Миркурбанов Н. М. Художественная концепция мира и человека в прозе русскоязычных корейцев

_MG_7690

Миркурбанов Н.М. профессор кафедры русской и зарубежной литературы ТГПУ имени Низами. Ташкент, 22 июня, семинар «История и современность в произведениях писателей-корейцев Узбекистана, Казахстана и России».

Миркурбанов Н.М.
профессор кафедры русской
и зарубежной литературы

ТГПУ имени Низами

 

 Известно, что вся история мировой литературы, начиная с древнейших времен и до наших дней, может рассматриваться как история концептуальных образно-эстетических представлений о мире и человеке.  Сложные и неразрывные связи человека с окружающим его миром, вечный поиск гармоничного сосуществования не только человеческих особей, но и всего остального на земле – всегда были предметом самого пристального внимания писателей независимо от времени и места их проживания на земле.

Интерес к проблеме «мир и человек» не возможен без обращения к национальной истории и культуре, ибо литература как часть культуры неизменно отражает специфику национального мировидения.

Мировоззренческая специфика корё сарам (в нашем случае – русскоязычных корейцев) во многом определяется своеобразием ментального сознания, сформировавшегося, в свою очередь, под воздействием главного, трагического события, называемого зловейшим словом – депортация.  В произведениях русскоязычных корейских авторов чаще всего это страдальческий, иногда несколько гипертрофированный выплеск болезненного излома, вызванный совершенно несправедливым перемещением целого народа со своей исторической родины, каковой была для советских корейцев земля дальневосточная.

В некоторых случаях переосмысление места и роли корё сарам в современном мире, сопровождается несколько показным самоуничижением и некой рефлексией. И это совершенно неслучайно, так как в подсознании молодого поколения корейцев, уже родившихся за пределами Корейского полуострова генетически заложена боль и обида за те унижения и страдания, которые перенесли когда-то их предки.

Согласно теории памяти, она активизируется чаще всего в том случае, когда создаётся связь между следом, оставленным прошлыми переживаниями и новым чувствованием ситуаций и событий прошлого.

Ярким подтверждением сказанному выше содержание сборника прозы и поэзии корейских писателей «Невидимый остров», выпущенного алма-атинским издательством «Жибек жолы» в 2004 году.[1] Авторы литературных произведений, вошедших в красочно изданную книгу, представители корейской диаспоры некогда единого и огромного государства, в конце 90-х распавшегося на множество суверенных и не всегда дружественных между собой республик. Что же объединило под одной крышей или, образно говоря, на одном литературном острове, столь разных по таланту, возрасту, эстетическим воззрениям и социально-политическим взглядам писателей?

         Прежде всего, это, как принято называть, русскоязычные корейские писатели, хотя, по-моему, правильнее было бы назвать их –  русские писатели, корейцы по национальности[2]. Так как даже в быту, между собой, большинство из них почти не говорит, и не пишет по-корейски.  Но не будем вносить сумятицу в устоявшийся терминологический ряд, пусть будут – «русскоязычные».

         Во-вторых, и это очень важно, все произведения, вошедшие в сборник, начиная со старинных корейских баек и стихотворений выдающегося российского писателя, корейца Анатолия Кима, поражающих   своей душевностью и глубокой печалью рассказов, уже покинувшей этот мир Генриетты Кан, небольшой, но очень насыщенной событиями, пронзительной повести «Натюрморт с яблоками» Михаила Пака, до эмоционального, поэтического по звучанию научного исследования Александра Кана «Эссе» –  посвящены философскому  осмыслению места и роли человека в этом бушующем и яростном мире людей. И ещё, сквозь все страницы сборника настойчиво и даже, в некоторой мере полемически заостренно, проходит мысль о памяти. Памяти национальной, генетической, исторической, которая как бы всегда была основательным стержнем единения для людей, оторванных от своих культурных корней, насильно согнанных с насиженных мест и потому несправедливо обиженных властями. Правда, по-разному в памяти всплывают картины прошлой жизни. В новелле Цой Ен Гын «Последняя пуля» до ужаса обыденно изложена трагическая картина существовании человека в постоянном страхе. Ощущение надвигающейся неясной, но какой-то неотвратимой беды передано писателем скупыми словесными мазками. Главного героя новеллы Ким Чун Себа, который был «высоким и хорошо сложенным мужчиной, с крепкими мускулами», все знали «как робкого, боязливого человека» (270). Жена Чун Себа, красавица Суни «почему-то слегка побаивалась» его, хотя «видела радость только в своём сыне и муже». Заканчивалась война 1945 года на Сахалине. Ушли японцы, пришли русские солдаты, но атмосфера страха не исчезала из города. В доме же Чун Себа страх и предчувствие беды поселились основательно. И если Суни пусть «дрожа от страха», всё-таки ходила за водой вместе с сыном, то с мужем её было намного хуже: «Липкий страх никак не оставлял Чун Себа. Он постоянно боялся чего-то, боялся, что страшное случится именно с ним.» (274) И вот в одну из ночей в дом приходит беда в образе бывшего управляющего лесопилки.

         Имя японца, до прихода русских, безраздельно распоряжавшегося судьбами вывезенных на Сахалин корейцев, мы так и не узнаем. Автор как бы подчеркивает, что беды и несчастия этой семьи не только результат омерзительных действий конкретного человека, хотя и это имеет место, но более значительно то, что в сознании главы этой маленькой и бесправной корейской семьи терпеть насилие и невзгоды, чинимые начальством любого ранга, в порядке вещей. Связано это не только с особенностями характера литературного героя, а скорее, с гнездящимся в самых глубинах генетической памяти восточного человека психологического табу, определяющего его поведение в обществе, формирующего основы национального менталитета.  На востоке (не только в Корее) с молоком матери воспитывается уважение и покорность (обязательно с неким налётом почтительного страха) к старшим по возрасту, социальному положению, должностному статусу. Всякое нарушение этого правила считалось, да что греха таить, и сегодня считается попранием национальных моральных устоев, пренебрежением к традициям и обычаям предков. И потому в новелле раскрывается не столько противостояние японца-завоевателя с угнетенным и запуганным корейским рабочим парнем, а скорее   жестокая внутренняя борьба Чун Себа с самим собой.  Природная покорность и сговорчивость, обильно сдобренная извечным страхом перед власть предержащими, накрепко сидит в сознании пусть нелюдимого, но очень доброго здоровяка, который «чувствуя противную дрожь в коленках», «боязливо оглядываясь, стал послушно выполнять требования» бесцеремонно вторгшегося в его дом японца. И даже когда управляющий лесопилки «Грубо отбросил ребенка в сторону и обнял молодую женщину (жену Чун Себа – НМ)», затем «скрутил руки женщине и повалил её» возмущенный Чун Себ «кинулся было к насильнику, но что-то вдруг остановило его <…>, и он почувствовал, что теряет сознание». А когда японец пригрозил убить его «Чун Себ лежал и стонал, а потом стон превратился в плач, сперва тихий, потом громкий. … Чун Себ видел, как она (жена- НМ) боролась с насильником, как тот старался сорвать одежду с молодой женщины. Ребенок уже не плакал Угроза японца, словно парализовала Чун Себа…» (276). Развязка повествования трагична и неожиданна: хрупкая, боязливая Суни нашла в себе силы и выпустила в насильника две пули из его же пистолета и, не дождавшись убежавшего из дома мужа, на рассвете последней пулей убила себя. На память приходят строки из повести русского писателя Сергея Довлатова «Зона», где в одной из своих «бесед с издателем» он пишет: «Я понял, что величие духа не обязательно сопутствует телесной мощи. Скорее наоборот. Духовная сила бывает заключена в хрупкую, неуклюжую оболочку» и далее: «В охране я знал человека. который не испугался живого медведя. Зато любой начальственный окрик выводил его из равновесия».[3] Начальственный окрик японца сломил волю обладающего телесной мощью Чун Себа, превратив его в безвольное, дрожащее от страха за свою жизнь существо. Горько и довольно эмоционально восклицает по этому поводу писатель и литературный критик Александр Кан: «Что теперь мы можем сказать о корейском герое? Улучшил, украсил ли он галерею героев прежних? Конечно, нет. Эта вполне правдоподобная история человеческого унижения, и надо отдать должное автору, мужественно рассказавшему об этом, даёт нам нового героя, имя которому Страх»[4]

Неоднозначен человек. Многомерен и изменчив мир вокруг него. Выйти победителем из безнадежно критических обстоятельств –  дано не всякому, но уйти из жизни добровольно не всегда грех, иногда это поступок очень сильного человека, убеждает нас писатель.  И таким сильным человеком в новелле Цой Ен Гына оказывается покорная, забитая и боязливая Суни. Именно она победила Страх. Хрупкая, физически слабая женщина, оказалась морально сильнее мужчин, традиционно причисляющих себя к так называемому «сильному полу». И думается, что смысловая доминанта новеллы как раз в том, что действительно в мире «униженных и оскорбленных», забитых и запуганных корейцев рождается новый герой, но это не пресловутый «Страх», как утверждает Александр Кан, а скорее собирательный образ женщины, жены, матери, последовательницы которой, найдут в будущем силы и возможности утверждать себя и свои нравственные принципы в этом неравном и совершенно несправедливом мире мужчин. Меняется мир – меняются и кореянки.

         Национальная специфика и национальные особенности той или иной культуры – чрезвычайно сложная и достаточно скользкая тема, вызывающая море полярных мнений философов, литературоведов, критиков, политологов, историков – словом всех, кто берётся за исследование этих проблем. Боюсь, что я не в полной мере соответствую требованиям, предъявляемым мною самим к фигуре исследователя национальных проблем, а потому только коснусь некоторых вопросов, ни в коей мере не претендуя на безоговорочность своих выводов.

         Отрывок из повести «Ребро», предложенный Юлией Ли называется «Мой Восток». Уже в самом названии есть что-то завораживающее, сакраментальное. Погрузив читателя в мир легенд и сказок Древнего Востока, писательница увлеченно и чрезвычайно убедительно «распутывает весьма прихотливую нить» своеобразного сплетения народов юго-восточной Азии, подтвержденный, по мнению Юлии Ли, «главным образом легендами и преданиями о мифических первопредках» (89). Особой теплотой и доброй иронией проникнуты строки, посвященные манере изложения древними летописцами генеалогий корейских императоров. «Все эти истории – о доблестных воинах, праведных мужах, об удивительном и чудесном, естественно присутствующем в восточной словесной традиции, создавали волшебное чувство соприкосновения с чем-то настоящим…» (89). Понимая и во многом принимая очарованность писательницы неспешным и мудрым течением восточного сказа, её желание напиться из чистого родника мудрости своей далёкой исторической родины, приобщиться к древним, и от того приобретшим непререкаемый авторитет мудростям, позволю себе заметить некоторую запальчивость автора в выводах. К примеру, Юлия Ли утверждает: «То, что на востоке несло радость и благо, что полнилось светом и олицетворяло божественное начало, у славян выступало в виде «темных», демонических сил». (90) Ну, прежде всего, зло остаётся злом, и на Востоке, и на Западе оно имеет противный человеческому естеству лик. Рядиться зло может в разные одежды, скрываясь под непредсказуемыми масками, но суть его остаётся неизменной, как для народов африканской Сахары, так и обитателей австралийской саванны, в том числе и жителей дремучих лесов среднерусской равнины. И потому мне очень трудно принять версию о том, что Белый Петух из восточных лесов, перебравшись к примеру, в лесные чащи псковщины, обернулся Диким Куром, злобным и коварным. Мне больше помнится Петя-петушок, золотой гребешок, задиристый и очень добрый защитник всяческой обиженной малой живности. Может всё-таки среднерусский Петя-петушок и Белый Петух с Корейского полуострова, несмотря на различный национальный акцент при кукарекании, очень похожи в своем стремлении оповестить мир о восходе солнца над землей, а, следовательно, оспорить кажущуюся, на первый взгляд, непохожесть символик славянских и восточных сказок.

Художественная концепция мира и человека, как известно, категория многогранная. Она находит своё воплощение в системе образов и стиле произведения, выражается в авторской позиции. Художественно воссоздавая характеры героев в реальных контекстах современной действительности, писатели стремятся раскрыть сферу «самочувствия» человека, включить в его личное сознание природный и вещный мир, представить человека как синтез материального и духовного, индивидуального и общественного начал.

         Герои повести Михаила Пака «Натюрморт с яблоками», на первый взгляд, не задаются вопросами о смысле жизни на земле, о месте человека в этом коловращении, именуемым жизнь, они просто живут и любят. Любят своё дело, свою память о прошлом и практически не задумываются о будущем.

          Фотохудожник Дмитрий Ли-Маров обретается в мире людей, но как-то по-своему, не демонстративно отгородившись от него. Столкновения с этим миром заканчиваются, как правило, не в пользу фотографа: то ему нахамит жена друга, то привокзальный бомж, опасаясь конкуренции, пристанет с угрозами, а приняв по ошибке манекена в витрине магазина за живого человека, Ли-Маров попадёт в неприятнейшую историю, и, наконец, «четверо приземистых двуногих существ», от себя добавим, нелюдей, ограбят и жестоко изобьют, возвращавшегося ночью Дмитрия.

         Но есть и другой мир, в котором он чувствует себя комфортно и уютно – это пространство его памяти. Именно там, в первозданности сохранились не только образы горячо и навсегда любимых им людей, но и ощущение безграничного счастья, испытанного Дмитрием в юности. Герой раз за разом возвращается в своё прошлое двадцатилетней давности и постоянно в памяти его всплывает лик талантливой фотохудожницы Эмилии, встреча с которой стала для Дмитрия главным событием в жизни. Она первая женщина в его судьбе, с ней будет связано самое искреннее и глубокое чувство, и его главное увлечение в жизни – черно-белая фотография. Впрочем, черно-белая фотография скорее не увлечение, а форма восприятия действительности героем. Ли-Маров, объясняя свою приверженность к этому виду искусства, говорит: «- Я не могу изменить черно-белой фотографии. Только она способна передать глубину и пространство.» (249) И действительно, черно-белый оттиск не только воспроизводит некий фантастический контраст черного и белого цветов, помогающий рельефно высветить главный объект на снимке, но и даёт возможность зрителю самому домыслить и «до увидеть» скрытые на фотографии цветовые оттенки, и, как верно заметил заведующий отделом иллюстрации одного из журналов, куда принёс свои работы Дмитрий – это «… фотографии специфические, ориентированные на глубокую работу мозга…» (227)

         Покидая Дмитрия навсегда, Эмилия оставила в память о себе старинный фотоаппарат Фуихтлендер и черно-белую фотографию с изображением трёх яблок: «Натюрморт заснят с нижнего ракурса, фрукты лежат на стеклянном столе, но такое впечатление, будто они парят в воздухе» (234). И вот это фантастическое парение в воздухе трёх яблок и образ Эмилии, излучавший неизъяснимое таинственное свечение стали ориентирами в творческих и жизненных поисках Дмитрия Ли-Марова- фотохудожника и человека. Писатель достаточно профессионально пользуется богатой палитрой художественных средств, старательно вырисовывая художественные детали и пользуясь ими для передачи сложных граней характера героя, расставляя смысловые доминанты в произведении. Не только люди, но и вещи, предметы, окружающие Дмитрия передают внутренние переживания героя, насыщают образ живыми красками, убедительно подчеркивая его индивидуальность. Так старинный фотоаппарат, неотъемлемый атрибут фотохудожника, ненавязчиво, но достаточно заметно и неоднократно появляющийся в тексте повести, стаёт относительно самостоятельным объектом изображения, перерастая рамки привычных функций. Дмитрий может рассуждать о нём мысленно, представив себе его на столике в кафе, рядом с чашкой дымящегося кофе: «Фотоаппарат был что надо, крепкий ещё, немецкий «Фуихтлендер» одна тысяча девятьсот двадцать пятого года выпуска. Такой аппарат нынче представлял музейную редкость. А если бы даже к кому-то он попал по наследству, аппарат сей доставил бы ему немало хлопот, потому что был не так прост в обращении…» (232) Незаметно для читателя разговор о фотоаппарате перетекает в историю первой встречи Дмитрия и Эмили. «Пришла снимать класс молодая женщина-фотограф, с красивым загаром лица и рук, в джинсовых брюках и белой тонкой кофте. Её звали Эмилия…. <…> Когда дошла очередь Дмитрия, он сел на табурет и смотрел не в объектив фотоаппарата, а на женщину, на её привлекательное круглое лицо, карие большие глаза, точеную шею, открытые изящные руки.» (232)

 Вот ещё одна деталь, постоянно привлекающая внимание читателя – руки. Это деталь символ. Изящные руки привлекли внимание Дмитрия в электричке, и их обладательница Алина вошла в его уже довольно взрослую и неустроенную жизнь.  А когда избитый и сломленный морально Ли-Маров подумывает о веревке, которая завалялась возле ящика с картошкой: «Дверь с силой распахнулась. В комнату ворвалась пахнущая снегом и морозом женщина. Глаза её наполнены испугом. Её нежные руки вскинулись, те самые руки, которые он увидел впервые осенью, в вагоне электрички.

         – Я знал, что ты придёшь,- выдавил фотограф и попытался улыбнуться. – Я в порядке. В порядке.» (297)

         Вещий сон накануне, где наш герой входит с прекрасной незнакомкой, очень напоминающей собой женщину из электрички, в сады Эдема, и первая мысль после ночного пробуждения о том, что без помощи Алины ему не обойтись – всё это убеждает читателя – любовь вновь серьёзно и настойчиво постучалась к бедному и очень талантливому человеку русско-корейского происхождения Дмитрию Ли -Марову.

         Метароман Анатолия Кима «Остров Ионы» не входит в сборник «Невидимый остров», изданный в Алма-Ате, но безусловная «генетическая» общность литературы корё сарам, отражающая некий «синдром странника», находящегося в постоянном поиске, как Истины, так и своей идентичности на этой земле, в романе «Остров Ионы» несомненно присутствует.

По мысли А.Кима – Каждое поколение, всякий человек должен найти свой Божественный Остров. Не всякий делает попытку его найти, но более печально, что, найдя этот остров, странник, жаждущий познать истину, на свой вопрос ответа не получает, или получает философский, что, практически, означает одно и то же. История литературы, что говорится, сплошь и рядом предлагает только случаи ответов-намёков, ответов-знаков, но расшифровать и разложить их по своим человеческим полкам, у литературных героев даже гениальных писателей не получалось. Не поддаются они земному осмыслению. Не получилось это и у героев Рабле, достигших своего острова и получивших на свой многосложный вопрос лишь одно слово, которое ни сам писатель в свое время, ни огромное количество учёных критиков за прошедшие почти пятьсот лет расшифровать до конца, а, следовательно, и понять, то ли не захотели, то ли не смогли.

  Современники автора «Гаргантюа и Пантагрюэль» утверждают, что   последними словами писателя на смертном одре были: «Я иду искать великое «Быть может». Кто знает, а не Божественные чертоги ли то единственное место, где можно получить исчерпывающие ответы на все волнующие человечество вопросы? Жаль, что и этот мой вопрос остаётся без ответа, пока…

         В одном из интервью до выхода в свет романа «Остров Ионы» Анатолий Ким заметил: «…Сначала я писал о жизни, потом о смерти. Сейчас о бессмертии. Я хочу наиболее полно осмыслить, что такое бессмертие. Я вижу его в составе нашей сущности – и физической, и духовной…»[5]

  Герои   нового метаромана писателя «Остров Ионы» отправляются на поиски далекого острова, где надеются найти ответы на «вечные философские» вопросы. В отличие от внешне скоморошьих проблем Панурга у персонажей мистико-философского повествования А.Кима вопросы достаточно приземлены и конкретны: о предназначении человека, о смысле творчества, о счастье.  Но по ходу развития сюжета эти простые вопросы превращаются не столько в вопросы, сколько в размышления-диалоги некого Хранителя – Гения и писателя А.Кима, коему предназначено описать странствия группы «безсмертных», направлявшихся к Острову Ионы с Востока и Запада. Размышления эти о тайнах человеческого бытия и преодоления небытия, природе бессмертия духа и постижении вечности, первопричинах неблаговидных деяний и добродетелей человеческих, об истоках и сути творческого начала. Словом, роман-путешествие перерастает в мистико-философский роман, в широкое метафорическое отображение странствий Человеческого Духа в поисках Истины.  Вопрос героя романа, писателя А.Кима, обращенный к Ионе в конце странствия уже на самом острове «…что ты приобрел для себя за три тысячи лет жизни, что получил от Господа своего, удалившись от всего человеческого мира?»[6] казалось бы остаётся без ответа, но это только на первый и не вдумчивый взгляд. На самом деле ответ прозвучал. «Ты ничего уже не можешь сделать,- отвечает писателю Иона,- вот в чем дело. Ты взял, да и умер. Ты не можешь своими руками ни к чему прикоснуться. Ни червяка с моего затылка снять, ни золота ухватить, которое я готов был тебе отдать. Твои руки не прилежат ни к чему в этом мире, ничего не смогут удержать. И напрасно ты явился ко мне». Само наказание Ионы Всевышним на последних страницах романа очень смахивает по форме на наказание Прометея Зевсом. Правда, сознательно или нет, Анатолий Ким низвел здесь греческую трагедию до фарса: орел, клюющий печень Прометея превратился под пером писателя в червя, грызущего выю Ионы. Все остальные атрибуты олимпийской казни налицо – это и далёкий остров в океане на краю современной Ойкумены и нераскаявшийся, но притворившийся божий ослушник. Повторюсь, это своеобразная реминисценция, превратившаяся из трагедии в комедию, ироническая калька Зевс-Прометей – Орёл, клюющий печень. А на вопрос писателя, обращенный к Ионе о смысле жизни, звучит ответ, по сути, напоминающий ответ Оракула Божественной Бутылки из романа Рабле. Иона отправляется на тюленье лежбище, продолжать своё унылое и, как видится читателю, бессмысленное существование. В чём смысл путешествия героев в пространстве и времени? К чему в конце концов приходят персонажи романа? В пустоту? Мир людей на самом деле не совсем такой, каким видится нам. Он полон неожиданностей-, утверждает А.Ким,- в нём извечно сосуществуют рядом, не пересекаясь совершенно разные параллельные миры. Время не движется в этом мире прямолинейно – оно зигзагообразно и спиралевидно, так как позволяет вернуться человеку в тот или иной уже, казалось бы, давно ушедший или ещё не наступивший временной отрезок.

 Всё надо начинать сначала, лишь в другом обличье, ничто в жизни не имеет основательности, ибо всё трансформируется и неизвестно по каким законам.  Но есть общая великая святыня у всех времен и народов, которая является созидающей, примиряющей и жизнеутверждающей силой – это любовь.

Великий Кусиреску, почтовый голубь, через века и миры пронесший в своём крохотном сердце не только души, но и чувства влюбленных, освобождает Иону от злосчастного червя, и распространяет вокруг себя ауру добросердечия, делится со всеми любовью. «Таким образом,- заключает автор романа,-  треугольный калейдоскоп любви опять повернулся, и в нем образовался новый цветистый узор». А значит, всё было не напрасно, мир движется согласно извечному закону природы, установленному Всевышним, жизнь продолжается и «всё опять повторится сначала».

            В одном из своих интервью, Анатолий Ким утверждал: «Каждое моё новое произведение – это новый эксперимент и формы, и содержания, и философии.»[7] На мой взгляд, метароман «Остров Ионы» состоялся, как эксперимент в своих довольно удачных, а иногда и не очень попытках ответить на сложные философские вопросы бытия.

         Чудесный дар воображения, не боящийся игры символов, удивительная проницательность земного, «детального» зрения, дерзкий, чуточку озорной блеск афористичной и глубоко философской мысли, изменчивая пластика тональных переходов – всё это позволило известному русскому писателю, корейцу по национальности Анатолию Киму высветить лучами художественного слова сложнейшие гуманистические проблемы.

            В небольшом по объёму докладе трудно даже просто перечислить всех русскоязычных корейских писателей СНГ, а затронуть хотя бы вскользь проблемы и темы, отраженные в их произведениях, задача непосильная даже для объёмной монографии. Цель моего сообщения скромна, но и в то же время чрезвычайно актуальна: обратить внимание литературной и в целом культурной общественности стран СНГ и Южной Кореи на то, что сегодня в мире в полный голос заявила о себе литература корейцев, пишущих по-русски. Она имеет свои специфические особенности, свой уникальный творческий почерк, развившийся в результате взаимодействия многих факторов и потому сегодня «Литература современных корейских авторов-,  по мнению Александра Кана, выступает, – как совокупность форм выражения мнемонической природы человеческого существования»[8]  Возможность свободно пересекать границы государств, знакомится напрямую , так сказать из первых рук, с историей, культурой и литературой  своей исторической родины, позволила многим талантливым писателям корейской диаспоры по-новому взглянуть на своё творчество, увидеть новые горизонты художнических поисков.

И это не замедлило сказаться. Сегодня появился целый пласт литературно-критических работ, посвященных различным проблемам, отображенным в литературе корё сарам, как в странах СНГ, так и в Республике Корея. Это многочисленные статьи в литературных журналах, научных сборниках, доклады на различных международных конференция, семинарах и дискуссиях и, наконец, серьёзная, объёмная по охвату фактического материала, очень своеобразная по манере изложения, и чрезвычайно оригинальная по критическому взгляду на проблемы монография, уже не раз упомянутого мной, талантливого писателя и критика-литературоведа Александра Кана – «Книга белого дня».

И всё-таки, это начало пути. Необходимо ввести в учебные планы всех факультетов и отделений корееведения на территории СНГ и Кореи не только специальные курсы и факультативы   по русскоязычной литературе корейцев, но и создать учебники, учебные пособия, хрестоматии по этой дисциплине, привлекая к этой работе ведущих специалистов –литературоведов в этой области и самих писателей-корейцев. Правда. Мысль моя не нова, об этом уже писал в своей книге «Ушедшие вдаль» Владимир Ким[9], говорят и пишут об этом все потомки депортированных корейцев, но чисто по-русски: «а воз и ныне там». Боюсь, что потомки нынешних коре сарам через поколение могут забыть и то уникальное явление, называемое сегодня «русскоязычная литература корейцев». Вспомним Державинское: «Река времен в своём теченье, // Уносит все дела людей // И топит в пропасти забвенья…» Говорят, рукописи не горят, но иногда теряются, причем – навсегда …

[1] Творческое объединение «Огни рампы». Невидимый остров (проза и поэзия корейских писателей), Алмааты,» Жибек жолы», 2004. -458 с. Все цитируемые художественные тексты, кроме специально оговоренных, приводятся по данному изданию, в скобках в тексте статьи указываются страницы.

[2] В одной из приватных бесед с писателем Владимиром Кимом (Ёнг Тхек) из его уст прозвучало новое, на мой взгляд, интересное определение «писатели корейского мира». В какой мере этот термин приживётся, покажет время.

[3] С. Довлатов. Зона (записки надзирателя). – СПб.: Азбука-классика, 2004. – с.50

[4] Александр Кан. Книга белого дня (Литература корейцев СНГ в поисках утраченной идентичности), изд-во «Сенiм», Тараз, 2010, с.- 179

[5] Ким. А. Я пишу о бессмертии. ж.Молоко, 26.09.01, http//www.hrono.ru/proekty

[6] Здесь и далее роман А.Кима «Остров Ионы» цитируется по: ж. Новый мир,2001, № 11

[7] Литературная газета, №39-40, 2005 г.

[8] Творческое объединение «Огни рампы». Невидимый остров (проза и поэзия корейских писателей), Алмааты,» Жибек жолы», Кан.А. Невидимый остров (корейская диаспора СНГ (1988-1998): опыт художественного преодоления маргинального сознания). с-420

[9] См. об этом подробнее: Владимир Ким (Ёнг Тхек). Ушедшие вдаль, Ташкент, 2013. – 272 с.

Ссылки по теме:

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »