил перед письменным столом надпись: “Моя мечта — стать президентом”, а твоя тётя ещё со школы мечтала выйти замуж за янки». Когда я сказал: «Значит, она добилась того, о чём мечтала», мать ответила: «Думаешь, она одна такая? Ким Ёнсам стал тем, кем мечтал, да и я тоже». Когда я спросил, кем же она мечтала стать, мать ответила: «Хорошей женой и матерью». Не знаю, можно ли считать, что она воплотила свою мечту. Когда я сказал это вслух, тут же получил шлепок по спине. Ну да, если она и вправду хорошая мать, то она хорошая мать с довольно тяжёлой рукой.

Мы пробыли у тёти два дня, и за это время перепробовали много разных вин. У Пола был погреб, в котором он сам установил систему охлаждения и вентиляции и хранил вино, закупая его ящиками каждый год. Когда он говорил, что до конца своих дней обязательно выпьет всё купленное вино, тётя язвила, мол, неужели он собирается пить до самой смерти. Казалось бы, они говорили одно и то же, но супруги постоянно в таком ключе поддевали друг друга. Тётя просила нас, молодых, не стесняться и пить побольше, чтобы мы хоть немного помогли освободиться от этих запасов, поэтому вечером уставляла стол многочисленными бутылками и открывала их по очереди, чтобы мы могли распробовать разные сорта. Пол, хоть и ворчал, что ему самому нечего пить, послушно приносил из погреба то, что просила тётя, выпивал один бокал и уходил. Сначала я думал, что он просто не хочет нам мешать, чтобы мы в своей тесной компании могли наговориться вдоволь, обсудить всё, что произошло за долгие годы. И хотя мы с тётей были едва знакомы, откупоривая новую бутылку, она каждый раз с лёгкостью рассказывала нам о себе то, чего раньше не говорила никому. Именно тогда мы узнали и о том, что до эмиграции она снималась в кино, и о том, что у Пола обнаружили рак поджелудочной железы и весной сделали операцию. Мы были удивлены, услышав о болезни Пола, но новость о том, что тётя в молодости снималась в кино, нас просто ошеломила. Когда мы спросили название фильма, оказалось, что это была последняя картина одного режиссёра, о котором мы тоже слышали и который умер довольно молодым в возрасте около сорока лет.

— Ничего себе, а почему мама никогда об этом не рассказывала?

— Да на меня до сих пор женщины вокруг косо смотрят. А знаешь, какая вражда бывает в женском обществе? Твоя мать с самого детства только и думала, как бы ещё надо мной поиздеваться. Хорошо, что хоть ты на неё не похож.

— Подумать только! Вы снимались в кино! Но это-то ладно. Говорите, хорошо, что я на неё не похож? Хорошо, она хоть не слышала.

— А что, она по-прежнему выражает несогласие только кулаками?

Я знал, что родственники по линии матери остры на язык, но не ожидал этого в каждой фразе. И когда я подумал, что тётя всё же воплотила свою мечту выйти замуж за американца, пусть даже ради этого ей пришлось смириться с тем, что в чужой стране она не сможет ни с кем спокойно поболтать на родном языке, я по-настоящему её зауважал. Чингён уже потом сказала мне, что написала то письмо не для того, чтобы я приревновал, а потому что соскучилась по простому общению и захотела подробно рассказать о своей жизни. Не знаю, как оно было на самом деле, но ещё она сказала, что, когда она застала меня за столом в своей съёмной комнате в Нью-Йорке, её сердце дрогнуло, а когда она услышала, как мы с тётей наперебой перемываем косточки моей матери, она окончательно для себя решила, что станет моей женой. Решила исключительно из эгоистических соображений, рассчитывая на то, что когда свекровь по традиции начнёт ею командовать, я точно не встану на сторону матери. На самом деле она так решила только потому, что тогда ещё не отведала железного кулака будущей свекрови. Но если отбросить шутки в сторону, то все истории, которые рассказала тётя Пэм за эти два дня, в самом деле оказали большое влияние на наши дальнейшие отношения с Чингён.

— Мне всегда было любопытно, чьё лицо будет перед моими глазами, прежде чем я закрою их навсегда. Как будет выглядеть тот человек?.. Наверное, и ребёнок в животе у матери думает о том же: «Кого я увижу первым, когда окажусь там, снаружи». Сидит в своём домике, и вдруг ему становится любопытно.

— Мне кажется, только такие дети, как вы, об этом и думают.

— Замолчи. Так вот, я могу наклониться поближе к животу и рассказать. Говорят же, что дети всё слышат. Если сказать им “люблю”, они радуются, если сказать “не люблю” — переживают. Я бы так сказала: главное — появиться на свет здоровым, а когда окажешься снаружи, хочешь ты этого или нет — увидишь одного человека. И этот человек — твоя мама. А ты для неё, скорее всего, станешь тем, кого она увидит последним, когда будет умирать. Такая справедливая закономерность существует в этом мире. Если только в жизни твоей матери не будет слишком много страданий и слёз. Так что если человек, умирая, не видит перед собой того, кого он любил, то как бы он ни прожил свою жизнь, можно сказать одно: он несчастлив. Поэтому обязательно женитесь, а потом заводите детей. Это всё, что я хотела сказать.

— Это всё? А как же те три часа, что вы говорили до этого?

— Замолчи уже.

Когда два года спустя мы взяли отпуск и отправились в Нью-Йорк, у нас обоих уровень феромонов был уже значительно ниже, и тащиться на арендованной машине до самой Флориды мы были не в состоянии. Всё-таки это не в Пусан съездить. Зато мне удалось выкроить время, чтобы одному на самолёте слетать в Себастиан. Если бы я сказал, что полетел специально, чтобы выпить вина, то все, как и моя мать, которой я всё-таки это сказал, подумали бы, что я законченный алкоголик. Но что делать? Это правда. Через год после нашего прошлого визита до меня дошла новость, что болезнь Пола опять дала о себе знать. Мама сказала, что, рассказывая по телефону, как пожелтели белки глаз Пола, тётя рыдала. Когда я добрался до её белого дома в Себастиане, она взяла меня за руку и первым делом повела в погреб. Показывая на оставшиеся ящики, она горько сказала мне: “Видишь, какая жизнь короткая. Человек рождается и умирает, даже не успев выпить всё это”. Так что в тот день я был намерен допить всё оставшееся вино. Но судя по тому, сколько я выпил на самом деле, если бы я так сделал, то сильно сократил бы себе жизнь. Мы сидели в портике — галерее с колоннами, которая была одной из главных причин покупки этого дома, пили вино, и тут тётя, уже захмелевшая, вдруг встала и поставленным актёрским голосом начала громко читать стихи: “O dark dark dark. They all go into the dark, the vacant interstellar spaces, the vacant into the vacant (О тьма тьма тьма. Все они уходят во тьму, В пустоты меж звёзд, в пустоты уходят пустые)”. Это был отрывок из “Четырёх квартетов” Томаса Элиота, своего рода пролог к очень длинному и удивительному повествованию.

I said to my soul, be still, and wait without hope

For hope would be hope for the wrong thing; wait without love

For love would be love of the wrong thing; there is yet faith

But the faith and the love and the hope are all in the waiting.

Wait without thought, for you are not ready for thought:

So the darkness shall be the light, and the stillness the dancing.

— Тише, — сказал я душе, — жди без надежды,

Ибо надеемся мы не на то, что нам следует; жди без любви,

Ибо любим мы тоже не то, что нам следует; есть ещё вера,

Но вера, любовь и надежда всегда в ожидании.

Жди без мысли, ведь ты не созрел для мысли:

И тьма станет светом, а неподвижность ритмом.

Тётя рассказала, что читала эти стихи Полу, который уже держался только на морфине. Она добавила, что отнюдь не является человеком, который воплотил свою мечту. Потому что “стать женой янки” не было её мечтой. Она мечтала о простом — умирая, видеть перед собой лицо человека, которого любила. Но все люди, которых она любила, ушли из этой жизни раньше неё. И, оставляя этот мир, они видели её лицо, перекошенное от бесконечных страданий и бесконечных слёз. Эти же стихи, которые она читала Полу, просил её читать режиссёр фильма, в котором она снималась. Он покинул этот мир первым, за ним и ребёнок, который был под сердцем у тёти, так и не узнав, что в мире кроме тьмы существует свет, тоже ушёл в мир иной. А потом умер и Пол. У тёти больше не оставалось ни одного человека, которого она хотела бы видеть перед тем, как оставить этот мир. Подобно ребёнку, который, родившись, узнал, что “там”, то есть в его жизни, нет матери, тётя, потеряв Пола, почувствовала себя жалкой и одинокой, как сирота.

— Ты же слышал, что в буддизме говорится: праздномыслие и мечтания обрекают душу на перерождение? — спросила тётя после длинного рассказа о последних часах жизни Пола. Я кивнул. О Благородном Восьмеричном Пути я, конечно, слышал.

— Пол искренне верил: раз так сказал Будда, это должно быть правдой.

— А что, разве Пол был буддистом?

— Уже перед смертью немного стал…

— Как это — “немного”?

— Незадолго до смерти он стал постоянно просить, чтобы мы поехали в Согвипхо. Сам-то и до соседней палаты без помощи уже не мог дойти. Когда я спросила зачем, он ответил, что должен сам увидеть, какой величины этот город, какие там живут люди, внимательно осмотреть окрестности, сам город, и тогда он сможет родиться там в следующий раз. Да, в следующий раз. Он собирался родиться заново. Я как-то увидела у него свою книгу. Это была книга буддийского монаха из Камбоджи. Там он и прочитал эту фразу, и понял её с точностью до наоборот. Он подумал: ага, поскольку я постоянно мечтаю — здорово! — я смогу родиться заново, и с этого дня решил стать буддистом. Как мне ни хотелось сказать, что жизнь нам даётся один раз, что мы не можем родиться заново в том же теле, что на этой земле мы живём одну жизнь, а потом навсегда остаёмся умершими и так далее, я не могла ему этого произнести. Я вижу, что ты тоже никогда не сможешь сказать человеку то, что ему не понравится, даже если это будет правдой. Так что я сказала: «Слова Будды — истина. Так и будет. Раз у тебя много пустых мыслей и иллюзий, ты обязательно родишься ещё раз. И я буду ждать этого». Нелепо, правда? Но он сказал, что обязательно родится заново. Сказал, что родится молодым и здоровым, чтобы заняться со мной любовью. Представляешь? Что толку, если он один будет молодым и здоровым, я-то уже старухой скукоженной буду.

— А почему он хотел родиться именно в Согвипхо?

— Помнишь, когда вы в позапрошлом году с Чингён приехали к нам из Нью-Йорка на машине — вы ещё ехали по десять часов в день, — на меня вдруг нахлынули воспоминания, и я ему много рассказывала. Когда кино, в котором я снялась, вышло в прокат, режиссёр Чон как-то пригласил меня в кафе на улице Чхунмуро. Он вдруг схватил меня за руку и сказал, что хочет кое-куда со мной поехать. Я не сопротивлялась, и в конце концов мы очутились на острове Чечжудо, в Согвипхо. Да, это был наш “побег влюблённых”. Сейчас можно сбежать хоть в Патагонию, хоть в Македонию, но в то время за границу уехать было невозможно, и Согвипхо было самым далёким местом, куда мы могли отправиться. Мы поселились в районе Чонбан-дон, в доме номер 136-2 и прожили чуть более трёх месяцев на берегу моря. Это был дом с железной кровлей. Как же красиво стучал по ней дождь! В апреле, когда мы только приехали, дождь задавал ноту “ми”, со временем звук становился всё выше и выше, и в июле он уже звучал нотой “соль”. Если бы его жена не приехала, то, наверное, он бы дошёл до “си”. Три месяца ночами я лежала в объятиях любимого и слушала шум дождя. Мне-то обижаться было не на кого, и я была готова к тому, что его жена, отыскав нас, прибьёт меня на месте, но она лишь молча взяла его за руку и увела за собой. Вчетвером с его женой и сыном мы пообедали в китайском ресторане “Токсонвон”, куда с ним вдвоём часто ходили эти три месяца, и после этого расстались. Наше прощание прошло так мирно, что со стороны это выглядело, будто хозяйка постоялого двора провожает семью туристов. В детстве я привыкла к побоям, так что такой поворот был для меня ещё хуже. Мне казалось, что меня даже за человека не принимают. Потом, прощаясь, я, как припадочная, махала им рукой, а когда вернулась в дом, где мы жили вместе, мне казалось, что на всём белом свете я осталась одна, и я долго рыдала. Уже потом я узнала, что он тогда был серьёзно болен. У него были глаза, как у пугливого оленя, он был мнительным и робким, а со мной решился сбежать на Чечжудо. Оказалось, что он просто уже знал, что жить ему осталось недолго. И зачем тогда было сбивать меня с толку… Если свести воедино рассказы матери, которая называла тётю исключительно “этой идиоткой”, и тёти, которая говорила про мою маму, что она “сестра, которая хуже мачехи”, то получится вот какая история. По указанию отца, узнавшего о незапланированной беременности, в больницу тётю отвела её старшая сестра, то есть моя мать. До больницы тётя дошла как ни в чём не бывало, но потом вдруг вцепилась в столб, причитая, что ни за что не войдёт внутрь. Сестра не знала, что делать. Тётя говорила, что это был первый и последний раз, когда моя мать не пыталась “уговорить” её с помощью кулаков. Она прямо посреди улицы встала на колени и умоляла тётю послушаться отца. Тогда и тётя встала на колени и стала умолять сестру. У меня начинает щемить в сердце, когда я представляю, как две сестры стояли друг перед другом на коленях у входа в больницу. Спустя какое-то время первой сдалась тётя, моя мама взяла её за руку и повела внутрь. Тётя потом долго не могла простить этого отцу, сестре и всем остальным родственникам, которые не заступились за неё. Она устроилась работать в банк и, как Пенелопа из “Одиссеи”, несколько лет отказывала всем, кто пытался добиться её руки. Она думала лишь о том, чтобы скопить нужную сумму денег. Затем через брокера она получила приглашение для визы. Именно тогда из Чха Чжонсин она превратилась в Памелу Чха. Сменив имя, она окончательно распрощалась со своим прошлым. После этого она долго не появлялась в Корее, не выходила первой на связь. Когда умер её отец, она сказала, что помолится об упокоении его души у себя во Флориде.

— Представляешь, эта идиотка сказала, что помолится за отца из Флориды.

Это были слова матери.

— Никогда я не мечтала “стать женой янки”, они сами меня вынудили.

Это были слова тёти.

Прошлым летом, приехав в Корею и прожив около месяца на Чечжудо, тётя сообщила мне, что нашла подходящий для неё дом в Согвипхо, в районе Йерэдон, недалеко от туристического района Чунмун. Осенью она отправилась в Америку, чтобы завершить все свои дела, а потом навсегда вернулась в Корею. “Я устала от выходок этой идиотки”, — ворчала мать, но и она, и остальные родственники ездили к тёте в Согвипхо, чтобы помочь ей обустроиться. Когда я иногда звонил ей, из трубки доносились громкие пьяные песни. Тогда мне приходилось посильнее прижимать телефон к уху и орать что есть мочи: “Позовите, пожалуйста, маму! Когда она там собирается домой?” Тётя говорила, что ей кажется, будто она живёт вторую жизнь. Это было сразу слышно по её голосу. Можно сказать, что её возвращение было успешным. Она встречалась с давними друзьями, и постепенно многие узнали о её возвращении, об этом даже написал кинематографический журнал. Потом пришла зима, и начался новый год. Мне было интересно, где зима холоднее — в Себастиане или в Согвипхо, но часто названивать тёте и интересоваться её жизнью я уже не мог: жена родила второго ребёнка, а я стал начальником отдела. Если раньше жизнь была похожа на размеренно вращающуюся карусель, то после тридцати пяти она понеслась вперёд, как вагончик на американских горках. Однажды тётя позвонила и спросила, не собираюсь ли я навестить её. Мы с женой были у неё осенью, и с тех пор только несколько раз созванивались. Но её голос был таким грустным, что прежде чем ответить — что приеду или что слишком занят, — я первым делом спросил, не случилось ли что-нибудь.

— Ничего не случилось. Мы тут хорошо проводим вечера вместе с Полом, — ответила тётя.

— Что вы имеете в виду? Неужели и вправду произошло невероятное? Как вы можете проводить вечера с покойником?

— Ну, в общем… Есть кое-что, о чём знаю только я. Я покажу тебе потом, когда приедешь. Так что? Сможешь прилететь на следующей неделе в субботу? Я договорилась кое с кем встретиться, одна я буду слишком сильно волноваться.

— Ну вот вы опять. С кем это вы собираетесь встретиться? Ладно, я был не прав, что так долго у вас не был. Я приеду.

— Ты тоже его знаешь… Помнишь, режиссёра Чона…

— Тётя, что вы? Согвипхо — это, что ли, рай на земле?

— Сама удивляюсь… Так что приезжай. Обязательно жду тебя в следующую субботу. Одна я ни за что не смогу с ним встретиться.

Так мы с женой и сыном поехали к тёте в Согвипхо. Она жила в типичном двухэтажном загородном доме, построенном для покупателей с материка. Всё было здорово: и вид на море, и расположение на краю деревни, но, построенный в каком-то “стиле без гражданства”, который мог родиться только в голове провинциального архитектора, он выглядел довольно странно. Перед входом стояли четыре каменные колонны, как в древнегреческих храмах, и издалека казалось, что это покрашенный белой краской деревенский клуб.

— Это ионесковый стиль, что ли? — спросил я, указывая на неаккуратно отделанные бетонные колонны.

Из-за колонн виднелся металлический столик со стульями, а на нём — ваза с нарциссами и фрукты в корзине.

— Ты имеешь в виду французского драматурга Ионеско? Если ты про колонны, то они “ионические”, — поддела меня Чингён. Она уже успела впитать стиль общения, принятый среди моих родственников.

— Вы же были у нас в Себастиане и видели — Пол очень любил такие галереи. Он всю жизнь мечтал провести остаток дней на террасе с колоннами, где можно спокойно пить вино, читать журналы или дремать. Он и подумать не мог, что заболеет, как только мы купим дом, о котором он мечтал. Ведь мы не знаем ничего наперёд. Не знаем даже, что будет с нами завтра. Помнишь, сколько у нас было вина? Я продала его обратно в магазин, где мы раньше часто его покупали. От нас вывезли целый грузовичок. Я всё продала, оставила только один ящик.

Это было вино 1984 года Доминус Эстейт, на этикетке которого был эскиз мужчины американского художника Ларри Риверса. 1984 год — это год свадьбы тёти и Пола. Пол специально купил на память ящик вина этого года. На протяжении всей зимы каждый раз, когда тёте становилось тоскливо, она усаживалась в галерее и пила это вино, глядя на вашингтонии во дворе. Выпить целую бутылку ей было трудно, поэтому она ставила два бокала, наливала один себе и один Полу — вот что она имела в виду, когда говорила мне, что “проводит вечера с Полом”. Это было что-то наподобие ритуала, чтобы окончательно отпустить его. Осталось две бутылки. Одну из них тётя открыла, когда приехали мы. Пока она зачитывала записанную Полом на бумажке информацию об урожае винограда того года, мы с женой попробовали вино.

— Зимой осадков выпало немного — 35,68 дюймов, но в ноябре и декабре выпало 25 дюймов. В мае, июне и августе температура была достаточно высокой, а в июле и сентябре стояла жара, и двадцать дней температура была выше 100 градусов по Фаренгейту: в июле — шесть дней, в сентябре — восемь. (Получается четырнадцать, а где оставшиеся шесть? Непонятно.) Урожай начали собирать второго сентября, а закончили двенадцатого.

Когда тётя, запинаясь, переводила с английского информацию о погоде в калифорнийской долине Напа летом 1984 года, нам казалось, что вместе с вином в горло стекают солнечные лучи того жаркого лета. Тётя говорила, что в день свадьбы она была так ослепительно красива, что никто не смел взглянуть на неё. Правда это или нет, я мог узнать, только спросив у матери, но сидя у этих то ли ионесковых, то ли ионических, короче говоря, экзотических колонн с бокалом селекционного вина, я впервые в жизни безоговорочно поверил в эти тётины “понты”. Из её фотографий в молодости я видел лишь одну — где она сидела со своей матерью и сестрой, моей матерью, в аэропорту Кимпхо до того, как отправиться в Америку. Она сидела, чуть наклонившись вперёд, как будто собираясь что-то сказать, и хоть она там была похожа на подружку Дональда Дака Дэйзи — с розовой заколкой на голове и с выставленными вперёд губами, — было видно, что в молодости она была очень красива.

Втроём мы выпили бутылку довольно быстро, а потом мы с тётей наблюдали, как наш сын играет во дворе с Чингён, разбрызгивая воду из шланга. Ему было три года. В брызгах, которые вырывались из шланга, появлялась, а потом исчезала маленькая радуга. Когда я собирался вскрыть последнюю бутылку, тётя остановила мою руку.

— Вам жалко?

— Нет, я просто хочу оставить её для другого человека.

— Жалко… А жалко у пчёлки.

Тётя рассмеялась, сказав, что это очень смешно. Это была избитая шутка, которую я только и мог сказать тёте, но она засмеялась. Поэтому тётя мне и нравится.

— Всё, теперь больше не буду ни о чём жалеть. Я обещаю тебе.

— Может, вам завести собаку? У вас большой дом, просторный двор.

— Не знаю, если бы она умела шутить, как ты, и готова была бы в любой момент сесть на самолёт и отправиться в Нью-Йорк, то, может быть, завела бы.

— Собаке не обязательно быть похожей на меня! — прокричал я.

— Ну, если уж заводить…

— Если вы хотите собаку, то ей достаточно быть просто собакой. И отпустите уже Пола. Надеюсь, вы сюда переехали не потому, что он собирался родиться тут заново.

— А ты как считаешь? Почему я сюда приехала?

— Мама говорит, что вы вполне могли из-за этого приехать.

— Ты уже тоже человек женатый и поймёшь меня. Мы уже пожили своё. И если можно прожить жизнь заново, то её нужно прожить с другим человеком.

— То есть образ верной Чхунхян не для вас, да?

— Мне уже больше лет, чем было её матери. Так что мне не до этих испытаний верности.

Если бы можно было прожить жизнь заново, то тётя, наверное, захотела бы прожить её в доме с железной крышей — доме номер 136-2 в Чонбан-доне. Там, где двое влюблённых, не имея надежд на будущее, прожили три месяца. Когда я спросил, что ей больше всего нравилось в том доме, тётя ответила, что звук дождя. Звук дождя, который в апреле, когда они заселились, был на ноте “ми”, а в июле звучал уже нотой “соль”. Вечером того дня, на который была запланирована встреча с “режиссёром Чоном”, мы с тётей пошли посмотреть на тот дом. Она сказала, что крышу поменяли и сделали пристройку, но основная часть дома сохранилась. Больше всего она жалела, что тонкую железную крышу заменили на цветную стальную. Однако для тёти, которая вернулась, прожив полжизни на другом конце земного шара, сам факт, что дом по-прежнему стоял на том же месте, был настоящим чудом. Когда я спросил, неужели действительно звук дождя звучал как “ми” в апреле, а потом добрался до “соль” в июле, она подняла лицо к небу, немного задумалась, потом кивнула и сказала, что так и было, звук дождя менялся. С тех пор она никогда больше не слышала такого звука дождя. Она слушала этот звук по ночам, лёжа в объятиях возлюбленного, постоянно просыпаясь от тревоги, что утром он куда-нибудь исчезнет — она то засыпала, то просыпалась опять, смотрела ему в лицо, не могла заснуть, но боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его. Этот звук она помнила отчётливо, как будто слышала его только вчера, но теперь больше никогда в жизни не услышит.

От того дома до китайского ресторана “Токсонвон” мы дошли пешком. Тётя сказала, что там внутри её ждёт “режиссёр Чон”. Дело в том, что недели две назад вечером ей кто-то позвонил. Ни о чём не подозревая, она подняла трубку и услышала голос мужчины средних лет: “Будьте добры госпожу Чха Чжонсин к телефону”. От этого голоса у тёти чуть не остановилось сердце. Это был голос покойного “режиссёра Чона”. Абсолютно точно. Она не могла его не узнать. Тётя так перепугалась, что положила трубку и сразу отключила телефон. Когда утром она включила его, в журнале звонков был номер, начинавшийся на 010. Вряд ли это был номер мобильного телефона призрака. Но перезвонить сама она не решалась и весь день ждала повторного звонка. Телефон опять зазвонил, когда время шло к ночи. Она ответила и снова услышала: “Будьте добры госпожу Чха Чжонсин к телефону”. Опять тот же голос. Голос, который тётя так любила. “Я и есть Чха Чжонсин” — её голос дрожал. “Я Чон Чжиун, сын режиссёра Чон Гильсона. Мы как-то виделись с вами на Чечжудо. Вы, наверное, уже не помните. Я прочитал в журнале, что вы вернулись”. Только тогда тётя убедилась, что она ещё в здравом рассудке. Она вспомнила тот прощальный обед в китайском ресторане. Они сидели за квадратным столом вчетвером: она, режиссёр Чон, его жена и сын, и ели лапшу в остром бульоне. Тётя чувствовала себя виноватой, а на глаза наворачивались слёзы, поэтому она сидела, не поднимая голову, и быстро ела лапшу, не ощущая даже вкуса. Она до сих пор помнила, как супруги обсуждали здоровье одного больного родственника, как будто просто вышли семьёй пообедать.

Чон Чжиун — довольно известный режиссёр, которого даже я отлично знаю. Он снял четыре фильма, все получили хорошую рецензию и имели неплохой успех у зрителей. Однажды я смотрел передачу о новинках кино, где у него брали интервью. У него были большие глаза и приятное лицо, и с первого взгляда он казался утончённым человеком искусства. Его голос был низким и мягким. Глядя на него, я мог нарисовать себе образ человека, которого любила тётя. Чон Чжиун сказал, что для него последний фильм его отца очень дорог, и ему очень нравится, как в нём сыграла тётя, поэтому он очень хотел с ней встретиться. Он добавил, что кое-что для неё принёс. Когда она спросила — что, Чон Чжиун ответил, что, перебирая документы отца, нашёл фотографии и видеоматериалы, на которых была запечатлена тётя. Собирая информацию об отце, он сложил все эти материалы вместе и теперь хотел передать их ей. Именно для этого он пригласил её встретиться в ресторане, где тётя в последний раз обедала с режиссёром Чоном-старшим. От дома, где она жила с возлюбленным три месяца, до ресторана было десять минут ходьбы. Когда мы собирались войти в ресторан, она потянула меня за рукав. Она попросила переждать пару минут, чтобы справиться с волнением. Мы немного постояли, потом она сказала, что ей уже лучше, и мы вошли. Оглянувшись по сторонам, мы заметили сидевшего в дальнем углу ресторана мужчину лет сорока, он встал и поприветствовал тётю. Она подошла поближе, бодро ответила на его приветствие, но в её голосе слышалось волнение. Я тоже поздоровался, и мы сели. После нескольких скомканных дежурных фраз Чон Чжиун достал из сумки конверт. В нём была видеокассета и фотографии.

— Там всё вперемешку. Фотографии со съёмок и остальные. Это вы на съёмке. А это я не знаю, где.

— Это в Согвипхо, — сразу сказала тётя.

На том снимке она была запечатлена в свои двадцать с небольшим лет, с волосами до плеч, расставившая в стороны руки со сжатыми кулаками и бегущая в сторону снимающего. На следующем снимке она сидела за низким столиком, подперев подбородок рукой, и смотрела в кадр. Она была удивительно молода, у неё было выражение лица человека, который ничего не боится. Такой была Чха Чжонсин до того, как стала Памелой Чха. Эти снимки были следами счастливых дней молодости, когда она, не подозревая о том, что проживает самый счастливый период в своей жизни, лежала ночами в объятиях возлюбленного и слушала музыку дождя. Тётя внимательно рассмотрела каждую фотографию. После длинной паузы она сняла очки и сказала:

— Никогда не думала, что доведётся увидеть себя из того прошлого, когда я жила в Согвипхо. Вот, оказывается, как я выглядела тогда. А ведь красотка была. Даже он теперь в это поверит, — сказала тётя, покосившись на меня.

— Да, госпожа Чха в молодости была просто красавицей. Её до сих пор многие помнят, — сказал Чон, недоумевая, как племянник может этого не знать.

— Просто она красавица американского типа, а я по образованию корейский филолог.

Чон ещё раз взглянул на меня, потом предложил сделать заказ. Он взял меню и начал любезно зачитывать его тёте. Тогда она подвинулась к нему поближе и стала вместе с ним выбирать себе блюдо.

— Корейскому филологу просто рис с водой, да? — спросила она.

— Между прочим, корейские филологи хорошо знают китайские иероглифы.

Когда принесли еду, Чон рассказал о том, что произошло с того момента, как он с родителями вышел из этого ресторана 27 лет назад, и до смерти отца. Потом тётя рассказала об их отношениях в обратном порядке, начиная с их жизни в Согвипхо, заканчивая первой встречей. Чон приехал, чтобы узнать что-либо новое о своём отце, поэтому записывал рассказ тёти на диктофон, а когда ему было что-то непонятно, он переспрашивал. К тому моменту, когда рассказ был завершён, я наелся так, что чуть не лопнул. Но тётя с Чоном сказали, что обязательно должны напоследок съесть лапшу в остром бульоне. Чон попросил официанта разделить одну порцию на две тарелки.

— Когда мы с вами ели эту лапшу, я всё время смотрел на вас. Вы ни разу не подняли голову. Я всё время смотрел на вашу наклонённую голову, и мне вдруг почему-то стало грустно. Я растерялся и не знал, что с этим делать. Я ведь любил маму. Тогда я впервые подумал, что хочу в будущем или снимать кино, или стать писателем. Я впервые об этом подумал именно тогда, глядя на вашу опущенную голову. Не знаю, будет ли сейчас лапша такого же вкуса, как в тот день.

Когда мы расстались с Чоном и возвращались в Йерэдон, тётя, распившая с ним за милой беседой последнюю бутылку Доминуса, сидела на заднем сидении и без конца говорила и говорила — хотя я ей ничего не отвечал, — что Чон удивительно похож на отца, и внешне, и голосом, и даже поведением, что, глядя на сына, она ещё раз убедилась, что любила достойного человека, которого нельзя было не любить, что завтра же посмотрит какой-нибудь фильм Чона-младшего. Она долго бормотала что-то несвязное, а потом заснула. Слушая её, я смотрел на отражение фар на асфальте, на дорогу, которая время от времени освещалась фонарями, на темноту между этих фонарей, и думал о море, лесах и горах, которые прячутся за ней. А также об озёрах, тумане и облаках, тайфунах, ливнях и дождях, о “ми” в апреле и “соль” в июле, а также о супе с лапшой. И ещё о голосе тёти: “Получается четырнадцать, а где оставшиеся шесть? Непонятно”. Подражая ей, я пробормотал:

— Получается четырнадцать, а где оставшиеся шесть? Непонятно…

Тётя, видимо, подумала, что я хочу с ней заговорить. Она произнесла, будто отвечая:

— Так что у корейского кинематографа светлое будущее.

Не знаю, какое там будущее у корейского кинематографа, но уж точно светла дорога, которая перед нами. Ночная дорога мягко огибала морской берег и после очередного холма перед нами открылся вид на мелькающий яркими огнями Чунмун.

***

Источник: KOREANA ОСЕНЬ 2017   TOM . 13    Nº. 3

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »