Мне часто снятся те ребята …

933073355

День Советской армии особо  дорог тем, кто служил в рядах вооруженных сил СССР.  И  хотя у многих дата праздника военнослужащих стала другая,  23 февраля, каждый из них, наверное,  обязательно вспомнит  годы службы, друзей-однополчан, командиров-наставников. Ниже мы публикуем отрывок из новой повести писателя Владимира КИМА (Ёнг Тхека) «Найти себя», посвященный как раз  армейской службе.

Про армию я рассказывал много и охотно. Естественно, мои воспоминания отличались по тематике, интонации и юмору в зависимости от того, кому я рассказываю – прекрасному полу, таким же, как я «дембелям» или еще не служившим салагам. Одна девушка мне как-то сказала – странно, многие  проклинают армию, а ты хвалишь. Я задумался – неужели в армии было так хорошо, как я рассказываю?  Нет, служба есть служба, а она не всегда в радость. Но и в тягость она не была. Поставим вопрос по-другому – дала ли мне пользу армия? Несомненно. И в этом смысле – армейская служба есть хорошо.  Рассказывать все подробно слишком длинно и скучно, поэтому  выберу-ка те эпизоды, которые ярко запечатлелись в памяти, и о которых не раз рассказывал. Постараюсь особенно не приукрашивать.

Начну с того, что нас, призывников, уже на Ташкентском областном  сборном пункте  разбили на группы, которыми сразу стали командовать прибывшие с БВО (Белорусский военный округ) офицеры и сержанты. Среди  них неожиданно оказался кореец с тремя красными полосками на погонах. Он сразу выделил меня и  поселил в свое купе, где обитал еще один сержант. Я, конечно, выполнял разные мелкие обязанности денщика, за что они охотно делились опытом службы. Из многих советов соплеменника я запомнил два, потому что они действительно пригодились мне в дальнейшем. Первое – держись всегда с достоинством. То есть не скули, не проси, не унижайся. Второе –  стой на своем до конца. Что это такое сразу поясню на примере. Уже в карантине я пробежал мимо какого-то сержанта и не отдал честь. Он вернул меня, отчитал, а потом  приказал десять раз пройти мимо сосны строевым шагом со вскинутой к ушанке ладонью. Это показалось мне таким унижением, что я отказался подчиниться. Новоявленный командир стал напирать, грозить гауптвахтой, дисбатом, но я стоял на своем.

– Что же мне с тобой делать? – задумчиво покачал головой сержант.

– А разрешите мне десять раз отдать  честь вам? – спросил я.

Его лицо прояснилось, он оглянулся и согласился:

– Ладно, давай.

Я прошел мимо него, печатая шаг,  и вскинув ладонь. Затем развернулся и пошел назад. Снова отдал честь. Хотел еще раз  повторить, но сержант буркнул – хватит. Дело в том, что он на мое приветствие тоже должен по уставу вытянуться в струнку и ответить тем же движением руки.  Видать, надоело. Или не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он тянется перед салагой.

Когда эшелон с призывниками прибыл в знаменитый партизанский город Борисов, весь состав выстроили на перроне в две шеренги. И тут же перед нами забегали  офицеры  с призывами:

– Художники, музыканты, фотографы, чертежники, артисты  поднимите руки.

Я неплохо рисовал, за год учебы  на стройфаке прилично овладел черчением, но желания поднять руку не было.  Потому что хотел овладеть настоящей воинской специальностью, а не протирать штаны писарем. Что ж, чего хотел, то и получил: воинская часть, куда я попал, оказалась понтонно-мостостроительным батальоном.

Кто служил, тот знает, что такое «карантин». На официальном языке это означает курс молодого бойца. Какое-то время новобранцев  муштруют отдельно, потом они принимают присягу, и их вливают в общий строй. Естественно, муштруют, будь здоров. Для этого отбирают самых злющих сержантов, которым доставляет удовольствие заставлять делать одно и то же по многу раз. Например, команду «отбой» и «подъем». Прежде чем отойти ко сну, надо пять-шесть раз раздеваться и ложиться за 45 секунд, а потом одеваться  и вставать в строй за минуту. Даже если все успевали нырнуть в койку вовремя, находились  причины – у кого-то форма не так уложена на табуретке, сапоги поставлены неровно  и тому подобное.   И снова следует команда «подъем». Главная цель карантина – быстрее приобщить «салагу» к службе, а для этого надо вышибить гражданский дух. То есть заставить  быстро и беспрекословно  выполнять команды.

Не все охотно рассказывают о дедовщине. Кому приятно вспоминать унижения, которым его подвергали? Поэтому я  имел смутные представления о взаимоотношениях между старослужащими и новобранцами.  Незадолго до армии довелось читать, какую-то книгу  о японской армии, где эти взаимоотношения были представлены прямо-таки в изуверском виде. Запомнилось, как один «старик» заставлял  «салагу» вылизывать пол в казарме и избивал до тех пор, пока тот не подчинился.  Но такое может  быть только в капиталистической армии, в нашей армии – никогда.

Вливание из карантина в состав части происходило почему-то вечером, после ужина. Всех новобранцев поделили на три группы по числу рот. В новой казарме показали наши койки – все они оказались на втором ярусе. Старослужащие, особенно, те, кто призвался на год раньше нас, с любопытством оглядывали нас,  мы же  невольно  жались к своим,  словно домашние животные, попавшие к диким.

После команды «отбой» никто из «стариков» не затопал сапогами, не рвал с себя второпях гимнастерку. А лежа в постели,  они еще переговаривались  между собой. После «карантина»  это казалось роскошью.

Утром все молодые бойцы обнаружили, что  их новые шапки заменены старыми. Многим такую же  операцию проделали с сапогами. На утреннем осмотре  проделки «стариков» были видны невооруженным глазом, поскольку истрепанные ушанки  резко контрастировали с новехонькими гимнастерками из  «хебе».

А потом был завтрак. Оказалось, что все новобранцы по трое-четверо разбросаны по разным десятиместным столам.  И были тут же обделены при дележе сливочного масла и каши. Нам достались самые худые ломти белого хлеба и тонюсенькие  кусочки рафинада. И все это пододвигалось  нам, как  милость, ибо сопровождалось  словами – ешь, салага.

Понятно, что на новобранцах ездили, кому не лень. При этом сержанты как бы стояли в стороне, в упор не замечая явных неуставных отношений. Все бы ничего, если бы не достоинство. Оно страдало от унижения, которым подвергался каждый новобранец при общении со старослужащим. Естественно, я задавался вопросом, как такое возможно в Советской Армии?  И невольно пришла мысль, что начальство, наверное, ничего об этом не знает, что его надо известить. И я решил написать письмо командиру части.

Задуманное начал осуществлять в карауле, во время бодрствующей смены. В душе понимал, что я совершаю поступок, который будет  воспринят, как акт доносительства, но для меня  романтическая вера в армию была дороже.

В самый разгар яростного письменного разоблачения  «дедовщины», я поймал на себе взгляд начальника караула – старшего сержанта Ковальчука. Он был одним из тех людей, к которым  сразу проникаешься симпатией и доверим. Как-то чувствуешь в них родственную  душу. Поэтому, когда Ковальчук спросил – письмо на родину пишешь? –  мне сразу захотелось поделиться с ним.

– Нет, не на родину, – ответил я.

Видно, он уловил что-то в моем  тоне.

– А что пишешь?

Не спроси он, может, вся моя служба покатилась бы по-другому. Я протянул ему исписанный листок.  Он прочитал и спросил:

– Ты действительно думаешь, что начальство ничего не знает?

– Да, – с жаром ответил. – Иначе, как  может такое происходить в армии.

– Такое происходило всегда, – грустно заметил он. – Ты вот, наверное,  убежден, что все немецкие солдаты в войну были убийцами и насильниками?  А мне было шесть лет, когда они оккупировали Белоруссию. У нас в доме жил капрал, очень хороший человек. Разве он хотел воевать? Его мобилизовали, дали автомат в руки и погнали вперед. Нас заставят, еще неизвестно,  как поступим. Поэтому, поверь мне, пустое дело ты затеял.  Ничего не исправишь, зато вред себе нанесешь большой. Надо терпеть, все через это проходят. Через год уже будет легче, а там, глядишь, сам старик, будешь новобранцами помыкать.

Я покачал головой. Никогда не унижал, и не буду унижать тех, кто стоит ниже меня.

– Так, порвем эту бумагу, рядовой Ким? – улыбнулся Ковальчук.

– Да. И спасибо вам за совет…

Я, конечно, тогда не знал, что существует прямая связь,  между спецификой части, образовательным уровнем  рядового и сержантского состава и неуставными отношениями. Самая страшная дедовщина царила в стройбате. Наш понтонно-мостостроительный батальон ушел от него недалеко. Да и то сказать, чтобы наводить понтонные или свайные мосты особого образования не требуется. Поэтому в батальоне сплошь и рядом были парни с шести-семиклассным образованием.  А у  необразованного человека, да еще молодого, какая может быть духовная крепость? Его согнуть морально ничего не стоит.

Второй раз судьба вновь протянула мне руку помощи. Это случилось  через семь месяцев службы, когда я уже прошел зимние лагеря, окружные учения, на которых наша часть наводила мост через реку Березину, испытал десятки учебных тревог с марш-бросками до места дисклокации. Так  что кое-что  умел и службу немного понял. И отношение со стороны  старослужащих  стали  действительно терпимыми.  Но замечено, что те, кого сильнее унижали, более злопамятны. Вот и в нашей роте был солдат второго года службы азербайджанец  Гасанов, который все время  пытался достать  молодых. При этом  старался выбрать безответных,  например, русских или узбеков, призванных  в армию из  сельской местности. Но в тот памятный день, на утреннем разводе, перед ним стоял я. И он  стал  носком сапога тыкать  в сгиб моего колена.  Я, естественно, при этом приседал, и это вызывало смех у него и рядом стоящих  дружков его призыва. Один раз, два… Глядя Гасанову в глаза, резко сказал – может, хватит. Он только ухмыльнулся.  И снова повторил свою шутку.  Я был готов к этому, поэтому,  стремительно повернувшись,  врезал ему пощечину. Смачный звук на  замершем плацу тут же вызвал резонанс – к нам кинулся старшина. Что случилось? А ничего, товарищ старшина…

Шагаем к казарме, и Гасанов сзади шипит на меня – ну, кореец, погоди. На площадке перед крыльцом выстроились в две шеренги. Офицеры сразу скрылись за дверью, а старшина, распределив всех и каждого по разным делам,  распустил строй. И Гасанов тут же кинулся ко мне. Но и я не ждал его безучастно. Перед самым столкновением  я сделал  два быстрых шага вперед и выбросил правую руку.  Хороший получался удар, корчагинский. Но торжествовать победу было рано. Кто-то толкнул меня  сзади, другой ударил по голове, и я упал. И тут же  мое инстинктивно съежившееся тело начали охаживать сапогами. Нетрудно было догадаться, что это старались одногодки Гасанова.

Крик старшины остановил наказание строптивого «салаги». Опытным взглядом солдатский «дядька» сразу определил основных героев действа, и через минуту я и Гасанов оказались в  ротной канцелярии.

– Что случилось, рядовой Гасанов? –  спросил капитан Сазонов тоном отца, которого надоедливые дети оторвали от дела. Наш ротный – человек пожилой и сухощавый, лицо которого большей частью выражает смертельную усталость.

– Ничего, товарищ капитан, – скороговоркой ответил представитель солнечного Азербайджана.

– А почему у тебя мор… лицо в крови?

– Упал, товарищ капитан.

– А что с вами случилось, рядовой Ким?

– Ничего не случилось, товарищ капитан. Так подурачились во время перекура.

– Смотрите у меня, – капитан погрозил пальцем. – Идите.

В коридоре Гасанов снова зашипел – ну, кореец, погоди. Но я его не слушал: мне вдруг стало пронзительно ясно, что даже если меня будут избивать до смерти, никто защищать не будет.

По старшинскому наряду я попал в команду, которой было велено снести ветхий сарай. Меня, как «салагу», естественно погнали на крышу отдирать стропила. Орудуя гвоздодером, я явственно представил, как «второгодники» будут издеваться надо мной.  Нет,  я не Плотников, так просто не сдамся.

Плотников Роман был моего призыва. Родом с Алтая и называл себя цыганом. Я цыган толком и  не видел, знал только, что они чернявые. Рома действительно был брюнетом, но был ли он родом из этого бродяжного племени, точно не знаю. У него что-то было с желудком, и ему назначили диету. Представляете, солдат первого года службы, на виду у всех каждый день  ест только белый хлеб, большой кусок масла, тертые супы с тефтелями, парные котлеты и другие с точки зрения солдат деликатесы. К тому же его нельзя ставить на трудоемкие работы, поднимать тяжести свыше пяти килограммов. Что делает умный «салага» в такой ситуации? Правильно, ведет себя ниже травы и тише воды. Плотников же хотел быть на виду, всюду хвалился особым положением и, тем самым, начал вызывать глухую ярость у старослужащих. И они стали его гнобить. Через день в наряд или караул. Особая придирка при утреннем осмотре – подворотничок грязный, бляха не сверкает, сапоги не чищены. Слово, довели парня. Обычно ставили его на охрану склада стройматериалов. Пост этот был ночной и без патронов. Два часа – бдения, два часа – отдыха. И так  четыре раза. Во время отдыха в караулке Плотников украл у Саидова патрон и застрелился. Почему-то перед этим снял шинель. Может, думал, что пуля не пробьет ее?

Среди солдат бытовало мнение, что если самострел произведен в область туловища, то это считается попыткой самоубийства, и бедолагу комиссуют их армии.  Если в руку или ногу, это уже статья за дезертирство путем умышленного членовредительства. Что было на уме у Плотникова, не знаю, но урок наглядный он нам преподал. Но я, как он, стреляться не стану. Если уж доведут, полказармы, весь первый ярус, перестреляю, а потом в себя. Когда в воображении такие  ужасные вещи четко встают перед глазами, впору зажмуриться.

Странно, когда думаешь убить всех оптом, никого не жаль, но только стал думать о каждом в отдельности, понял, что это сделать очень трудно. То один, то второй старослужащий вставал перед глазами, и все они относились ко мне по-человечески. Но, что бы там, ни было, я не застрелюсь, как Плотников.

Мои мрачные человеконенавистнические размышления прервал чей-то громкий вопрос:

– Рядовой Ким здесь?

– Он на крыше. Ким, тебя писарь Афанасьев ищет!

Я глянул вниз.

– Чего надо?

– Рядовой Ким,  срочно в штаб!

Передав приказ, писарь с чувством исполненного долга, стал удаляться. Афанасьев тоже моего призыва, но «деды» его не трогают. Как же, писарь. Завидовал ли я ему? Нет. Чего завидовать канцелярской крысе, которая всю службу проведет  за письменным столом.

Я не знал, зачем меня вызывает начальство, но ничего хорошего не ждал. Возле штаба увидел нескольких своих одногодок,  и какая-то смутная догадка блеснула в голове.

– Велели здесь подождать, – сказал Смирнович, худой и длинный парень-белорус. – Закурить, есть?

Я вытащил пачку «Памира». Пока курили, подошли еще ребята. Всего набралось двенадцать человек, и все, как говорится, нашего призыва. Что от нас хотят?

Наши догадки и предположения разрешил начальник штаба, который подошел к нам с незнакомым офицером и старшиной.

– Вы все переводитесь в другую часть. Вот представители этой части. Сейчас пойдете в столовую пообедаете, потом в казарму. Заберете свои личные вещи, вещмешок,  мундир, шинель, бушлат и в четырнадцать ноль-ноль прибыть сюда. Передвигаться только строем. Старшим назначаю рядового Кима. Рядовой Ким, вы, что не слышите? Что застыли, командуйте.

Я застыл? Да во мне все бушевало от радости. Есть, есть у меня некий чудесный покровитель, который бережет меня!

– Группа в две шеренги становись!

Впервые в жизни дал команду о построении, а вышло так,  будто  приказываю с пеленок.

От Борисова до городского поселка Крупки – три часа езды. Шоссе, а оно, говорят, идет от Бреста до Москвы, было ровным и широким. Мотор  автобуса урчал мощно и весело. По обеим сторонам дороги тянулись леса и поля. О многом думаешь, когда тебе двадцать лет, и машина уносит тебя от беды вдаль, к новому повороту судьбы.

Новая часть располагалась  в буквальном смысле в лесу. На каком-то километре мы свернули с большака, переехали мост и километра через три въехали в ворота КПП. Остановились перед двухэтажным бревенчатым зданием. Нас завели в кабинет начальника штаба, который представился капитаном Сергеевым. Был капитан невысок ростом, чуть полноват, глаза не по-военному приветливые. Он поздравил нас с прибытием в новую часть, и объяснил причину нашего перевода. Оказывается, мы попали  в батальон химической защиты или, как его называют солдаты,  «хим-дым». В части задумали  кое-какое строительство и  понадобились строители.

– Вот, например, вы, рядовой Ким, – посмотрел в список начштаба. – Каменщик четвертого разряда. Будете класть кирпичи. Или…

Моя привычка говорить, а потом думать, дала знать о себе.

– А я в армию призвался не кирпичи класть.

Капитан удивленно посмотрел на меня и развел руками:

– Не хотите, не надо. Никто вас неволить не будет.  Старшина, отведите в казарму пополнение.

До казармы добирались по аллее, обрамленной с двух сторон деревьями.  Лес, самый настоящий лес. В надвигающих сумерках он казался и вовсе дремучим. Метров через шестьсот аллея вывела нас  к трем зданиям похожим на бараки. Два из них  стоят параллельно, это, скорее всего, казармы, а третья, с котельной на торце, поперек им. Явно  кухня-столовая. Посередине – плац, спортплощадка. А вокруг жилого пятачка  опять же вековые сосны и ели.

– Курорт, – сказал Смирнов. – Отдыхал с родителями под Ригой. Такой же лес, воздух…

Этот Смирнов как в воду глядел. Уже потом я узнал, что в годы войны здесь был санаторий  для немецких военных летчиков. Отдыхали и набирались сил после бомбежек и  воздушных боев. Все здания построены немцами и, надо сказать, очень добротно.

Нас завели в казарму. Она отличалась от прежней казармы тем, что была просторнее, выше и светлее. Широкий проход, по обе стороны –  два ряда коек, причем у первого ряда не было второго яруса.

Нас оставили стоять в проходе, и нам ничего не оставалось делать, как смотреть на троих солдат, которые лежали в постели. Один спал, другой читал книгу, а третий ответно  разглядывал нас. Был он худощавый, с копной рыжих волос и веселыми шальными глазами. Пока мы мучились в догадках о причинах такого грубого нарушения распорядка дня, этот крайний откинул одеяло и задрал ноги английской буквой «V». Кальсоны со штрипками были явно ему маловаты, они сильно натянулись, обозначив худые ягодицы. И вот к этой междубугорочной впадине, короче говоря, к заднему проходу,   он поднес зажигалку и щелкнул колесиком. Оранжево-синее пламя пыхнуло вверх,  как из газовой горелки,  заглушив характерный звук пердения. Видать, самого фокусник так обожгло, что он с криком дернулся и  задрыгал ногами.

Это было так смешно, что мы хохотали до слез.  Подошедший старшина, не знаю, заметил он происшедшее или нет, посмотрел  на нас,  затем на шутника и покачал головой. И мне подумалось, что в этой части служить  будет хорошо.

А потом был ужин. За столом сидели по четыре человека, всем все досталось поровну. А горбушку разыгрывали на пальцах.

Уже после отбоя, лежа в теплой казарме на свежих простынях, я подумал, если бы еще не было «дедовщины».

Так оно и оказалось. Нет, распорядок дня мало изменился, а в наряд ходили даже чаще, чем в понтонно-мостостроительном батальоне. И сержанты также кричали, но в этих криках не было злости и сладости повелевания. Я назвал бы их скорее криками бодрости и поддержки. А как же с дедовщиной? Была, не скрою, но совсем другая. И остановлюсь на ней подробней.

На другой день  новичков собрали в ленинской комнате. Мы заняли один ряд, а другой заполнили солдаты третьего года службы. Разница между нами сразу бросалась в глаза. Тем более, что среди «стариков»  были натуральные мужики, лет под тридцать. Это были те, не достигшие 28 лет, кому отменили брони и отсрочки, когда в 64-м вышел знаменитый указ не брать в армию студентов-очников.

Встречей «стариков» и «салаг» дирижировал  ефрейтор Степанов – высокий широкоплечий дядька с лицом, жестко иссеченным жизненными ветрами. Он заставил каждого из нас представиться, а потом сказал:

– Когда мы прошли «карантин» и влились в роту, с нами также встретились старослужащие и поговорили. Не знаю, кем заведена была эта традиция, но традиция хорошая. Тем, что сразу определяет взаимоотношение между солдатами разного года призыва. Никакой такой жестокой «дедовщины» с нашей стороны не будет, но мы хотим одного, чтобы вы  служили исправно и не борзели. Вы уже, наверное, поняли, что в армии за проступок одного отвечают все. Бывает нарушения случайные, в силу каких-то обстоятельств, это можно понять и простить. Но если кто-то из вас будет сознательно нарушать порядок и дисциплину, ему придется иметь дело с нами. Потому что мы хотим спокойно дослужить оставшиеся полгода. Вам понятны мои слова?

Еще бы не понять такие разумные слова!

Понятно  также желание «стариков» спокойно отслужить оставшийся срок. Тем более, что они пользовались всяческими привилегиями: их никогда не привлекали на уборку помещений,  не посылали за едой, будучи в карауле, в кухонный наряд назначали только старшим, не заставляли делать утреннюю зарядку и вообще старались не тревожить  всякими мало приятными занятиями. У них были своеобразные отношения с офицерами, особенно, с командирами взводов, которые были младше многих своих подчиненных. Рассказывали, что «стариков»  под честное слово отпускали даже в «самоволку», и они всегда возвращались вовремя. И действительно, до самой глубокой осени в батальоне не было ни одного ЧП, связанного с нарушением дисциплины.

Как оказывается мало надо, чтобы служба была нормальной. Чтобы все относились друг к другу по-человечески. Старались понять и помочь, выражали сочувствие и благодарили за сочувствие. Словом, уважали тебя, и ты уважал их.

И тут самое время сказать, что основная солдатская и сержантская масса химбата имела десятиклассное образование, что существенно отражалось в лексических и тематических оттенках разговоров. Сама специальность требовала теоретических знаний, и мы часами сидели в учебных классах. Наш батальон был призван спасать людей и обеззараживать технику от радиации после ядерного удара, отравления газами или ядовитыми веществами,  проводить дезинфекцию после применения противником бактериологического оружия.

Но было удивительно, что для борьбы с самыми современными средствами массового  уничтожения  людей у нас была самая несовременная, прямо скажем, допотопная техника. Цистерны для различных растворов или душевые установки были установлены на шасси грузовиков  ЗИС-151, вышедших из заводских ворот лет двадцать назад. Мало того, зимой со всех машин снимались аккумуляторы и во время учебных тревог водители первым делом бежали на склад за ними. Но стартером заводить двигатель запрещалось, и надо было крутить ручку. Залив предварительно радиаторы горячей водой, которую брали в котельной  из огромного бака, которую дежурные грели зимой  днем и ночью.

Верный своему заявлению, что мой долг в армии учиться военному делу, а не класть кирпичи, я отказался участвовать в строительстве новой караульной. Но меня туда не раз отправляли на земляные работы, подноску кирпича, уборку мусор. Видел, как неумело работают каменщики, но с советами не лез. Но когда начали внутриотделочные работы, не выдержал, стал доказывать, что в штукатурный раствор для внутренних стен цемент не кладется. Меня подняли на смех, а командир взвода Михайлов язвительно сказал: «Кирпичи класть отказался, а с советами лезешь. Может, ты никакой не каменщик». Я не стал настаивать. Но, как видно будет, наступит момент, когда сам пожалею об этом.

В августе к нам прибыли – выпускники учебного полка. Это были ребята нашего призыва, но с самого начала отобранные для пополнения сержантского состава. Один из них – Березняцкий Игорь стал моим командиром отделения.

Говорят, что в учебном полку будущих сержантов так гоняют, что нам и не снилось. Ясно, что после такой школы, новоявленный командир отделения будет крепко держать подчиненных в узде. Вот и младший сержант Березняцкий сразу  разграничил себя с подчиненными  положениями устава и   служебного обращения. Все бы ничего, но ему с самого начала почему-то показалось, что невысокий азиат-кореец относится к нему с иронией. Нет-нет да подаст реплику на его слова, от чего все довольно ржут, во время перекура демонстративно расстегивает воротник  перед ним,  часто разглагольствует о тупости военных вообще и сержантов в частности. На замечания смеется и не спешит реагировать.

Сержант Березняцкий, конечно, был прав, считая, что я отношусь к нему с ироний. Ну как-то не получалось у меня смотреть с уважением на его постоянное служебное рвение, желание сделать замечание.  Он был высок, строен, всегда отутюжен и свежеподворотничковен. Наверное, рожден командиром, тем более, что из семьи военных. Но был у него один недостаток, особенно досадный для командира – картавость.  А рычащий звук «р», сами понимаете, играет «громадную роль в грозном приказе». Выделенные в кавычках слова Березняцкий произнес бы так – «хгомадную хголь в хгозном пхиказе».

Умоха, пхавда. Нет, я не такой человек, чтобы злорадствовать,  и открыто дразнить его. Это за меня стали делать солдаты, которым я рассказал безобидный анекдот о Ленине, который произносит знаменитые слова: «Подайте мне бхоневик!». Стоило мне после этого в присутствии ребят несколько раз сказать –  «а вот бхоневик идет», «опять с бхоневиком в наряд идти», как кличка «бхоневик» намертво приклеилась к Березняцкому. Но и он в долгу не оставался, донимал меня, как мог. И вот что с нами случилось зимой.

По идее перед  каждым вечерним отбоем должны зачитывать боевой расчет на случай тревоги. Тем более, что наступила зима – самое время всяких учений. Когда объявляют тревогу,  каждый должен знать, что делать. Поскольку ее обычно объявляют ночью или на рассвете, надо побеспокоиться о светомаскировке, зажечь керосиновые лампы. Для этого есть специально назначенные солдаты. Есть также  посыльные к офицерам, которые живут в двух километрах от казармы.  Помимо этого существуют команды на различные склады –  НЗ,  продуктовый, оружейный. Ну, а основная масса, само собой, бежит в автопарк заводить машины.  Словом, все это расписано в боевом расчете.

То ли короткая, бросающаяся в глаза фамилия сыграла свою роль, то ли мое молчаливая покорность, но так получилось, что по тревоге  я должен был задернуть светомаскировку, зажечь керосиновую лампу, бежать в команде сержанта Березняцкого на склады НЗ. И помимо всего прочего являлся дублером посыльного к офицерам.  Я  терпел все это безобразие только для того, чтобы на очередном собрании выступить с острой критикой тупого и формального подхода к боевому расчету по тревоге. У меня даже было готов припев: «А если  тревога не учебная?». По аналогии с фильмом, где на собрании  обсуждают проступок водителя-комсомольца, и один все донимает его вопросом: «А если бы ты вез патроны?».

Не успел перед отбоем старшина Нечипоренко взять в руки папку, как тут же раздались крики – да знаем мы, товарищ старшина, боевой расчет. Он не стал нас томить скучным чтением, лишь спросил – точно знаете? Знаем, знаем. Ну, тогда – отбой.

Интересно, что, ныряя под одеяло, я еще подумал о возможной тревоге, и что рядовой Гахович – основной рассыльный сидит на «губе», и на меня автоматически перекладывается его обязанность. И поэтому, когда проснулся от криков «Учебная тревога!»,  эта мысль сразу пришла мне в голову,  будто я и не спал.

Если бы тревога была настоящей, я бы сильно застрял в казарме, опуская светомаскировку на окно, зажигая керосиновую лампу, в которой, может, и керосина-то нет. И только потом, одевшись и прихватив все свое снаряжение – автомат, подсумок, химзащиту, противогаз и вещмешок с бренчащей в котелке кружкой и ложкой – выбежал бы на улицу. Но тревога была учебной, и я собрался быстро.

Но сержант Березняцкий собрался еще быстрее и перед казармой уже собирал свою команду. Увидев меня, естественно, крикнул:

– Хгядовой Ким, ко мне!

Я замахал рукой, что мне надо не к нему, а в другую сторону. При этом я лишь беззвучно разевал рот. И даже повернулся, словно собрался бежать куда-то. Но не тут-то было.

– Хгядовой Ким, стойте. Немедленно  ко мне!

Я сделал несколько шагов к нему.

– Чего ты кричишь? Я же сказал, что мне надо туда!

– Нет, вы в моей команде. И пхошу мне не «тыкать»!

И тут до меня дошло, что я могу и не бежать по глубокому снегу  целых два километра до офицерских домиков. В конце концов,  есть ведь еще рассыльный и его дублер со второй роты.  Для этого нужен лишь приказ командира по полной форме.

–  Я же сказал, мне надо совсем в другую сторону…

И тут терпение ретивого сержанта лопнуло – все другие команды уже разбегались, а его все еще переминалась с ноги на ноги из-за этого упрямого азиата. И сержант Березняцкий произнес слова, которые я ждал:

– Гхууппа в одну шехенгу становись! Хгавняйсь! Смихно! Хгядовой Ким, пхиказываю встать в стхой!

– Есть встать в строй! – ответил я.

И мы побежали на склады НЗ. Опять же, если бы тревога была настоящей, то лучше было быть рассыльным. Поскольку, кто знает, что там надо грузить на складах. Но поскольку тревога учебная, мы добежали до ворот,  где устроились в курилке и, возбужденные тревогой, весело смолили едкий «Памир». Березняцкий  не курил, сидел отстраненно, всем своим видом выражая неодобрение нашему веселью. И все время поглядывал на часы. Вскочил, прервав нас на интересном анекдоте.

– Все,  стхоиться. Напхаво! В стохону  автопахка бегом маш, – и возглавил марш-бросок  группы.

В автопарке команда  разбежалась по своим машинам. Возле моего ЗИСа  возился водитель Нишанов, худенький парень из Ферганы. Он уже поставил аккумулятор и заканчивал заливать кипяток в радиатор.

– Крути ручка будешь? – спросил он.

– Буду. Давай рукоятку.

Машина, сволочь, конечно, сразу не завелась. Но и мучала нас не долго. Я забрался в задрожавшую кабину, протер рукавицей лобовое стекло и стал наблюдать, что творится кругом. Какая-то непонятная тревога овладела мной. Послышался чей-то тяжелый топот и голос командира батальона майора Кузькина:

– Командиры рот и взводов, ко мне!

И тут до меня дошло – отчего душа была встревожена:  в предрассветном автопарке я не увидел ни одного золотопогонника.  И после первой и второй призывной команды комбата не услышал топота бегущих к нему командиров рот и взводов. А вот, когда он позвал замкомвзводов и командиров отделений, сразу началось движение фигур и, наверное, не ошибусь, если предположу, что сержант Березняцкий откликнулся на зов первым.

Предполагать, значит, ошибаться. Как я хотел ошибиться в своем сжимающем душу предположении, что меня обязательно вычислят как виновного в позорном провале нашего батальона  в начавшемся учении. Пока послали из автопарка рассыльного к офицерам, пока те прибежали,  батальон добрался до района  дисклокации с трехчасовым опозданием. И оказавшись никому не нужным, получил команду «отбой». Обедали мы уже в своей части. Меня в тот день определили в наряд на кухню, и я, быстро подшив подворотничок, надраив сапоги, юркнул под одеяло, чтобы сладко покемарить часа полтора. Но сон не шел.  И не напрасно, потому что мои  попытки заснуть  прекратил  крик дневального:

– Рядовой Ким, срочно к командиру части!

Спешить мне к своему наказанию резона не было, но ноги торопились сами по себе. И вот я  захожу, громко докладываю комбату о своем прибытию, и ем его глазами. Боковым зрением отметил командира роты Ванника и старшину Нечипоренко.

– Рядовой Ким, вам вчера зачитывали боевой расчет по тревоге?

– Так точно, товарищ майор, – отчеканил я. Самое главное, не задумываться над ответом, не прятать честные глаза и  не приглушать бодрый голос служаки.

– И вы знали, что основной посыльный сидит на гауптвахте, а значит, вы, дублер, становитесь за основного.

– Так точно, товарищ майор.

– Почему вы не исполнили свои обязанности?

– Я собирался, товарищ майор. Но младший сержант Березняцкий приказал мне встать в строй. Я числюсь в его команде.

– Но вы объяснили ему?

– Так точно, товарищ майор. Но он приказал мне встать в строй.

Комбат резким  движением снял очки и выпятил челюсть:

– Старшина, немедленно вызвать младшего сержанта Березняцкого! А вы, рядовой Ким, садитесь. Как служба?

– Хорошо, товарищ майор.

– Я слышал, что ваш отец погиб в корейской войне?

– Так точно, товарищ майор.

– Он был военным? В каком звании?

– Такого звания в Советской Армии нет, товарищ майор. Он был старшим полковником, что можно приравнять к бригадному генералу. Два просвета и четыре звезды.

Насчет старшего полковника я не сочинял  – такое звание было у моего старшего брата, которого я отождествлял со своим  отцом. А все началось с того, что младший сержант Пупышев как-то в караулке в очередной раз начал хвалиться, что его дядя, генерал-лейтенант, служит в политуправлении Вооруженных сил СССР. Ну и я решил, что мы тоже не лыком шиты. А начальником караула был старлей Михайлов. Мы-то думали, что он спит. Теперь, хочешь, не хочешь, а надо держаться за миф об отце – бригадном генерале КНА.

Младший сержант Березняцкий, надо полагать, прибежал в штаб быстрее меня. Любо-дорого было смотреть, как он вошел в кабинет и отрапортовал о своем прибытии. И был ошарашен вопросом:

–  Сегодня утром, во время тревоги, вы приказали рядовому Киму встать в строй своей команды?

– Так точно, товарищ майор. Он числится в моей команде, которая по тревоге должна…

– Рядовой Ким, сказал вам, что ему надо в другое место?

– Так точно, товарищ майор?

– Тогда почему вы приказали ему встать в строй?

– Но рядовой Ким  числится в моей команде, товарищ майор. Мы должны были бежать на энзе, чтобы…

– Младший сержант Березняцкий, смирно! За самовольные действия при учебной тревоге, повлекших к срыву выполнения заданий батальона,  вы разжалованы в рядовые. А также объявляю вам десять суток ареста на гауптвахте. Старший лейтенант, вызвать из караульной двух автоматчиков. Старшина, немедленно срежьте с него лычки.

Я думал, что так бывает только в книгах или кино. При всей своей неприязни к Березняцкому, такого я ему не желал. Никогда мне не забыть, как онемело его лицо, а в глазах застыл крик – за что? Виновный готов к наказанию, невиновный сродни ребенку, который не понимает,  за что его наказывают.

Много раз, после армии, я рассказывал эту историю, и все смеялись, восхищаясь моей находчивостью. И никто не сказал, что мой поступок был подлым, независимо от того, каким был человеком Березняцкий, и как он ко мне относился. И через сорок пять лет я прошу у тебя, Игорь, прощения. И благодарю тебя за это чувство вины, которое нес в себе все эти годы,  за то, что вспоминая тот случай, я обязательно задаю себе вопрос – а если бы тревога была настоящей?

Над советом сержанта-корейца – постараться, чтобы армейские годы не прошли бесцельно, мне было некогда задумываться в первый год службы. Но по мере привыкания к воинскому распорядку стали вырисовываться цели, которых можно было бы достичь в таких условиях.  Одна из них – умение выступать на собрании. Чтобы кровь не бросалась в голову, а мысль работала четко, чтобы дикция была ясной, а логика железной. Когда стоишь на посту и  мысленно произносишь речи – это одно, там можно всегда  начать заново, исправить что-то, передекламировать.  Истинное же умение обтачивается на оселке практики. А в батальоне часто проводились различные  собрания, так что возможность риторить была.

Мой дебют в искусстве риторики состоялся во время беседы комбата с личным составом о борьбе со сквернословием. Товарищ майор в получасовой речи  рассказал об истоках матерщины в русском языке, которая, якобы, берет начало с татаро-монгольского ига и подпитывалась все время специфической лексикой обитателей тюрем и зон. Ну и, конечно, о несовместимости облика советского солдата с матерщиной. Он говорил хорошо, а главное,  правильно. Но мне хотелось возразить.

Тот, кто испытал и испытывает жгучее стремление выступить на собрании, сказать тост на празднестве или  поминальную речь на похоронах, словом, высказать то, что накапливается в душе и ищет выхода, тот поймет меня. Зуд желания, волнение, смешение мыслей, которые никак  не хотят выстраиваться в логическую цепочку. Но ты уже знаешь, что обязательно попросишь слова, и ничто тебя не может остановить.

Я уже сказал, что хотел не просто выступить, а возразить комбату. Потому что все эти десять месяцев армейского подчинения  бездушных приказов, однообразия распорядка и уклада жизни – все вызывало во мне глухой протест. О чем бы ни сказал комбат, я был готов к возражению. И призвать для этого на помощь все прочитанные книги, в которых есть и «за» и «против» любых высказываний человека. На этот раз я обратился к Джеку Лондону, который устами своего героя в  каком-то произведении, рассуждает о целесообразности ругательств. Что их ценность в том, чтобы употреблять  редко и по делу. Вовремя выругался, и на душе стало  легче. А частая ругань, особенно, не по делу лишает ее смысла. И тут, конечно, надо согласиться с командиром части, что речь наших солдат уж больно изобилует разными матерными словами, и что без них они не могут вообще связно говорить.

В какой-то момент выступления я сделал паузу и заметил, как все меня внимательно слушают. Это удивительное ощущение магического овладения аудиторией наполнит мою душу восторгом еще не раз. Потому что с той памятной речи я буду всегда готов выступить на любом мероприятии – будь то собрание, праздничный банкет, свадьба, юбилей, памятуя, что лучший экспромт – это домашняя заготовка.

Комсомольские собрания батальона устраивались  прямо в столовой. После завтрака отодвигали  столы к боковым стенкам, стулья – в каре, а напротив – стол президиума. Первое разногласие между председателем и залом возникало по поводу регламента, а именно, проводить собрание с перерывом или без перерыва. Докладчик просит двадцать пять минут, выступающим в прениях даются  три минуты, так что вполне можно уложиться без  тайм-аута. Но на дворе зима, а в столовой – тепло, и потому зал хочет собрания с 15-минутным перерывом. И, естественно, побеждает в голосовании.

Доклад прочитан, записные ораторы изобразили прения. До конца первого тайма еще  10 минут. Кто хочет выступить? Нет? Есть предложение прекратить прения? И в этот критический момент на сцену выходим мы – продолжатели собрания в лице  Вирижникова,  Начапкина, Черткова, Бучнева и Кима. Среди нас не было связистов, писарей, поваров, хлебореза, библиотекаря,  каптерщика и иже с ними, пристроившихся в армии на теплое местечко. Ни сержантов, ни   даже ефрейторов. Мы все рядовые, занятые непосредственно тем делом, ради чего нас призвали в армию. И к нашему гласу нельзя не прислушаться.

Мне сейчас трудно вспомнить, о чем я тогда так много говорил с жаром и пылом. В памяти сохранилось лишь несколько тем, и одна из них касалась свиного сала. Попытаюсь воспроизвести это выступление:

«Товарищи! Если я вас спрошу, для чего мы призваны в армию, каждый из вас знает ответ. Мы призваны, чтобы защищать родину. Что это значит? Это значит, что мы должны убивать всех тех, кто нападет на нас. Вот и получается, что мы призваны в армию, чтобы научиться этой главной солдатской  профессии – у-би-вать».

После такого вступления обязательно надо повернуться к президиуму собрания, как бы ища одобрения своим словам. На самом деле проследить реакцию офицеров. Замполит сидит с каменным выражением лица, секретарь комсомольской организации нервно перебирает какие-то листочки, начальник штаба качает головой, мой командир взвода смотрит так, словно вот-вот объявит  мне два наряда вне очереди. Зато зал воспринимает мои слова с величайшим одобрением. И я продолжаю выступление:

«Постижение науки убивать, или как говорил великий Суворов – науки побеждать, что, в общем-то, одно и то же, требует, сами понимаете, огромных затрат энергии. То есть каждый солдат должен получать достаточное количество  килокалорий, чтобы на практике овладеть всеми теми приемами  науки убивать, что выработало человечество в целом, и наша доблестная Советская Армия  в частности. Все мы знаем, как много делается в нашей части для полноценного питания солдат. Есть своя свиноферма, подсобное хозяйство. Но…»

Таков мой стандартный прием выступления: отметить хорошее, а потом вставить вот это «но». И тут снова посмотреть на президиум, чтобы убедиться, с каким нетерпением там ждут раскрытия темы.

«Но…вся эта забота о солдатах, об их энергетической подпитке может одним махом разрушить нерадивый повар. Например, какого огромного труда стоит вырастить свинью, этот могучий сгусток килокалорий. Казалось бы, простая задача, разделать ее и вкусно приготовить. А что делает наш повар? Без всякого творческого подхода он берет куски сала и просто варит их. Какой-нибудь украинец или русский-сибиряк, конечно, проглотит это вареный кусок сала и еще попросит добавки. Но не будем забывать, что наша армия многонациональная. И среди нас есть такие, которые никогда раньше не ели свиного сала. Вот и получается, что после обеда остаются целые кастрюли этого самого вареного сала. Солдат недополучил калории, как он может постигнуть науку уби.., извините, науку побеждать. А ведь это можно исправить очень просто. Надо только, чтобы повара пошевелили своими извилинами, и вместо того, чтобы варить сало, жарили его. Жареное сало в тысячу раз вкуснее, и его скушает и казах, и узбек, и даже кореец».

В этом месте я вскидываю ладонь с растопыренными пальцами. Это сигнал к аплодисментам группе поддержки, которая тут же поджигает аплодисментами зал. И завершение выступления:

«Кое-кому, может, показаться, что я говорю о ерунде. Это не ерунда, товарищи. Ведь повар готовит такую еду для солдат, а офицеру, дежурному по части, который должен снимать каждый раз пробу. Но ему  дают не вареное сало, а кусок постного мяса. И все это происходит не в общем зале, а в закутке столовой. И все про это знают, но делают вид, что ничего страшного не происходит. А ведь любая отрицательная мелочь несет в себе разрушительную силу. Показуха – есть лицемерие, что в свою очередь порождает неверие. А без веры,  какой может быть патриотизм, а без патриотизма нет, и не может быть героизма. А без героизма, извините, нет и победы».

Надо ли говорить, как мне аплодировали солдаты. Как криво улыбались офицеры. Как подлизывались потом повара, предлагая добавку.

Что скрывать, были офицеры, которые не любили меня, и я отвечал тем же. Меня не задевали – я молчал. А если задевали, тогда ничего не оставалось, как огрызаться. Или задавать такие каверзные вопросы,  чтобы посадить золотопогонника в лужу. А офицеры наши, большей частью были людьми среднетехнического уровня, судя по лексике и темам разговоров. Но гонора и самолюбия иным не занимать. Как только почувствует, что над ним смеются, так сразу старается гнобить. Вот и со старлеем  Ванником  у мня сразу возникла нелюбовь. Он старался меня  на чем-нибудь подловить, я же его допекал вопросами. Он грозился посадить меня на «губу» и однажды чуть не осуществил свое намерение.

Поскольку различные сегменты нашего батальона, то бишь казармы, столовая, штаб, автопарк и тому подобное были раскиданы на большой территории, офицеры и старшины-сверхсрочники летом передвигались на велосипеде. Старлей Ванник не был исключением. И вот как-то раз, будучи дежурным по части, он подкрался на велике к моему посту, где я на вышке коротал предобеденную смену – с 10.00 до 12.00. Дневная теплынь после холодной ночи всегда действует снотворно, но я чувствовал себя бодрым, поскольку был занят кое-чем. Но что-то меня заставило посмотреть за колючую проволоку и вздрогнуть: в метрах десяти, за одной из сосен, обступивших периметр складов НЗ, выглядывал  мой командир роты.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал я с чувством, – разве можно так подкрадываться к часовому? Я ведь могу с перепуга  дать очередь без предупреждения.

– Поговори еще у меня, – Ванник вышел из-за дерева. – Вызывай разводящего…

Я крутанул ручку полевого телефона и передал начальнику караула приказ дежурного по части. А сам подумал – видел или нет старлей, чем я занимался. Скорее всего, да, раз вызывает мне замену. По уставу ведь  часовой – лицо неприкосновенное. Чтобы предпринять по отношению к нему какие-то действия  – допрашивать, обыскивать, наказывать,  надо его сначала снять с поста.  А это может сделать только разводящий.

Пока смена спешила к нам, я постарался уничтожить то, чем занимался. Короткая процедура замена часовых – пост сдал, пост принял, и я  оказываюсь целиком  во власти Ванника.

– Сам признаешься, рядовой Ким, или будем обыскивать?

– В чем признаваться, товарищ старший лейтенант?

– Чем ты занимался на посту?

– Кроме онанизма ничем, товарищ старший лейтенант. А это уставом караульной службы не запрещено. Так что могу научить…

– Поговори еще у меня. Снимай шинель.

– С удовольствием, товарищ старший лейтенант, такая жара начинается. Обыскивайте, – разрешил я с улыбкой. – Как говорил Ходжа Нассредтин,  найти трудно, а отобрать легко.

– Я тебе отберу. Скидывай сапоги.

Он обыскал меня всего. Затем, зыркая глазами, обошел кругом вышку, поднялся наверх и заглянул даже вовнутрь снарядной гильзы, приспособленной для гонга.

– Но я же видел, видел, что он что-то делал! – шипел Ванник от злости.

И я при всех врезал ему такими словами:

– Вам, товарищ старший лейтенант, с вашим высоким интеллектом никогда не догадаться, каким низменным делом  я занимался.

– Я тебе покажу интеллект, ты у меня еще поплачешь.

К вечеру о происшедшем знал весь батальон. И все интересовались, чем же я все-таки занимался на посту. Даже офицеры. Одним отвечал, что сочинял стихи, другим повторял, что занимался онанизмом, словом, придумывал что хотел. И только один человек знал правду. Этим человеком был мой друг, рядовой Лях.

На вопрос – что же было в армейской жизни самое-самое прекрасное? – я отвечу: «Солдатская дружба». Не вообще, как ее описывают –  «братство по оружию», «солидарность однополчан» и тому подобное, а конкретное, связанное с белорусским парнем Семеном Ляхом. Говорить об этом вслух, тем более громко, как-то неловко: порывы души это всегда сокровенно. Но в письменном виде проще выразить, если сумею, всю благодарность, которую я испытываю к нему за все то хорошее, что дала мне дружба с ним.

Он появился на излете моего первого года службы. Ростом чуть выше меня, весь крепенький и ладный. Почему-то его не остригли наголо, а на лице не было  настороженности, присущей новобранцам. И этим сразу вызвал интерес. Я без лишних слов протянул руку и представился. А когда он назвал свою фамилию, то  сразу спросил:

– Лях, не потомок ли польских панов?

– Кто его знает? Может польские паны произошли от белорусов.

Тут уместно заметить, что хотя я служу в БВО, белорусов в части не так уж и много.

– Откуда родом?

– Из Минска. А ты кореец, да? Я встречал вашего брата в Навои, когда проходил практику.

Я из тех, кто любит расспрашивать и слушать. Через пять минут я уже знал, что Семен – выпускник химико-технологического института, призван на годичную службу. Этим объяснялось наличие соломенного чубчика на голове и отсутствие, как я уже говорил, настороженности  в глазах.

Старшина Нечипоренко,  подозреваю неспроста, определил новичку место рядом со мной. С этого дня я и Семен целый год  будем всегда вместе – на занятиях, в наряде, в увольнении, в спортзале, в библиотеке и даже, простите, в туалете. Никогда потом в жизни, ни к кому больше я не испытывал такого притяжения и желания принимать и дарить дружбу. Такое, наверное, бывает только в молодости.

Удивительно, что Семен был всего на год старше меня, а уже имел диплом. Объяснение было одно – он рано пошел в школу, и также  рано поступил в вуз. А молодых да ранних не любят нигде, наверняка обижали и в школе, и в вузе.  Как-то спросил его об этом. Он кивнул головой:

– Жизнерадостных рахитиков везде хватает.

«Жизнерадостный рахитик» – это его частое выражение, которое стало и моим. А еще он любил футбол и песню Пахмутовой «Обнимая небо» – о летчике, чьи руки тоскуют по штурвалу.   Семен хорошо играл на аккордеоне, и сам себе аккомпанировал. Голос у него был негромкий, но задушевный.

Я гордился товарищем, всем тем, что он знал и умел, и готов был грудью стоять за него. Дружба с ним не только расцветила мою службу в армии, но сделала ее более содержательной. Урок, который он однажды мне преподал, я запомнил навсегда.

Кажется, я говорил, что никогда не любил химию. Но такова гримаса жизни, как говорится, от чего воротился, на то и напоролся. Поэтому человек, выбравший  «химфак», вызывал много вопросов. Как-то я спросил Семена, а формулу зарина ты сможешь написать? Могу, отвечает он. И зарина, и зомана и синильной кислоты, словом, всех тех отравляющих веществ, которые хотят применить капиталистические армии, и против чего есть мы – химические войска. И вот на занятии, привычка задевать офицера, заставила меня спросить командира взвода – а какова, мол, формула зарина? Тот замешкался и отмахнулся, это вам ни к чему. Нет, почему же, структурное знание вещества никому не помешает. Если вы не знаете формулу, то вот рядовой Лях может написать. Но Семен поджал губы и покачал головой:

– Нет, я не знаю, как пишется формула зарина.

– Но ведь ты говорил…

– Ну,  мало ли что говорил. Формула очень сложная, ее даже не всякий выпускник химфака знает.

Вот те на!  Хотел посмеяться над офицером, а выставил себя в смешном свете. И Семен потом еще врезал такими словами:

– Я мог, конечно, написать формулу, но тогда мы оба совершили бы очень недостойный поступок.

К моим ораторским изыскам он относился с молчаливым неодобрением. Как-то после одного моего выступления на собрании друг сказал:

– Надо не тешить публику. Надо, как сказал поэт, глаголом жечь сердца людей.

Или такое замечание:

– Говоришь хорошо, но пишешь не очень грамотно. В библиотеке наверняка есть учебник по русскому языку.

Такой учебник нашелся, и я почти год носил его за пазухой. Потому что свое замечание он сделал по поводу моей первой заметки  в газету.  Случилось это эпохальное событие, имею в виду свою первую газетную публикацию, вот как.

Я часто помогал старшине Нечипоренко в оформлении различных бирок, которыми были оснащены все вещи – личные и казенные. Лакированные фанерные бирки с фамилиями были наклеены на полках в каптерке, где хранились чемоданы солдат,  на пирамидах для  хранения оружия. Их также пришивали к вещмешкам, подсумкам и сумкам противогазов,  чехлам костюмов химзащиты.  Заметив, что я неплохо владею плакатным пером, секретарь комсомольской  организации части старлей Тимофеев стал привлекать меня к оформлению стенгазеты, назначил редактором «Боевого листка». Как-то готовили очередной выпуск «Химика», и сержант Захаров, прочитав мою заметку, сказал:

– Ким, а ты не пробовал написать в окружную газету?

-Нет, а что?

– Просто у тебя здорово получается.  У нас в   «учебке» был один курсант Андрюшка Павлов. Так он   постоянно  писал  в газету «Во славу Родины». Ему за это деньги платили.

– Как? – удивился я. Трудно было поверить, чтобы опубликовали заметку с твоей фамилией да еще деньги заплатили.

– Я сам видел эти переводы из редакции.

– И большая сумма?

– Три-четыре рубля. А один раз даже семь…

Сказать, что деньги были для меня не главное, значило бы  соврать. Когда родственники собрались проводить меня в армию, старший брат Павел предупредил всех: «Этому сукину сыну ни копейки не посылать. Чтобы в полной мере познал, на что он променял институт». А так хотелось иногда побаловать себя в буфете. Да и в увольнении лишняя копейка не помешала бы. Но о чем же написать в газету?

Тема явилась сама. Начальство решило отремонтировать библиотеку, и в созданной для этой цели бригаде из пяти человек мне отводилась главная роль как каменщику и штукатуру.  И вот когда мы переставляли стеллажи с книгами, столы и прочую мебель, мне бросились в глаза пустые фанерные коробки для посылок.  Оказывается, в части с давних пор существует традиция – многие уволенные в запас солдаты присылают книги. И я написал об этом в газету, разукрасив материал сценой ремонта, как свидетельства заботы отцов-командиров о духовном развитии солдат. Перед отправкой показал Семену, и тогда-то он и посоветовал мне обратить внимание на грамотность.

Прошло дней десять, и я решил, что никакой публикации не будет. Но однажды, ближе к концу дня, в библиотеку зашел командир части в сопровождении нашего ротного. Мы, конечно, отдали честь, а я отрапортовал, сколько нас и что делаем.

– Как служба, рядовой Ким? – непонятно почему комбат улыбался и спрашивал очень доброжелательным тоном.

– Нормально, товарищ майор.

– Скоро закончите ремонт?

– Думаю дня через три.

– Хорошую заметку написали в газету, рядовой Ким, – вдруг сказал майор Кузькин. – Так что желаю, чтобы слова ваши не расходились с делом.

Я не сразу догадался, о чем это он. После работы первым делом кинулся в ленкомнату, где была подшивка окружной газеты. И на четвертой странице увидел свою первую опубликованную заметку. Внизу стояла краткая подпись – «Рядовой В. Ким» и номер воинской части. В этот знаменательный день я понял, в чем мое призвание в дальнейшей жизни.

А через неделю пришел перевод. Мой первый гонорар составил 3 р. 80 коп. Ровно столько, сколько рядовой Советской Армии получал в месяц.  Я пригласил Семена и еще нескольких друзей в буфет, где мы  умяли дюжину булочек, запивая сладким лимонадом.

Потом будут другие опубликованные материалы. Меня зачислят на заочные курсы военкоров при газете, станут посылать задания. Как-то само собой отошли на задний план шалости, стал серьезнее относиться к своим солдатским обязанностям. Как говорится,  реноме внештатного военкора, кстати, единственного в части, обязывало соотносить дела со словами. С другой стороны, научился слушать, всматриваться в людей, делать какие-то выводы. Многие темы я тогда не мог озвучить, понимая, что газета имеет свою специфику. Зато сейчас с удовольствием хочу рассказать то, что запомнилось на всю жизнь.

На одном из собраний я выдал идею создания ансамбля и организации шефских концертов по окрестным деревням и селам. Комсомольский секретарь ухватился за это, благо у нас были и музыканты, и певцы, и даже танцоры. Я же пристроился к ансамблю на правах декламатора стихов. Раз в неделю мы выступали в каком-нибудь сельском клубе.

Все белорусские деревни той поры были для меня  на одно лицо. Темные бревенчатые дома, покосившиеся штакетники, улица с лужами. Где-то есть электричество, где-то нет, о газе и мечтать нечего. Парней мало, одни девчата. Светленькие, конопатенькие и очень веселые. Для них  приезд солдатского ансамбля событие. И я писал об этих концертах в газету.

Вокруг поселка городского типа Крупки сплошь воинские части. В выходные дни оттуда косяками прут  солдаты в увольнение. Снаряжаются и военные патрули, чтобы следили за порядком и отлавливали «самовольщиков». Как-то и я оказался в патруле под командованием старлея Михайлова. Прошлись по улицам, зашли в магазин. Навстречу девушка с покупками. Вдруг офицер как шлепнет ее по попе. Она взвизгнула и выскочила на улицу.

– Что вы делаете, товарищ старший лейтенант? – изумился я.

– Понимаешь,  Ким, если бы я ее не шлепнул, она, ведь могла и обидеться, – на полном серьезе объяснил мне Михайлов.

Понятно, что большая часть рыскающих по поселку солдат желала познакомиться с девчатами. Но редко такие знакомства заканчивались брачным союзом. Не знаю, что меж собой говорили белоруски, но в многонациональной армейской среде, речь шла, как правило, об одном – дала или нет. Летом по субботам в нашей части, как правило, устраивали танцы. Начальство специально выделяло автобус, чтобы привезти девчат с поселка. Кто с кем гуляет было хорошо известно всем. И в этом отношении показательна история о рядовом Дейсадзе.

Он служил третий год, все хотел  заиметь какую-нибудь девушку, но у него ничего не получалось. Его неудачи были широко известны в части, поскольку он сам рассказывал о них откровенно.  Когда он познакомился с Ритой, многие решили, что наконец-то услышат победный рассказ. Но Рита-брита, как ее прозвали, наверное, решила  на Дейсадзе поставить жирную точку в своих похождениях. Женись, мол, тогда делай что хочешь. На что грузинский парень резонно замечает:

– Женюсь, но откуда я знаю, целка ты или нет?

– А я тебе справку принесу.

– Знаю я, какую справку. Дашь врачу, он тебе, что хочешь, напишет.

И вдруг ночью  поднимают наш взвод – Дейсадзе в самоволке. Где он может быть? Конечно, у Ритки. Едем к ней. Тут надо заметить, что существует жесткий армейский закон: за твой проступок не должны страдать другие. Поэтому разговора не может быть, чтобы тянуть волынку с поимкой самовольщика. Оторвать от сна два десятка солдат и бросить их в осеннюю стужу. Да ему за это самому надо яйца оторвать. Но есть и смягчающие вину обстоятельства – третий год службы, наконец-то подфартило, да и со всеми такое может случиться.

Подъехали к дому Риты, постучались и вошли. Девушка спала на печке с  сестренкой и братишкой, так что Дейсадзе никак не мог быть здесь. Но если он не здесь, то где?

– Я знаю, где он, – вскричала Рита. – Он у Марины, шлюхи бессовестной.  Ах, негодяй, негодяй…

– А где она живет?

– А я сама вас провожу, – и девушка прямо в ночнушке спустилась на пол и стала одеваться.   .

И вот мы перед домом удачливой соперницы. Постучать не успели: вспыхнул свет в комнате,  видно, услышали шум мотора, мелькнула тень в окне и открылась форточка.

– Ребята, а я уже, – лицо Дейсадзе расплылось в улыбке.

В этот момент  Рита взмахнула рукой, и звон стекла был оглушителен в ночной тиши. Непонятно, когда успела оскорбленная девушка подобрать камень, но распорядилась она им без тени колебания. Чуть бы правее и, кто знает, может кривая улыбка всю жизнь была бы визитной карточкой  Дейсадзе.

Свершив свой акт возмездия, она всхлипнула и пошла домой. Одинокая фигура в белом плаще, уходящая в ночь, в одиночество.  Сердце мое сжалось от жалости: сколько девушек, обманутых солдатами, осталось на земле Белоруссии. Может и были случаи, когда знакомства оборачивались свадьбами, и увозил солдат суженую  в свой родимый край. Или оставался здесь, в Крупках.

Насчет первого не знаю, но того, кто остался ради суженой, я видел. И им, как ни удивительно, оказался кореец. Но еще удивительнее было то, что он служил сверхсрочником. Кореец – сверхсрочник, то есть «макаронник», как кличут их солдаты, это был нонсенс. Я встретил его в артиллерийском полку, где оказался вместе с ансамблем.  Он сам подошел ко мне и потащил к себе домой. Офицер отпустил меня на час, и целый час я слушал, как тридцатилетний мужик  оправдывался передо мной, салагой, почему он, кореец, остался на сверхсрочную службу. Потому что знал – для молодого корейского мужчины «западло» работать продавцом, официантом, парикмахером, поваром и, конечно, макаронником. Старшина-соплеменник говорил о разных причинах, побудивших его остаться в армии на сверхсрочную службу.  При этом он, как мне кажется, не сказал о самой главной причине. Об этом я догадался сам, когда увидел его жену. Когда она вошла в комнату, мое дыхание замерло в груди, и я чуть не издал крик восхищения. Да, ради такой женщины даже рациональные  корейцы могут  пожертвовать многим.

О том, что мои соплеменники – люди рациональные (практичные, обыкновенные, приземленные)  мне  впервые  пришло в голову в армии. Я уже говорил, что в моем лице химический батальон впервые имел в своем составе солдата-корейца. Хочешь,  не хочешь, а надо было достойно представлять свою национальность.   Среди многих вопросов был и такой:

– Слушай, а чем корейцы прославились в истории?

Я задумался. Нет у корейского народа великих завоеваний, путешествий, изобретений, примеров романтичной любви. Отсюда бедность корейского искусства и литературы, потому, что они не подпитывались  примерами  таких деяний. Но хотелось, чтобы мои соплеменники выглядели достойно. И я сказал:

– Корейцы прославились трудолюбием. Это скажет любой, кто жил и живет рядом с нами.

Трудолюбие, конечно, хорошая черта. Но так хотелось представлять своего предка не с тяпкой в руке, а, скажем, с шашкой. И, что интересно, случай во славу моих соплеменников, не замедлил произойти.

В 1966-м году, как известно, в Англии состоялся чемпионат мира по футболу. Когда команда из КНДР  встречалась с итальянцами, я как раз был дневальным по роте, и стоял в коридоре казармы, возле тумбочки с телефоном. Меня срочно заменили, усадили на лучшее место перед телевизором. И из-за меня вся рота болели за корейцев, хотя многие  раньше не только не слышали о корейских футболистах, но и не видели даже воочию представителей Страны утренней свежести.  Команда КНДР, как известно, нанесла поражение итальянцам, которые считались фаворитами, и выбила их из чемпионата. Потом я читал, что самолет с посрамленными игроками, посадили в каком-то провинциальном городе Италии, потому что в Риме их ждала огромная толпа болельщиков с тухлыми яйцами и помидорами.

А сколько криков восторга в честь корейских футболистов я услышал при их знаменитой встрече с португальцами. Мои соплеменники вели 3:1 и проиграли 3:4. Португальцы ни за что не выиграли бы,  если  бы  арбитр, явно подкупленный, не дал два пенальти в их пользу.

Из-за меня  сослуживцы болели за команду КНДР, но и мои соплеменники своей самоотверженной  игрой  способствовали повышению имиджа корейцев в целом и моего в частности.

Через двадцать лет Узсовпроф попросит меня сопровождать в качестве переводчика профсоюзного деятеля из КНДР. Им окажется бывший нападающий той сборной команды по футболу. А ведь ходили слухи, что всех игроков по прибытию на  родину Ким Ир Сен велел расстрелять. И мы верили этим слухам, потому что при социалистической диктатуре все возможно.

Из трех целей – научиться выступать, научиться писать и научиться любить спорт, цель номер три оказалось самой нетрудной. Тем более, что в лице друга  Семена я нашел верного напарника. Сначала мы занимались вдвоем – отжимались на табуретках, качали пресс. Потом прямо в казарме между столбами вставили двухдюймовые трубы, и можно было подтягиваться и делать другие силовые упражнения. Появились гантели, гири. И все больше желающих. Офицеры и старшина не могли нарадоваться.

Я решил бросить курить. Любой курильщик знает, как  трудно завязать с этой вредной привычкой, особенно в армии. До этого я не раз решался на этот подвиг, но тяга к никотину оказывалась сильнее. И в армии я смог продержаться лишь восемь месяцев. Но спустя много лет все-таки осуществил свое желание. И сегодня с полным основанием могу сказать, что мне помогло. Первое: мать мне всегда говорила – не кури до завтрака. И я всегда старался придерживаться этого правила. Второе – старался не дымить в туалете, особенно, в городской квартире. Третье табу – воздерживаться от курения за час до сна. Вот такие маленькие ограничения вкупе с постоянным внушением самому себе о вреде табака, наконец, привели к желаемому результату. Я даже сам себя зауважал после этого.

Второй год службы был для меня самым насыщенным, счастливым и памятным. Но в сентябре Семена должны были направить на двухмесячные курсы офицеров запаса, а потом уволить в запас. Когда я думал об этом, то становилось грустно. Мне тоже надо попасть на эти курсы – эта мысль пришла вместе с новостью, что курсы эти будут организованы при нашей части. Легко задумать, но как осуществить. Но я уже знал одно – если все время думаешь о проблеме, то решение находиться.

Летом было начато строительство столовой. За два месяца залили фундамент, вывели цоколь и начали возводить стены. Верный своему слову, что пришел в армию не кирпичи класть, а учиться военному делу, я не принимал в этом участия. Да и начальство, видно, забыло, что рядового Кима перевели в свою часть только потому, что он каменщик. Я решил напомнить об этом. Тем более, что противно было смотреть, как неумело и грязно работают дилетанты. Мне нужен был господин Случай, и он не замедлил объявиться.

На объект прибыл командир части со свитой посмотреть, как идут дела. А я лопатой рыл коммуникационную траншею. Когда они подошли ко мне, я отдал честь и спросил:

– Разрешите обратиться, товарищ подполковник?

Кузькину как раз присвоили очередное звание. Он улыбнулся и  кивнул:

– Да, рядовой Ким.

– Должен отметить, товарищ подполковник, что качество и скорость кирпичной кладки просто  отвратительны.

Командир  снял очки.

– А что вы предлагаете, рядовой Ким.

– Я предлагаю поставить меня на кладку.

– А вы разве каменщик?

– Так точно, товарищ подполковник. Имею четвертый разряд.

Командир посмотрел на подчиненных.

– А почему мы этого не знали? Э-э, к примеру, рядовой Ким, сколько кирпичей вы сможете уложить в день?

– Три-четыре тысячи. Но лучше применить такую тактику возведения стен. Я кладу только облицовку, а все остальные внутреннюю сторону. При этом все подсобные рабочие должны беспрекословно подчиняться распоряжениям каменщиков.

Кузькин вернул очки на место.

– Хорошо, рядовой Ким. Вы можете на деле показать свое умение?

– С удовольствием, товарищ подполковник.

Все бросили работу и сгрудились на торце сзади меня. Офицеры стояли спереди, за пределами прямоугольного цоколя. Я посмотрел на часы и не спеша выложил один ряд, сам накладывая раствор и подбирая кирпич.

Снова глянул на часы.

– На один ряд у меня ушло  четырнадцать минут. А теперь внедрим комплексный метод. Ты…

Я велел одному из солдат заготовить  ряд кирпичей прямо на стену, а Семену подавать мне раствор ковшиком.

–  Семь минут – подытожил  кто-то из офицеров, когда я закончил ряд.

– Рядовой Ким, – командир части выпрямился. – Я назначаю вас старшим каменщиком и заместителем начальника стройки. Капитан Ванник, освободить рядового Кима от всех нарядов и зачислить в команду строителей.

– Есть, товарищ подполковник, – ответил Ванник и еще раз посмотрел на меня так, словно видел впервые.

Как бы у меня с ротным  ни сложились отношения, но по мере того, как я поднимал стены столовой, поднималась и степень доверия и дружеского взаимопонимания между нами. И я решил к нему обратиться со своей просьбой о зачислении на эти сборы.

– Вовремя обратился, рядовой Ким. Мы как раз вплотную занимаемся организационными моментами. Хорошо, я попробую. Но и ты сделай одолжение.

– Какое, товарищ капитан?

– Тогда на посту, помнишь, чем ты действительно занимался?

– Пустое, товарищ капитан. Что вспоминать мальчишество…

– Нет, ты все-таки скажи, мне интересно, – настаивал Ванник.

– Кроссворд решал. Из журнала «Советский воин».

Ванник погрозил мне пальцем:

– Я же видел, что ты, чем-то был занят. Мог бы и признаться тогда.

– Лучше поздно, чем никогда, товарищ капитан. Но я никому не говорил.

– Знаю и потому уважаю.

– А могу я позволить вам меленький совет?

– Говори. Ты парень не глупый, может, стоит прислушаться…

– Когда вы командуете «раз-два-три», вы слово «три» произносите как «три-п». Нехорошая кличка может прилипнуть.

– Я тебя понял, Ким. Спасибо.

Вот так я попал на сборы офицеров запаса, и мы с Семеном продолжали быть вместе.  И вообще эти два месяца были самыми  лучшими  за всю службу. Из десятков химических батальонов окргуга были присланы выпускники вузов и сержанты. Вроде и нагрузки были нелегкими, но все делалось в охотку, потому что тебя окружали приятные сердцу и уму парни. Сколько интересных рассказов и анекдотов мы выслушали только от одного сержанта Вибы. Он был по национальности то ли молдаванином, то ли румыном, но характером – настоящий русский Василий Теркин. Как перекур, все вокруг него. Один анекдот, второй, третий. Насмеемся больше некуда. И вроде иссяк источник, но мы просим – давай еще. Ну, ладно, слушайте:

– Идет караван по пустыне. Прошел первый верблюд и шлеп кучу навоза. Второй верблюд и снова шлеп кучу навоза. Третий верблюд – тоже кучу навоза, четвертый, – голос Вибы медленно затихает, словно его обладателя сморил сон.

Все ждут продолжения, а рассказчик молчит, будто действительно заснул. И кто-то не выдерживает:

– А в чем соль, Виба?

Ответ моментален:

– Соли нет, зато гавна до хрена.

В середине ноября занятия на курсах завершились, а через несколько дней Лях отправился домой. Провожали его старлей Михайлов и я. Поезд Москва-Брест останавливался в Крупках на пять минут. Все вроде обговорено, адреса записаны. Если я получу отпуск, то буду лететь в Ташкент из Минска, значит, обязательно повидаюсь с Семеном. Так что до скорой встречи, друг!

Так оно все и получилось. Через два месяца я получил отпуск, и мы встретились в Минске, и полторы суток провели вместе. И он был до того гражданский, что не верилось, что еще недавно на нем было армейское «хебе», перетянутое солдатским ремнем, и начищенные до блеска кирзовые сапоги.

Начало третьего года моей службы в армии ознаменовалось несколькими событиями. Мне присвоили звание младшего сержанта и назначили старшим группы строителей. Так что мое жалованье составляло уже 10 рублей 80 копеек. Также в среднем один раз в  месяц я публиковался в газете, и на почте меня знали как регулярного получателя переводов. Кроме этого мне присвоили первый класс химика-дегазатора, а это еще плюс пять рублей. Вообще-то этот синий значок с цифрой один, столь желанный для «дембилей»,  мне не должен был светить, поскольку второй класс я получил всего лишь полгода назад. А нужен был минимум год. Но, как говорится, бог располагает…

Как-то я с несколькими солдатами развозил картошку на зиму старшинам и офицерам. К нашему ротному отцу Нечипоренко заехали последним. Хотели спустить мешки прямо в подпол, но оказалось, что у нашего любимого старшины такого хранилища нет. Я решил устранить это безобразие и на другой день послал солдат выкопать яму под кухонным полом. Сам выложил кирпичную коробку во весь рост, а плотники соорудили полки, лестницу, крышку. Слух об этом немедленно распространился по части, и пришлось «погребать» то одному, то другому офицеру.  Дошла очередь и до подполковника Киреева, который значился командиром резервного химполка, чьи склады НЗ были на попечении нашего батальона. И он же был председателем комиссии, которая принимала экзамены, присваивая классность и выдавая значки военного специалиста.

– Ким, я слышал, ты всем тут погреба строишь, – поймал он меня в штабе. – Мне  тоже погреб не помешал бы.

– А мне не помешал бы  значок первого класса..

– Вот и договорились.

Третий год в армии я встретил сержантом, временно исполняющим должность командира сборного хозяйственного взвода, специалистом первого класса, отличником боевой и политической подготовки, слушателем заочной школы военкоров при окружной газете «Во славу Родины». Эдакий бравый солдат на свою голову. Почему на свою голову? Да потому что в январе 1968 года вышел указ об уменьшении срока службы в армии – с трех лет до двух. А поскольку переход осуществлялся поэтапно, то одной половине моего призыва 1965 года предстояло уйти в запас весной, а другой – осенью. По идее, конечно, должны отправить домой в первую очередь лучших солдат, ибо они заслужили это. Но тогда останутся одни разгильдяи, а этого кто допустит? Вот и получалось, что с таким трудом наработанный в армии положительный ресурс, оборачивался против меня. Мне уже шепнули слова командира, что кто-кто, а Ким уйдет в запас, только достроив столовую, это, мол, его  «дембильский  объект».

И я смирился с этим, против лома, как говорится, нет приема. Что переживать, когда еще до весеннего дембиля времени навалом, и еще неизвестно, как все повернется. Надо жить и торопить время. А торопили время кто как мог. Самая расхожая поговорка – солдат спит, служба идет. Но на последнем году армии не до сна, поскольку организм настолько привыкает к распорядку, что больше восьми часов давить подушку не получается. Засыпаешь, правда, мгновенно, но утром без десяти семь  глаза открываются сами.

А тут еще старшина повадился таскать меня на рыбалку – будит меня в пять часов, и мы идем на речку, что течет буквально в двух шагах от казармы. Там такие рыбные места, что генералы с Борисова приезжали отводить душу. Кстати, тогда же впервые довелось увидеть рыбную ловлю нахлыстом.

У нас же со старшиной снасть простая – обычная палка с самодельными кольцами и старой инерционной катушкой. Я беру конец лески с запасом и перехожу по мосту на другой берег. Леска свисает над водой, а посередине привязан поводок с крючком. Этот голый крючок волею наших рук порхает над течением реки, словно бабочка, которая хочет напиться. То задевает воду, то отскакивает. Старшина знаками показывает мне отпустить леску или подтянуть, передвинуться вправо или влево. Нервы от ожидания напряжены до отказа, но все равно каждый раз бросок рыбы из воды ахово-неожиданен.

Вываживает, разумеется, старшина. За утро мы обычно берем не меньше трех голавлей, каждая весом до полутора килограммов. Иногда попадаются особи больших размеров. Несколько раз старшина приглашал меня на ужин – жареный жирный  голавль это тебе не постный соленый хек, которого отмачивают почти сутки.

Срок службы торопил, кто как мог. Одно время было поветрие – из кусочков пластмассы клеить браслеты для часов. Благо дихлорэтан, который использовался как клей,  у нас хранился на складе бочками. Исчез смысл покупать мыльницы, футляры для зубных щеток – все это исчезало из тумбочек на другой день, пополняя запасы сырья умельцев. Я тоже пробовал что-то слепить, но у меня не хватало  терпения. А  были такие мастера, на чьи изделия было любо-дорого смотреть.

Кое-кто скрашивал свою службу всякими приключениями на свою задницу. Был такой рядовой Бочаров:  на свое скудное солдатское жалованье он каждый раз покупал две склянки огуречного лосьона. Уж как его ни стыдили офицеры, он продолжал свое. Видимо, то блаженное мгновение после принятия  алкоголя было для него  дороже всего.

Говорят, кроме «лосьонщиков» есть еще «гуталинщики», ну те, кто  употребляет гуталин, который вроде тоже замешан на спирту. Врать не буду, сам не видел, но слышал, что им густо намазывают толстый ломоть хлеба. Спирт просачивается, верх срезают, а низ съедают.

Время от времени зачитывают приказы по армии, где перечисляются, какие были ЧП, которые, как правило, происходят после принятия алкоголя. Осенью, когда в радиаторы машин заливают антифриз,  всех строго-настрого предупреждают о том, что его употребление смертельно опасно. И все равно такие случаи не редкость. Однажды и наша часть отчудила свое и была упомянута  в сводке ЧП.

Осенью какой-то процент водителей отправляли  на целину помочь с уборкой урожая. И вот рядовой  Савелов привез с Казахстана некую траву, из которой можно заварить кейфовый отвар.  Пробу снимали всем кухонным нарядом, включая поваров, конюха, хлебореза, всего человек пятнадцать. Варили траву в котле, пили кружками. После первой круговой на дне оставалось немного, и Морозов со словами – русские пьют до конца – доказал это, влив в себя остатки.

Ночью у них начались галлюцинации. Один  собрался в туалет, но не мог перешагнуть через порог. Другой залез под кровать, словно кто-то преследовал его. Хлеборез Чанов, сидя на койке, воображал,  что занят обычным делом – резал, взвешивал и говорил заплетающим языком: «Двенадцать порций, разведка, забирай». Словом, каждый кейфовал, как мог. Хуже всего пришлось  Морозову, которого душил  невидимый враг, заставляя хрипеть и рвать ногтями  шею.

Дневальный, первогодок, ошалев от неожиданности, не нашел лучшего, как включить свет и крикнуть: «Тревога!». Пока разобрались, что к чему, вызвали врача и увезли придурков, прошло часа три.   Многие не выспались, но все были возбуждены, словно сами напились этого отвара. Как нам разъяснил потом в своей лекции военврач,  растение это называется – дурман обыкновенный. Другие названия были не менее пугающими – дурнопьян, пьяные огурцы, бодяк, дур–зелье, колючки, корольки, одурь трава. Используется в медицине, в частности, при лечении астмы, являясь составной частью препарата под названием «астмотол». Несколько капель отвара из этой травы уже вызывали расширение зрачков и придавали нежный блеск глазам, отчего им часто пользовались провинциальные барышни, собираясь на бал. А ребята пили из кружек, от чего, о ужас,  зрачки чуть не повылазили из орбит.  Случай этот попал в сводку приказов по БВО и зачитывался во всех частях и соединениях. А к его участникам намертво приклеилась кличка «астмотольщик».

 В ежегодном осеннем приказе министра обороны о новом призыве, которого так ждут все солдаты, четко указано, чтобы увольнение в запас в свою очередь было совершено до конца текущего года. И очень надо досадить командиру части, чтобы он продержал «старика» до 31 декабря. У нас в части нашелся такой старослужащий. Его фамилия была Захаров, национальность – хантымансиец. Он тоже, как и я, был в части  единственным представителем своего этноса. Службу хантымансиец торопил своеобразно – дважды становился сержантом и дважды делал так, чтобы его разжаловали.  Причина разжалования была проста – безудержное принятие алкоголя. Знатоки говорили,  что в крови некоторых представителей северных народов нет (или наоборот есть) вещества, которые расщепляют (или не расщепляют) этиловый спирт. Отсюда немерянное употребление алкоголя, что ведет, естественно,  к неумеренным поступкам. Последнее его «творение” состояло в том, что в поселковом доме культуры он, ясное дело, в нетрезвом состоянии, решил исполнить «танец шамана», предварительно разогнав музыкантов. Но на его беду,  на  танцах была приехавшая на каникулы дочь-студентка нашего командира части. Она попыталась урезонить знакомого сержанта, но не тут-то было. Громко рыча и стуча в барабан, он стал гоняться за ней по всему залу, пока кто-то не поставил ему подножку. Упавшего Захарова стали бить. Пожалуй, все местные парни городского поселка Крупки, бывшие в ДК, приложились к хантымансийцу. Две недели на него нельзя было смотреть без содрогания и, наверное, поэтому командир части упрятал его на «губу» и выпустил 31 декабря в 23.00 и то лишь затем, чтобы под конвоем отвезти  на станцию и посадить на курьерский поезд Брест-Москва. Через месяц в часть пришло письмо от Захарова,  что он в поезде «случайно» потерял документы и слезно молил выслать дубликат. Это письмо командир части велел зачитать на разводе всему батальону, и все смеялись после слов «случайно».

Кажется, Суворов говорил, тот не солдат, кто не сидел на гауптвахте. Я сидел, опять же за свой острый язычок. Дело было так. Сдавали кровь. Донорство, разумеется, дело добровольное, особенно, в армии,  когда обещают булочку со стаканом молока и отдых до следующего утра. А это, сами понимаете, для солдата вещи существенные.

Сдали кровь, пообедали и с  чистой совестью донора легли отдыхать. Но тут пришел командир взвода и скомандовал подъем. И погнал нас, недовольно ропщущих, куда-то мимо штаба. И тут как раз навстречу военврач. Все таким хором начали упрекать его, что он  растерялся. Мой насмешливый выкрик – ну, кто еще хочет сдавать кровь? – оказался для него спасительным.  Он тут же скомандовал:

– Смирно! Рядовой Ким выйти из строя! За панику и трусость  объявляю вам трое суток ареста.

Не знаю, имел он, военврач, право на такое наказание, но вечером меня отвели на «губу». И там я на своей шкуре испытал,  что бывает зимой, когда в штукатурный раствор для внутренней отделки кладут много цемента. Помните, я говорил, что заметил это во время ремонта караульного домика, а «губа» находилась именно в нем, но не настоял на своем.  Влага, а она всегда сопровождает человека, который на 80 процентов состоит из воды,  вместо того, чтобы абсорбироваться стеной, устремляется к окошку и замерзает. Так и случилось – под оконной рамой образовалась огромная наледь льда, что отнюдь не улучшала и без того суровые условия «губы». Особенно было холодно ночью, ведь спали на деревянных нарах без одеял. Была только шинель, половина которой стелилась, а другой укрывалась. Как? О, это целое искусство! Первым делом расстегиваешь хлястик. Воротник зажимаешь в руке, одну полу наступаешь ногой, обмотанной портянкой, а другой полой запахиваешься и медленно оборачиваешь себя этим ворсистым  солдатским одеянием. Затем медленно ложишься и  прижимаешься к спине соседу. Везет, если ты в середке, тогда кто-то прижимается к тебе. Поскольку все время лежать на одном боку нелегко, через определенные промежутки времени следует команда: «Поворачиваемся!».  И так до утра, и так три ночи.  А теперь представьте, каково было Захарову в течении тридцати трех суток? Хотя, он же хантымансиец, ему не привыкать к северным условиям.

Впрочем, о чем это я? С рассказами об армии всегда так, начнешь об одном, а потом понесет тебя черт знает куда. Речь шла о том, как торопить срок службы. Главное, смириться тем, что три года или два с половиной – разницы большой нет. Быстро ли, медленно ли, но все равно они  пройдут. Поэтому лучше всего заняться делом – не успел что-то сделать, глядишь, сутки, недели пролетели как один миг. Так что я смирился с тем, что мне придется отутюжить все три года. Даже подумывал, не податься ли мне в Львовское высшее военно-политическое училище, где имелся единственный в Союзе факультет военной журналистики.  Но офицерская жизнь меня не прельщала. Можно было сделать, как сержант Пупышев, который поехал в Саратовское ВУ химзащиты, и намеренно провалил экзамены.  Дорого ему обошлась поездка, тем более, когда узнали, что никакого родственника в чине  генерал-лейтенанта у него нет. Разжаловали, через день ставили в караул и никаких увольнений. Не стоит, думаю я, повторять его историю. Разве мне плохо служится? По утрам рыбачу со старшиной, после завтрака расставляю людей и говорю заму, что иду в штаб. В штабе покручусь 10-15 минут,  и возвращаюсь, якобы, на объект. А сам ныряю в березовую рощу, где у меня  устроен шалаш. И там коротаю время до обеда или за учебником, или просто за хорошей книгой. Не каждый день, конечно, так фартит, но частенько.

Речь на активе армии. Если завтра война.  Прощай, химбат!

В тот майский день меня на объекте перехватил  майор Светлов, замполит, по прозвищу Каша. Любил спрашивать у солдат – ну  как сегодня каша?  Прозвище не самое обидное, но, согласитесь, только не для офицера. А если слог  «ша» заменить на «ка»? Русский язык он такой, прилипнет слово – наждаком не отдерешь. С другой стороны, в замполите было нечто от каши-размазни:  лицо пухлое, голос увещевательный, походка мелкая. Каша и есть.

Принесло его на объект часов в одиннадцать, я как раз собрался нырнуть в заветный  схрон.

–  Сержант Ким, вчера комсорг тебе говорил насчет сегодняшнего актива армии?

– Так точно, товарищ майор, – уже отвечая, я вспомнил, что такое дело было.

– И что ты выступаешь на активе. Готово выступление?

– В черновике, товарищ майор.

– Перепишешь и покажешь. А тебе, кстати, уже пора собираться. Автобус подадим в 13.00.

Пока нашел каптерщика, чтобы взять в каптерке свой мундир, пока переоделся, пока надраил сапоги и пообедал, как раз и подоспело время отъезда. Все время  думал, о чем  говорить.  Решил  в автобусе додумать.

Выехали впятером – два офицера и три солдата. Собрание актива армии  было посвящено  50-летию комсомола. Замполит снова попросил текст выступления, и  мне опять пришлось сослаться на черновик.

В автобусе я минут десять героически пытался что-то сочинить, но монотонная езда убаюкала меня. Очнулся  от толчка: приехали!

Большой зал гудел и пестрел разноцветными погонами, пуговицами, значками. Всюду молодые лица, волосы всевозможных оттенков. На сцене, как водится красный стол президиума и ряд стульев. Пока нашли место и устроились, слышу, как выкликают мою фамилию. Боже мой, неужели выступать? Но это, оказывается, зачитывали кандидатов в члены президиума. Пока выбирался из дальних рядов,  лишь одно место осталось свободным – за красным столом, где уже восседал высший комсостав армии. Мой стул находился с краю. Справа в двух шагах трибуна, с которой мне скоро выступать, слева на расстоянии локтя грузный генерал, по-отечески махнувший мне рукой – садись сюда, сынок.

Усевшись, я глянул в зал и обомлел: тысячи лиц были обращены ко мне. Только в ужасном сне могло предвидеться эта сцена  – надо выступить на многолюдном собрании, а не знаешь, о чем говорить.  Тем временем председатель, согласовав рабочие моменты, предоставил слово докладчику, который просил сорок минут. Это хорошо. Соседу-генералу передали список выступающих в прении:  моя фамилия значилась вторым. Это плохо.

На  трибуне полковник с толстым текстом доклада: микрофон  гулко разносил  четкий голос, повествующий о славном пути комсомола. А я тем временем написал на листке бумаги: «Товарищи!» и начал рисовать чертиков.

До перерыва я успел нарисовать пять чертиков. В курилке меня разыскали делегаты с понтонно-мостостроительного батальона – Аманшин и Зубков. Оба стали сержантами, настоящими строевиками. Увидели меня в президиуме и очень обрадовались. Пока вспомнили то, рассказали про се, и перерыв кончился. Некий лейтенант с ракетной части оседлал трибуну и стал живо читать свое выступление. А потом настала моя очередь.

Я много раз рассказывал об этом своем выступлении. Как понес к трибуне листок с чертиками, и генерал еще  удивленно сдвинул свои густые брови. Как   налил из графина воду и выпил. А потом стал говорить. Целых десять минут!  О чем? Вот этого, убей меня, не помню. Помню только, что приводил слова Ленина – «учиться военному делу настоящим образом», а закончил выступление заверением, что если завтра война, мы не посрамим чести наших отцов и дедов, отстоявшие в годы гражданской и отечественной войн свою родину. А вот содержание между концовкой и ленинской цитатой выпало. Я так думаю, что речь шла о том, с какими романтическими чувствами я призывался на службу, как переживал, когда столкнулся с реальностью, какая это была и есть школа жизни – армия,  и что нужно сделать, чтобы отношения между солдатами были по-человечески товарищескими. Сейчас, с высоты времени мне не стоит труда сочинить эту речь, но при всех литературных достоинствах она будет далека от того выступления. Как не купить уже леденцов детства, так и сейчас я не смогу воспроизвести ту искренность, тот запал чувств и души прекрасные порывы, что свойственны только в молодости.

А вот дальнейшие события того собрания ярко сохранились в памяти. Вот я сажусь на место под дружные аплодисменты зала, и сосед-генерал по-отечески хлопает по плечу. После меня выступают другие: командующий армии обрывает то одного, то другого офицера, прося привести конкретные примеры. И выступающие, вытирая пот, да-да-кали в ответ  и снова строчили по написанному. А в самом конце выступил сам командующий армией  генерал-лейтенант Харитонов, Герой Советского Союза.  Начал он так:

– Вы заметили, как умно говорил, сержант Ким, – он обернулся ко мне, и весь зал своим взглядом заставил меня  съежиться и замереть. Если это есть признание, то, видно, нелегко будет к нему  привыкнуть.

В конце своей не бумажной и потому интересной речи командующий еще раз обратил на меня внимание:

– Как вы знаете, благодаря заботе партии и правительства, вооруженные силы СССР переходят на двухгодичный срок службы. Впервые мы будем увольнять в запас весной и, конечно, в первую очередь лучших солдат, отличников боевой и политической подготовки. Таких, как сержант Ким.

Мы ехали в родную часть, и замполит, улыбаясь, сказал:

– Поздравляю  тебя, Ким! Домой едешь.

– Как так? – мое удивление не было деланным, ибо так круто моя жизнь еще не менялась.

– Разве не слышал, что сказал командующий? Его слова равносильны приказу.

25 мая 1968 года наш батальон был выстроен на плацу по случаю первого весеннего увольнения в запас сержантов В. Семенова и В. Кима. Василий Семенов, командир отделения взвода химической и радиационной  разведки, был мастером спорта по армейскому двоеборью: зимой –  лыжная гонка на 20 км и стрельба, летом – кросс на 20 км и стрельба. Он появлялся в части лишь весной и осенью, а все остальное время проводил на сборах и соревнованиях, защищая спортивную честь батальона. Что ж, он заслужил уволиться в запас в числе первых. А свою заслугу я вижу в том, что никогда не считал годы службы потерянными. Наоборот, армия дала мне так много хорошего, что я всегда вспоминаю о ней  с теплом и нежностью.

В честь Семенова и меня вынесли   знамя части, которое обычно стояло в застекленной нише второго этажа и круглосуточно охранялось  часовым. Это пост номер один, стоять на нем почетно, но и трудно, особенно, днем. Впрочем, что в армии  было легко? И потому сладостнее сознавать, что ты с честью выполнил свой долг перед родиной.

Мы, склонив колено, целовали знамя части. А вечером специальный «дембильский» эшелон «Брест-Ташкент» увозил нас домой.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »