Моисей Ким. Повесть о себе

Дорогие друзья! Подготовил к публикации главы из книги Моисея Ирбемовича Кима “Культурный чиновник” – “Повесть о себе” – увлекательный рассказ искреннего человека, мудрого наставника.

Обложка книги "Культурный чиновник"

Обложка книги “Культурный чиновник”

Моисей Ирбемович Ким

Моисей Ирбемович Ким

Моисей Ким. Повесть о себе

Когда умирает тигр — остается шкура, когда умирает человек — остается его имя.

Сохранить доброе имя и не потерять лицо — главное в жизни человека. Это очень азиатский (корейский) подход

МОЯ МАЛАЯ РОДИНА. УЗБЕКИСТАН

Глава 1

Я родился 20 декабря 1945 года в колхозе имени Ленина Средне-Чирчикского района Ташкентской области Узбекской ССР в семье учителя. Семья наша жила в половине вполне добротного дома (вторая часть дома с противоположной стороны уже была соседской), хотя состояла всего лишь из двух комнат. В первой комнате одновременно маленькая прихожая и корейская земляная печь с ондоль (гудури), то есть отапливаемое системой дымоходов помещение. От прихожей влево можно было войти во вторую комнату. Она была размером больше, но там никакого отопления не было, зимой днем заносили в специальных емкостях угли. Все равно было холодно, спасало то, что зима была короткой. Маленькие дети постоянно были в теплой комнате (Римма и Дончер), а взрослые дети — в холодной. Мои старшие сестра Галя, брат Борис и я жили в большой комнате (правда, я всего года полтора).

В поселении, где я родился, помимо корейцев узбекские семьи тоже были, несколько русских (фамилию Монетиных помню — в моем классе училась девочка с такой фамилией) и одна еврейская. Поэтому в раннем детстве мне казалось, что мы, корейцы, всегда жили на этих землях и все вокруг меня родное, корейское. Правда, удивлялся тому, что страну называют Узбекистан, а учеба будет проходить в русской школе, вернее, обучение будет на русском языке, хотя русских встречалось совсем мало. Это потом мне стало понятно, что русских больше всего в Советском Союзе, куда и входит Узбекистан.

Моего отца звали Ким Ир Бем (по-корейски Ир Бем — главный или первый тигр). Он родился в 1905 году еще в Корее, в северной части Корейского полуострова. Уже в 9-летнем возрасте он оказался на территории России, на Дальнем Востоке. Позже отец часто рассказывал мне об озере Ханка и поселке Камень-Рыболов, рядом с этими местами, видимо, проходило его детство. По озеру зимой люди ездили за покупками в Китай и Корею — озеро граничило с тремя государствами: Советским Союзом, Китаем и Кореей.

В 1924 году отец получил гражданство России. Он окончил педагогическое училище (на корейском языке) и работал учителем начальных классов по математике. В то время в многочисленных школах детей корейцев учили в подавляющем большинстве на корейском языке. Грамотность среди корейских детей была намного выше, чем в других школах. После насильственного выселения корейцев из Дальнего Востока в Среднюю Азию и Казахстан осенью 1937 года отец не мог продолжать учительствовать из-за того, что вскоре обучение на национальных языках было прекращено, все обучение стали вести только на русском языке. Однако, сколько я помню, все знакомые и близкие всегда обращались к нему «сенсяним» — то есть учитель. Сенсяним с корейского переводится также и как «господин», «уважаемый человек». Отец учил и воспитывал нас как бы ненароком, часто прибегая к притчам, примерам из истории государств, судеб правителей, известных людей, подчеркивал народную мудрость, особенности корейской души. Каждую область знаний преподносил интересно, образно, приводя какие-то врезающиеся в память события или явления. Слов про патриотизм, про любовь к стране (странам), откуда твои корни, где живешь, напрямую никогда не произносил, но связь каждой личности и государства, какими бы жесткими эти отношения ни были, всегда подчеркивал. Также находил слова, примеры и образы, которые характеризовали корейцев, их особую ментальность, положительное и отрицательное, светлое и темное, судьбу и чаяния. Нередко говорил с юмором, состраданием, а то и с сарказмом. Наши поступки, мировоззренческие познания, некоторые взгляды, общепринятые в славянской среде, не воспринимал и с горечью говорил: «Вы, к сожалению, стали эрмаудя, то есть «не русские и не корейцы». И поэтому он просил четко различать, как правильно поступать по-русски, а что верно по-корейски. И много простых житейских правил втолковал: «Тебя во многом воспринимают до сих пор как пришлого, не местного, бывшего инородца. Любые твои достижения в учебе, работе, творчестве, будь то игра на инструменте, нарисованная картина, исполненная песня, стихотворение, танец, спортивное выступление, выполненные на общем уровне, особо замечены не будут. Однако, если же ты будешь выделяться высоким качеством сделанного на порядок, «на голову выше», «несравненно лучше», тогда на твой внешний вид никто уже не обратит внимания, все забудут об этом, а запомнят, как и чем выделяешься среди других. Только тогда ты что-то стоишь…»

Мать Хе Ен Хи была очень доброй, внимательной, можно сказать, хрупкой физически, но ради детей была готова на любую жертву. Своих детей она растила, поддерживала, любила сообразно особенностям характера каждого, чутко понимая свое влияние на складывающуюся личность. Я у нее был «средин» и немного «хидр», что, вероятно, означало «без ярких данных, но чуточку склонным к каким-то хитростям». А «средин» — это то ли средний ребенок (я был третьим по возрасту и вторым сыном), то ли средний по способностям, а может, таким образом она оберегала меня от сглаза?

Малышом, по рассказам, я был вроде красивым. Мама родила и вырастила 8 детей, еще два ребенка умерли в раннем возрасте. Она всегда трудилась, помогала отцу в поле и вела большое домашнее хозяйство. Даже суровый отец признавал бесконечность и бесценность ее домашнего труда, который должным образом не оценивается в государстве.

Ясно помню, как однажды летним днем мы немного раньше обычного вернулись домой с рисового поля на нашей повозке, запряженной ишаком. Едва прибыли домой, сказали, что родился мой братишка Дончер (28 июля 1956 г.). Несмотря на слабость здоровья, мама всегда стремилась быть бодрой, оптимистичной и жизнерадостной. Она была мастерицей на все руки, умела прекрасно готовить разнообразную пищу, шила руками и на машинке и, думается, имела хороший художественный вкус.

Каждый из нас, детей, не выходил из дома в школу без горячего завтрака. Жареная камбала с хлебом, реже с рисом или просом, поджаренные корейские хлебцы (мы называли их букуми), хлеб со сливочным маслом или маргарином, неизменный димчи — их вкуса никогда не забыть. Масло сливочное или маргарин хранили кусочками, плавающими в холодной воде в эмалированной кастрюльке, ведь холодильников тогда не было. Из лакомств были сероватые конфеты-подушечки и корейские ириски (еси). Кашу рисовую делали в казанках, и частенько мы ели прилипший ко дну рис (гамачи). В чуть подгорелый гамачи наливали кипяток — получался отличный отвар, который мы с удовольствием пили, как своего рода чай. Дяй (соевая паста), гандяй, дире (соевый соус) мама делала искусно. Димчи, кимчи (корейская квашеная капуста), разные панчаны (закуски) также были отменными. При скудных продуктах мама умела всегда разнообразить блюда, будь то кукси (корейская лапша), ттиге (густой суп) с тыквой, грибами, редькой, плов или еще что-то другое. Плов мог быть с корейским уклоном — вместо моркови корейская редька, мясо, заранее проперченное слегка и промаринованное специями, а то и вовсе без мяса (лучок, поджаренный на хлопковом масле с листочками разных трав, и т.п.), но получалось очень вкусно.

Хрупкая, миловидная, общительная, жизнерадостная, порой веселая — мама контрастировала с отцом.

Отец был человеком серьезным, представительным, умным, знающим цену себе, своим знаниям и опыту жизни. Несомненно, обладал всяческими талантами, сильным характером и волей. Отец много курил, помню, даже выращивали в огороде табак (такие пахучие липкие листья я сдирал со стеблей, когда помогал убирать). Но вот отец решил бросить курить и действительно сумел избавиться от этой вредной привычки, хотя даже несколькими годами позже иногда что-то озабоченно искал, потом, хлопнув ладонью по лбу, произносил: «Да я ведь давно бросил курить!» Русским языком он владел слабо, хотя понимал практически все. Любил музыку, песни — вне зависимости от их национального происхождения. Постоянно читал книги, журналы, газеты на корейском языке. Любил рассказывать из прочитанного — мы же не знали корейскую грамоту! Читал иногда нараспев, декламировал стихи, театральные диалоги, пел корейские песни. Писал сам стихи, знал и китайские иероглифы, все обычаи и обряды корейские, геомантию, нумерологию. Точно владел харакси (знание судьбы человека по знакам восточного календаря). Множество старинных знаний о климате, что-то о феншуе, людских характерах, приметах, лунных посевных календарях, благополучных днях и много чего еще. Как я теперь жалею, что не упросил его поделиться хоть малой толикой тех разнообразных знаний, которыми он обладал! Значимые народные, календарные корейские праздники, асянди (годовщина ребенка), свадьба по-корейски, хангаб (60-летний юбилей), похороны — все обряды, порядок проведения этих многосложных церемоний он знал превосходно. Как только возникала необходимость в таких консультациях, люди тотчас же присылали за ним машину и просили помочь. Отец всем помогал своими знаниями до глубокой старости, а прожил он без малого 90 лет.

В нашем огороде в Узбекистане росло многое из того, что произрастает и в Корее: яблоки, сливы, груши, помидоры («бычье сердце»), огурцы, соевые и мелкие бобы (нокти), фасоль разных сортов. Даже пряности (кя), сладкая кукуруза, корейская капуста (бячя), редька (муки), тыква (хобаги), многие виды зелени. Через огород проходил арык (небольшая канава с водой). Без орошения в Узбекистане от огорода толк малый. Перед окном были высажены китайская роза и мугунхва (гибискус), которые красиво, ярко и долго цвели. Все в подобном виде повторилось и на Северном Кавказе, куда мы переехали, только мугунхва появилась там лишь лет через 10, видимо, не всегда и не сразу прививается этот кустарник-цветок в иной климатической зоне. Слышал о редких случаях взращивания мугунхвы даже в Подмосковье, например, Хо Дин-сенсяним (видный общественный деятель, правозащитник, ученый) говорил, что у них на даче в Московской области прижился. Я тоже делал такую попытку, и не раз. И все-таки есть надежда, что приживется мугунхва у меня на даче в районе Орудьева (на севере Подмосковья) и в поселке Берсеневка, близ Зеленограда, у младшего брата Бончира.

Только по истечении многих лет я задумался: ведь любые символы, знаки, растения, старинные предметы домашнего обихода имеют связь с исторической родиной — Кореей. Таким образом, события прошлого, знания, культура, менталитет, животный и растительный мир, еда, одежда, обычаи имеют громадное значение для этнического самочувствия каждого корейца. Недаром древние китайцы говорили, что знаки и символы правят миром, а не слово и закон.

Из живности у нас в Узбекистане в разное время были ослица, свиньи, козы, овцы, собаки, кролики. Однажды, проснувшись рано утром, я поразился, увидев осленка на слабых ножках. Однако он уже мирно стоял возле своей мамы. Удивительно, я только вчера вечером обратил внимание на пузатую ослицу, а утром возле нее уже топчется маленький ослик. Чудеса, да и только!

ШКОЛЬНАЯ ПОРА

Глава 2

Узбекистан, 1953 год. Для меня наступила школьная пора. В колхозной школе было всего три комнаты для школьников 1-2-х классов (четвертая комната была для учителей). А с третьего класса уже приходилось ходить за несколько километров в соседнее селение, где находилась средняя школа. В моем классе учились почти одни корейцы, больше половины носили фамилию Ким. Иногда не только фамилии, но и имена были одинаковые. Тогда писали Ким Галина I и Ким Галина II, а после Ким Маруси значился я, Ким Мося. Однажды во время переклички после Ким Маруси назвали Ким Люся, я машинально сказал: «Я!» Это была моя первая кличка — Люся.

С четвертого класса учили факультативно корейский язык. Я едва ознакомился с корейской азбукой и успел выучить всего несколько слов по-корейски до своего переезда на Северный Кавказ, где уже никакого корейского языка в школе не было.

Где-то до 14-15 лет я учился неважно, не проявлял прилежности и усердия. Ведь дети в нашей семье все делали сами, только изредка старшие помогали младшим готовить уроки. Родители вовсе не вмешивались. Только в старших классах отец изредка вел беседы на философские, гражданские и мировоззренческие темы. У него было помимо корейско-русских словарей несколько разных энциклопедий. Бывало задает мне вопрос, например: что такое экономика? Я отвечаю правильно и называю 2-3 значения этого понятия. Я же тоже часто заглядывал в эти энциклопедии. Похвалы явной мы, дети, не слышали, но по некоторым интонациям, чуть смягченному выражению лица можно было прочитать одобрение и признание. Это окрыляло. В основном каждый справлялся с учебой вполне самостоятельно. Как- то совсем не любил я математику, алгебру, физику, геометрию-тригонометрию, то есть точные, технические дисциплины. Зато обожал историю, географию, обществоведение, русский язык и литературу. Поэтому по техническим дисциплинам у меня преобладали тройки, а вот по гуманитарным предметам — сплошные пятерки.

В марте 1957 года наша семья переехала на Северный Кавказ, в Кабардино-Балкарию, Майский район, село Ново-Ивановка. Климат здесь действительно отличный, земля плодородная, люди интересные. По центральной улице Ленина шагаешь к школе и видишь (как будто в конце села) серебристый красавец — двуглавый Эльбрус! Почему приехали именно сюда? Потому что несколько лет до этого врачи рекомендовали моему отцу поправлять здоровье на Кавказских Минеральных Водах. Туда он ездил на лечение, а именно в Ессентуки. Это было время возвращения в родные места репрессированных Сталиным балкарцев, карачаевцев, чеченцев, ингушей, калмыков и других народов Северного Кавказа. В Узбекистане их соседями были также и корейцы.

Как-то помню в сельском клубе на тему патриотизма, любви к Отчизне выступал наш учитель литературы Бондарь Семен Ильич и зачитывал отрывки из школьных сочинений. Зачитав сильно понравившийся ему абзац, а до этого эпиграф к сочинению, спросил у зала, кто же мог так здорово написать. Назвали нескольких известных отличников. «Вы не угадали, — сказал учитель. — Это сочинение нерусского по происхождению молодого человека, Моисея Кима, который очень глубоко чувствует русскую душу и разделяет наше представление о справедливости и благородных целях, свойственных истинному русскому человеку». Я до сих пор помню взятый к этому сочинению эпиграф — цитату из высказываний всесоюзного старосты Михаила Калинина: «Мы, большевики, народ не захватнический, но своими идеями хотим завоевать весь мир!» Сочинения по литературе я писал с удовольствием, сверстники часто просили заранее дать посмотреть для образца домашние сочинения. Не был я никогда жадиной, только вот частенько мои сочинения пропадали насовсем. Приходилось писать их заново, но тогда я брал уже другую тему, благо в то время учителя задавали сочинения и на свободную тему.

Потом в институте нечто подобное случалось уже с рефератами, всяческими аннотациями, отзывами, заключениями на разбор тех или иных произведений или тем. В школе у меня было прозвище «корреспондент», «сочинитель», а еще почему-то «адвокат» (правда, произносили «авдокат»). В институте — «профессор», а вот в армии — «бродячая энциклопедия». Комсомольцем стал рано, уже в 9-м классе был комсоргом. В армии секретарем комсомольской организации роты (членом комитета ВЛКСМ войсковой части), то есть «комсомольский бугор» — у меня даже маленький отдельный кабинет был. Радовался возможности познания нового, путешествиям, экскурсиям. Когда наша семья переезжала из Узбекистана на Кавказ, сначала поездом до Москвы, а оттуда до станции Прохладная (узловая станция на Северном Кавказе), впервые в мою детскую голову вошло понимание масштаба страны, расстояния, географии, климата, людей, хотя бы живущих всего-навсего вдоль железной дороги. Так в меня вошло понимание обширности того пространства, которое ты преодолеваешь (одни казахские степи чего стоят!), масштаба страны, которая называлась Советский Союз. Видимо, чтобы понять, в какой ты стране живешь, надо хотя бы один раз в жизни каждому гражданину проехать страну от запада до востока, от севера и до юга. Впоследствии мне довелось многократно пролетать, проезжать на поезде и даже проехать на автомобиле по просторам Отечества.

МЛАДЫЕ «ТРУДОВЫЕ ПОДВИГИ»

Глава 3

В Узбекистане многие дни и даже недели с начальных школьных лет работал на рисовом поле, убирал хлопок (даже ученики третьих классов собирали хлопок до 7 ноября), полол кенаф, потом на Северном Кавказе помимо риса и кукурузы (лук — само собой) собирал помидоры, бахчу, виноград, фрукты. К тому же я стал заметным активистом школьных ученических бригад, которые в то время развивались в стране. На республиканских слетах нам вручали солидные подарки. Все — от ранних всходов до получения полновесных початков кукурузы — делалось руками таких, как я: прополка, полив, подкормка удобрениями, опыление, уборка. А родителям (они брали подряд — гобонди) также мне приходилось помогать: в ранние годы на рисовом поле, позже вдобавок на луке и бахче.

Что такое прополка риса? Это означает работать по колено в воде (а когда ты еще мал ростом, то иногда и по самые-самые), находиться изо дня в день в согнутом состоянии. К концу дня пальцы неизбежно набухают, спина ноет. Без привычки и особой сноровки долго не выдержать. Немаловажная, а может быть, самая трудоемкая прополка составляет основную работу по выращиванию риса. Но много и побочных, не менее важных работ. Например, делать вручную чеки: трактор проходит и делает сплошные насыпи, но много и пропусков, которые приходится заполнять вручную. И здесь есть свои секреты. Мы, молодые, рвались делать все как можно быстрее, поднимали кетмень очень высоко, с усилием опускали его и кидали землю. А отец говорил: «Ты кетмень подними чуть выше вытянутой руки и опускай легким толчком, под тяжестью он сам легко войдет в почву. И так степенно работай, делая через каждый час-полтора пятиминутный перерыв». Размеренным методом действительно можно было работать изо дня в день и сделать очень много. Застал период, когда вручную скашивали рис (согнувшись, корейской коской, похожей на маленькую косу) и складывали крестцом в небольшие кучи для просушки и последующей молотьбы на комбайне. Обычный совхозный передовик с трактором, культиватором, грядками, помощниками-школьниками по прополке и уборке, оросительной машиной (дождевалкой) и другой механизацией получал обычный урожай, скажем, 7-10 тонн лука с одного гектара. Но корейцы получали раза 4-5 больше. Каким же образом корейцы добивались таких высоких урожаев? Лук севок-чернушку сеялкой сажают, словно пшеницу узкой ленточкой. Когда подрастает, кажется, что она посеяна, как трава. Только взошла — делянку несколько раз пропалывают маленькими тяпочками, сидя на корточках, на коленках, а то и на пятой точке. Если даже придавлен на время будет лук, он быстро поднимется. Поля делаются с чеками, и подобно рисовым полям с канавами. Через эту систему поливают водой с глубокой пропиткой земли, потом опять пропалывают, рыхлят. Лук зазеленел — пора прореживать. Перья лука собирают в пучки для продажи на рынке. Пропалывают лук 4-5 раз. Вдоль канавок сажают арбузы, реже дыни, другие овощи. К августу—сентябрю лук «садится» в головку — набирает силу, луковые перья постепенно увядают, засыхают, вся сила уходит в луковицу, а арбузные стебли тем временем заполнили полполя и там полно арбузов. Лук сушится, убирается с полей, остаются арбузные грядки, которые дают урожай до самых холодов в октябре—ноябре. Конечно, это кропотливый труд с огромной долей ручного труда, с участием всех членов семьи от мала до велика от зари до зари. На время ведения полевых работ корейцы строили землянки, шалаши или приспосабливали какие-либо строения под временное жилье. Землянки делали чаще всего из плетней (камыша), обмазанных глиной с соломой, и по всем правилам обогрева — ондоль (гудури), с дымоходами под полом, идущими от корейской печи. И такая жизнь продолжается с весны и до поздней осени, считай, почти полгода. Вот и весь секрет высоких урожаев! Конечно, такой адский труд приносил, как правило, положительный результат, но далеко не всегда.

Все-таки любое земледелие — дело рискованное. Могли возникать трудности в отношениях с арендодателями земли, с местными властями, случались и капризы климата. Многие обращали внимание, сколь высока урожайность, и подсчитывали высокие заработки корейцев, часто не беря во внимание того огромного труда и многих рисков. Были и завистники, и, как говорят китайцы, болезни красных глаз, которые немало вредили корейцам. Почти каждая семья из Средней Азии, Казахстана, позже из Северного Кавказа, Юга России и Украины вплоть до 1990-х годов была вовлечена в гобонди. А что такое гобонди? Это сугубо специфическая форма арендного (полулегального) бригадного подряда в сельхозпроизводстве, внедренного корейцами еще с 1940-х годов в Средней Азии и Казахстане. Основывалась она на принципах самоуправления, самоокупаемости и экономического результата. В условиях всеобщей регламентирующей советской экономики гобонди давала некие возможности экономической свободы, независимости и рыночной системы сельхозпроизводства. Корейцы показали, что напряженным и рационально организованным трудом (рыночный механизм экономической стимуляции) можно достичь впечатляющих достижений.

Даже дипломированные корейцы часто занимались гобонди, так как в материальном плане это давало шанс поправить семейные дела: купить дом, машину, дорогую мебель и предметы быта. Вплоть до горбачевской эпохи такое полулегальное предпринимательство вообще замалчивалось. Перестройка, напротив, возвысила рыночную систему хозяйствования — переход на самоокупаемость, самофинансирование, самоуправление. Учить корейцев не приходилось. Все эти принципы уже давно лежали в основе корейского гобонди с самого начала. В гобонди финансовый успех появлялся лишь после реализации урожая, но в случае неудачи приходилось терпеть и ждать следующего года. Впрочем, на риск корейцы шли всегда.

ПЕРВЫЕ СТУДЕНЧЕСКИЕ ДЕНЬКИ

Глава 4

В середине июля 1964 года после серии прополок риса и лука на делянке отца я вернулся домой. Как-то сразу обратил внимание, что мама сшила из белой ткани сумочку с ремешком. Она перебрасывалась через голову и укладывалась под мышкой. Вскоре эта сумочка удобно легла под мою белую майку. В сумочке красными десятирублевыми купюрами лежали 150 родительских рублей. Еще 50 рублей я заработал в ученической бригаде, которые уже мелкими купюрами запихнул просто в карман.

В то время, чтобы отправить своих детей учиться в крупный город, тем более в Москву или Ленинград, родители долго копили деньги. Как таковой зарплаты у колхозников практически не было. Деньги получали за внеплановую уборку хлопка, продавали то, что вырастили в огороде. Кто имел корову, продавали корову, а она после денежной реформы 1961 года как раз стоила порядка 200 рублей. Для поездки я собрал балетку (небольшой чемоданчик, тогда такие были в обиходе). Туда помимо учебников бросил пару рубашек, белье, зубной порошок (тогда зубная паста только-только появлялась), щетку, мыло, учебники. Вечером сел в плацкартный вагон поезда и поехал в Москву поступать на исторический факультет (в мыслях было пойти или в МГУ, или в Московский историко-архивный институт). Успел съездить только в Историко-архивный институт и вроде уже собирался туда подавать документы. Здесь на глаза попалось объявление, что преобразованный из Московского государственного библиотечного института Московский государственный институт культуры принимает документы. Ехать туда надо было до железнодорожной платформы Левобережная по Октябрьской железной дороге от Комсомольской площади (с Ленинградского вокзала) всего-то 20 минут. Решил из любопытства поехать. От платформы до института культуры совсем близко. Узкую дорожку окружали высоченные ели, сосны, далее впритык к зданиям института расположилась небольшая дубрава. Все чисто, свежо, нет и в помине многоэтажных домов, которые немного подавляли меня по прибытии в Москву. В этом лесочке я повстречал восточного вида студента, он оказался монголом, который учился здесь уже несколько лет. «Интересно ли здесь учиться?» — спросил я его. «Очень даже», — ответил он по-русски.

Одним словом, сдал я документы именно сюда. Тем более оказалось, что и бщежитие здесь дают, среди этой красотищи, рядом с институтом и каналом Москвы-реки. На вступительных экзаменах надо было написать сочинение, по которому ставили две оценки: за литературу и за русский язык, то есть за содержание и грамотность. Вторым экзаменационным предметом был опять-таки русский язык — устно и один вопрос по литературе, а третьим — мой любимый предмет история. Набрал я 19 баллов из 20 (все-таки в стилистике и знаках препинания допустил незначительные огрехи, потому за грамотность получил четверку). Конкурс среди поступавших был большой, поэтому мне сказали, что результаты пришлют письменно через 10 дней. Что ж, поехал тогда домой. И действительно, 28 августа 1964 года пришло уведомление, что я поступил. С внутренним ликованием я отбыл в Москву.

Началась студенческая жизнь. Лекции, практические занятия, экскурсии по литературным и культурным местам Москвы… Было настолько увлекательно, что я вступил в Клуб любителей истории (КЛИО). Мы посетили с клубом некоторые памятные исторические места. Студенты народ малообеспеченный, но побывать им везде хочется. Иногда в складчину мы ходили даже в рестораны. Больше всего запомнился «Славянский базар», куда любила приходить московская интеллигенция. На здании висела мемориальная доска, сообщавшая о том, что здесь в 1897 году состоялась знаменитая встреча Станиславского и Немировича-Данченко, которая привела к созданию нового театра — МХАТа. Именно тут московские купцы в старину гуляли «до журавлей». Говорят, купцам, начавшим обед в 12 часов и завершившим его только назавтра утром, выносили запечатанный хрустальный графин коньяка, разрисованный золотыми журавлями, стоимостью 50 рублей (корова в то время стоила 3 рубля). Тот, кто платил, угощал собутыльников и получал пустой графин на память. Наиболее загульные купцы соревновались в коллекционировании выпитых графинов.

Как-то много лет спустя я снова попал в «Славянский базар», особый флер там еще присутствовал. Но в 1993 году это здание сгорело. Теперь здесь, на Никольской, 17, Камерный музыкальный театр оперы им. Бориса Покровского. Тогда нам в Москве все было интересно. Скажем, идем на кинофильм, а минут 20 перед фильмом в фойе выступают артисты, певцы, зарубежные гости (в то время часто выступали кубинцы). Потом некоторые из них стали известными творческими личностями. В кинотеатре я впервые видел, слышал поэтессу Римму Казакову, конферансье Бориса Брунова, певицу Жанну Бичевскую (она была студенткой МИИТа — железнодорожного института). Бывали мы также в парке им. Горького и на ВДНХ СССР. Продолжалось время «хрущевской оттепели». Все было интересно и увлекательно. Но вот только в октябре пришло в институт уведомление, что я согласно приписному свидетельству должен явиться на призывной пункт в Кабардино-Балкарию. В те времена на срочную службу в армию забирали и с дневных отделений вузов, где не было военной кафедры. Делать нечего, пошел в деканат, доложил. Там сказали: «А может, из Москвы ты поедешь служить?» Что- то писали они об этом в военкоматы, но в конце октября в институт пришло второе, уже строгое предписание, быстрее прибыть на призывной пункт. И вот в начале ноября 1964 года, получив справку о том, что смогу продолжить учебу после службы в армии, я поехал по месту прописки в село Ново-Ивановка в Майском районе Кабардино-Балкарской АССР.

ТРИ ГОДА В СТРОЙБАТЕ

Глава 5

Провожали меня в армию раза три. То менялись команды, то отправка со сборного пункта откладывалась. Наконец вместо радиотехнических войск, куда зачислили и уже сведения занесли даже в военный билет, я попал в стройбат, так как все сроки по призыву прошли.

Дней 10 наш эшелон шел без графика и прибыл в Красноярск ночью 1 декабря 1964 года. На улице метель, все в снегу, мороз под 30 градусов. А эшелон отправился из Северного Кавказа, где еще было тепло, когда садились в поезд. Здесь же пришлось нам туго. Надели на себя все, что можно было. А ведь некоторые были в летних ботинках, в тонких носках и в пиджаках, хлипких курточках. Едва добежали во мгле до больших палаток. Внутри пылали буржуйки, было относительно тепло. Я прикинул, как мы будем служить здесь три года. Ко многим лишениям всегда готов, а тут чуть не приуныл. Однако, слава богу, в палатке следовало только переночевать. Утром повезли нас в казармы, вполне современные здания (два длинных пятиэтажных) в военном городке на правом берегу Енисея рядом с улицей Красноярский рабочий. Определили меня в первую роту, здесь было много студентов из Москвы, из прибалтийских, кавказских, среднеазиатских республик и Казахстана. Рожденных в 1945 году попадалось мало. К тому же это был последний призыв, когда брали на службу сроком на 3 года.

Как-то раз ротный спросил, у кого красивый почерк и кто грамотно может писать. Некоторые земляки-кавказцы указали на меня — от их имени я писал письма родным и невестам новобранцев. Среди претендентов в писари был киргиз Мусурманкулов. Он гордился впечатляющим почерком, буковка к буковке, ровненькие, они, как печатные, радовали глаз. Но в двух предложениях он сделал десяток грамматических ошибок. У меня почерк был менее гладкий, но командир не заметил ни одной ошибки. Вот и назначили меня писарем роты. А это бесконечные списки личного состава, рапорты, заявления и т.п. Тогда, разумеется, никаких компьютеров не знали, пишущая машинка и то имелась только в штабе. У меня потом долго не сходила мозоль на левой стороне среднего пальца на правой руке, писали тогда авторучкой. Я любил китайские авторучки, они были тогда перьевые, ими можно было писать с легким нажимом — письмо получалось красивым.

Тем не менее в основную обязанность солдата стройбата, и мою тоже, входило не только заниматься строевой подготовкой, учиться стрелять, но и трудиться на стройке. Вначале стал электрослесарем, потом бетонщиком, изолировщиком. И кем только не приходилось работать — никто не отменял службу. Иные месяцы заработок составлял до 200 рублей. Но деньги нам не выдавали, а вносили на лицевой счет. Снимать можно было небольшие суммы на покупку спортивной формы, подписку газет и журналов, на культмероприятия. Чем мы и пользовались. Каждый год несколько раз снимали вполне приличные суммы на спортинвентарь, форму и обувь. Дембелям выдавали всю сумму за вычетом процентов на часть стоимости обмундирования и черт знает еще за что, вплоть до стоимости амортизации казарм. Но все равно мало кто из демобилизованных стройбатовцев увозил домой меньше 1000 рублей, в те годы это была неплохая сумма для старта на гражданке. Вот чем был хорош стройбат.

На втором году службы я редактировал ротную стенгазету, меня избрали секретарем комсомольской организации роты и членом комитета ВЛКСМ полка, порекомендовали вступить в партию. Все складывалось отлично, однако не засчитали мне потом кандидатский стаж из- за инцидента, когда я на партсобрании поддержал солдат, устроивших старшине нечто вроде бунта, демонстративно отказавшись от ужина.

Служба в Советской Армии была не только почетной обязанностью гражданина Страны Советов. Она действительно являлась показателем надежности молодого человека. Того, кто не служил в армии, и не дай бог уклонился, считали неполноценным, особенно в сельской местности. Поэтому родители воспитывали в сыновьях чувство долга перед Родиной, да и большинство молодых людей было готово служить в армии честно и добросовестно положенные три, а с 1965-го уже только два года (во флоте вместо четырех — три года срочной службы). Встречались, конечно, и те, кто время службы считал потерянными годами, но таковых было немного. В мои времена не устраивали пышных проводов, застолий, хотя всякие родители собирали родственников и друзей, гордились, что их сын идет служить. Ожидали, что он вернется из армии повзрослевшим физически и духовно, пройдя хорошую школу жизни, и будет готов к самостоятельной трудовой и общественной жизни, да и к семейной тоже.

Дедовщины как таковой при моей службе не было. Ну разве что иногда того, кто проштрафился, заставляли встать на тумбочку и петь гимн Советского Союза. Один куплет гимна тогда знал каждый воин.

В первом отделении первой роты было 10 солдат во главе с ефрейтором Ефимовым. Мое отделение по национальному составу выглядело так: четыре русских, два украинца (один из них, Ланье, наполовину француз), белорус, литовец, осетин и два корейца — Ким Станислав из Судака и я. В роте было всего два корейца, и оба оказались в одном отделении. Всего же в полку насчитывалось семь корейцев, не скажу, что они дружили между собой как соплеменники. Не знаю почему, а вот сейчас задумался. Первый год службы психологически трудноват, зато второй год солдат прекрасно себя чувствует, все становится привычным, налаженным, и служба идет незаметно. На третьем году все чаще в голову приходила мысль о жизни после армии. Мне было чуть проще: я знал, что после дембеля продолжу учебу в институте.

Строгий распорядок дня поначалу немного тяготил, все ведь делалось по команде, передвигались строем, ели, спали, вставали в точно определенное время, отбой-подъем за одну минуту. Тяжелыми считались наряды на кухню, полегче — хозяйственные занятия, уборка территории. Иногда поднимали по тревоге, после чего занимались экстренными делами, например, укрепляли дамбы во время угрозы наводнения на Енисее.

Енисей — река могучая. Продолжительное время мы ежедневно перебирались на барже на островок посреди русла и там прокладывали большую трубу в непонятных производственных целях. Помню, осенью собирали картошку, какую-то часть для закладки на зиму в полку (для нас же), а большую часть, конечно, в помощь совхозу. Пока ехали к полю, проезжали замечательные природные места: багряный лес, сосны и ели радовали глаз — красота сибирских мест неповторима. Ближе к полям рдели целые сады ранеток — яблочки, как райские, пусть маленькие, зато сладкие. Природа замечательная, и погода отменная, каждое время года в Сибири четко выделяется. За всю свою жизнь только здесь понял, что значит настоящая сибирская зима. Уже в начале октября — снег, в ноябре — мороз и снег, который не тает до апреля—мая. Иногда и на первомайский парад снег выпадал.

Застал я настоящие сибирские морозы, когда несколько дней стояла холодина за 40 градусов. По снегу идешь, а он какой-то вязкий, не скользкий и не хрустит вовсе, и такая мгла стоит, что в нескольких шагах ничего не видишь. Когда на улице чуть-чуть потеплее, но ветерок приличный, то это вытерпеть намного трудней.

Как комсорг и бывший студент я добился от руководства войсковой части разрешения на свободное хождение по городу до 21.00 (в 22.00 — отбой ко сну) с целью занятий в Красноярской краевой библиотеке. Это была прекрасная возможность избежать тягостного строя и самостоятельно пребывать в городе среди гражданских.

Библиотека располагалась на левом берегу Енисея. Туда добирался на трамвае: переезжал по мосту широкую реку Енисей сначала туда и потом обратно. Такие разрешения для солдат срочной службы были исключением, позволяли увольнения только тем, кто это заслужил.

За отличную службу меня наградили отпуском, заодно поручили довезти комиссованного солдата до Туапсе. Ехали мы в поезде втроем: солдат-грек Мантаржиев (из южных мест) и я с солдатом, фамилию которого уже не помню. В Харькове мы пересели в поезд до Туапсе, там я доставил комиссованного в военкомат. Покрутился по городу, полюбовался видами на море, проехал на автобусе вдоль побережья Черного моря до Новороссийска. Далее на такси добрался до Краснодара, а там уже на автобусе до Нальчика. Обратно из отпуска летел на самолете рейсом Москва — Красноярск, так как заехал в Москву к брату Борису, который учился в Московском институте железнодорожного транспорта (МИИТ). В стекляшке аэровокзала у метро «Аэропорт» мы засиделись в ресторане и пропустили объявление на автобус, который тогда доставлял пассажиров прямо до трапа самолета. Поймал такси и помчался до аэропорта Домодедово, за что пришлось заплатить целых 5 рублей.

Демобилизовался я в середине декабря 1967 года. Прилетел в Москву, заехал в институт и погулял с недельку у сослуживцев-москвичей: погостил несколько дней у Александра Прохорова, с которым служил в одном отделении. Он жил с родителями у метро «Сокол». Это было чуть ли не под Новый 1968 год. В институте декан сказал, что лучше мне приехать на новый учебный год: «А то ты будешь галопом догонять по учебе». Так что прибыл я домой, встал на воинский учет в своем военкомате, попраздновал дней десять в новогодние каникулы, потом стал искать хотя бы временную работу до весны. Несколько месяцев проработал связистом, даже лазил на железных лапах — с «кошками» по столбам. А потом пришлось (весной и летом 1968-го) заняться вместе с отцом выращиванием риса и лука. Взял свою собственную долю, правда, ожидаемого богатого урожая лука не случилось. На Кавказе, если три дня стоит туман в период созревания (когда стебли уходят в головку лука), то такой лук длительному хранению не подлежит. Это и случилось тогда, и следовательно, лук был продан по дешевке, никаких приличных денег я так и не заработал. А впереди ожидала полуголодная жизнь в Москве.

И СНОВА ИНСТИТУТ КУЛЬТУРЫ

Глава 6

Продолжил я свою учебу после службы в армии только в сентябре уже 1968 года. Проживал в общежитии. Со мной в комнате были вместе Ахматов Сагынбек из Киргизии, Медведев Володя и Тимофеев Иван из Чувашии, некоторое время с нами также проживал Ступенков Станислав из Калуги. Жили и учились мы дружно — всегда помогали друг другу, в чем только могли. Каждый год ездили на картошку (в советское время студентов, солдат, служащих почти на месяц в сентябре посылали убирать урожай). Из деревни привозили мешок-второй, кроме того, каждому из нас нередко разными путями поступали домашние харчи. Студенты во все времена всегда голодные! Тут и настала пора более тесно ознакомиться с блюдами русской, киргизской, чувашской, кавказской, корейской и прочей кухни. С исконно русской кухней — прежде всего через Николая Полякова, который обитал первоначально со старшекурсниками. Он угощал ранее незнакомыми нам блюдами родной ему Брянщины. Отменная мясная строганина, деревенское сало, разные кулебяки, драчены да пироги…

Коля уже в ту пору пытался сочинять стихи и нередко декламировал произведения известных поэтов. Мы лежим в кроватях, он врывается к нам в комнату и патетически читает Есенина, Вознесенского, Евтушенко, Рождественского. Но мы-то знали его подноготную, он хотел сказать: «Графья, вставайте, вас ждут великие дела!»

Появились первые шариковые ручки, стоили они 70 копеек (полноценный обед в столовой стоил 50 копеек). Стержни к этим ручкам можно было менять (12 коп. за один стержень), заправляли их и в специальных мастерских. Шариковые ручки я не любил, потому что писать с нажимом было трудно, да и почерк коверкался.

На втором курсе меня избрали профоргом, на третьем — старостой факультета.

Как-то ввалилась ко мне в буквальном смысле группа студенток и принялась уговаривать меня стать старостой курса. Они очень не хотели назначения одной родственницы замдекана старостой. Я им говорил, что такой «чести» мне вовсе не нужно. Не знаю уж, каким образом они добились своего, и когда в деканате, как будто это р-шенное дело, сообщили об этом, сопротивляться было бесполезно. А вскоре мне дали единственную на всю студенческую группу комсомольскую рекомендацию для вступления в КПСС. Редко кого-либо из студентов принимали в партию. Для этого нужна была в первую очередь рекомендация комсомольской организации, а, как видим, народ мог запросто отшить любого карьериста. Так что я могу гордиться всеобщим согласием однокурсников. Вот так на последнем курсе института я заработал также и кандидатский стаж для вступления в партию и стал коммунистом, что, по сути, открывало дорогу моей карьере.

СТУДЕНЧЕСКАЯ ВОЛЬНИЦА И ЕЕ КОНЕЦ

Глава 7

Итак, я возобновил учебу в Институте культуры в сентябре 1968 года. Нам преподавали дисциплины преимущественно гуманитарные, поэтому трудностей не ощущалось, мне учеба приносила радость. Успевал по всем предметам хорошо, стипендию, хоть ничтожную, в 28 рублей платили (получал временами и повышенные стипендии в 35 и 42 рубля).

Родители мои, как правило, к началу каждого месяца присылали мне 20 рублей (я назвал это родительской стипендией). В нашей семье эта помощь не обходила всех детей, кто учился в техникуме или в вузе. И так все годы учебы! А ведь родители были, можно сказать, простыми колхозниками, а нас детей было 8, и половина из них училась одновременно, а это значит, что родители отдавали нам все до копейки…

Как отслуживший до учебы в армии, я был старше своих однокурсников на 3-4 года и уже более осознанно, как мне казалось, относился к жизни. Старался много читать (и не только по программе обучения), посещать музеи, выставки, театр, кино, экскурсии по памятным местам. Постоянно участвовал в различных торжественных и культурных, спортивных акциях института, таких людей в то время называли общественниками. На третьем курсе поехал на месячную практику с однокурсниками Сагынбеком Ахматовым и Владимиром Медведевым в Дагестан. В республиканской библиотеке мы были на памятной встрече с известным поэтом Расулом Гамзатовым. Он тогда уже был седым, слова произносил не спеша, свои мысли он отпускал словно на вес. Его мысли поражали образностью, несмотря на иногда не совсем правильные речевые обороты и кавказское произношение. Одна из руководительниц нашей практики, характеризуя практикантов-москвичей, в отзыве в институт подметила, что ее поразило наше неудержимое желание познать больше, узнать новое. «Эта жадность до знаний в таком случае весьма похвальна», — подчеркнула она. Помню до сих пор эти слова, потому что они относились прежде всего к Моисею Киму.

В институте проводилось много встреч с писателями, поэтами, артистами. Более всего запомнилась встреча с Константином Симоновым. Накануне я купил тонкую книжку его стихов, на ней поэт поставил свой автограф. По завершении встречи мы окружили Симонова и осмелились задать вопрос: «А каким был Сталин?» Он, Симонов, после долгой паузы, вымолвил: «Это великий и страшный человек!» Каждому из нас, студентов, нужно было дать свою оценку Сталину — великим он был или страшным.

Много лет спустя в пьесе Михаила Шатрова «Дальше… дальше… дальше!» я нашел ответ на мучивший нас тогда вопрос. Драматург вложил эти слова в уста Серго Орджоникидзе, который обращается к Сталину: «Самый добрый, самый отходчивый, самый незлопамятный народ — это русский народ. И все-таки он помнит татаро-монгольское иго. И тебя он запомнит. Все равно будет возмездие, все равно придут за тобой — живым или мертвым!» Но для меня стало очевидным и то, когда приказывают: «Сделай или умри!» Лучший выход — сделать. В подтверждение своей правоты приведу фразу Иосифа Виссарионовича, сказанную им на совещании передовых работников промышленности в 1931 году: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Нам надо пробежать этот путь за 10 лет, иначе нас сомнут». Через десять лет началась война, и судя по тому, что страну не смяли, мы действительно смогли пробежать этот путь. История сама дала ответ.

Перед летними каникулами, прослышав, что можно поработать проводником в поезде дальнего следования, я решил испытать себя на «железке». Это было время студенческих стройотрядов, которые не имели отношения к стройке, но за неимением тогда профессиональных проводников сопровождали по всей стране поезда дальнего следования. Чтобы попасть в такой стройотряд, надо было пройти целое обучение за несколько дней и сдать экзамены на проводника. Оказалось, для этого надо очень много знать. Все о режиме движения поезда, оборудовании вагона и обслуживании пассажиров, обеспечении их всем необходимым в пути, уметь подавать сигналы флажками и зажженным фонарем, а еще успевать следить за пожарной безопасностью. Пугали, что при беспечности проводника вагон меньше чем за 15 минут сгорает дотла.

Много всяких секретов там было, и я с интересом их усвоил. Зарплата там была около 100 рублей, с премиальными выходило на 20-30 рублей больше. Однако перепадали и «калымы»: бывало ночью на двух-трехчасовом перегоне, когда поезд стоял где-нибудь в тайге около сопок, в вагон без билетов вваливалась ватага геологов- романтиков, человек в двадцать, внося настоящий запах тайги — терпкий, стойкий, хвойно-травянистый. Вот тут-то ты должен быть начеку, так как другие проводники все спят и потому вагоны не открываются, а ты открыл. С каждого берешь по 3 рубля, и это уже твое. Тогда начальство закрывало глаза на такие проступки, и люди в Сибири пользовались железной дорогой чуть-ли не как такси. Ну и другие случаи бывали. Вот собираем в большой мешок пустые бутылки, запретив пассажирам выбрасывать их из окон поезда (опасно!). На больших остановках, когда меняется поездная бригада и составы заправляются водой и продуктами для ресторана, всегда появлялись собиратели бутылок и по 8 копеек за бутылку забирали у нас все. Вообще-то пустая бутылка (мы помним, она стоила 12 советских копеек) могла принести целое состояние — люди в советское время пили много и везде. Работа проводника тяжкая, но точно романтическая: воочию ощущаешь реальную ширь страны и бесконечные просторы, красоту меняющейся по пути природы. Еще сильнее начинаешь любить Родину, осязаешь ее, чувствуешь родную землю под колесами, под ногами и даже будто из космоса. Три ярких лета я проездил от Ярославского вокзала до Усть-Кута, Лены (это направление до Братска и Ангарска), но еще больше катался по Транссибирской железной дороге до Иркутска (Байкала) и еще дальше — до Хабаровска, Владивостока, Тихоокеанской. До Владика (Владивостока) тащились шесть с половиной суток и обратно столько же.

Вернешься в Москву — и 2-3 дня отдых. Ходишь, раскачиваясь, как моряк, по вагонной привычке, ведь там на ходу балансируешь, как при легкой качке на море. Беру такси и по пути покупаю французскую курицу (тогда их «выкидывали» на прилавки в магазинах Москвы), пачку риса, овощи, фрукты, печенье, конфеты. Пасту соевую тогда никто не расхватывал — сваришь по-корейски супчик и также рис (паби) сваришь по-корейски. Кайф, отлично! Там, на Транссибирской железнодорожной магистрали, осталась шестая часть планеты — наша держава СССР. А ты тут в Москве сидишь с французской курицей и думаешь, как разнообразны, уникальны природа, климат страны и какие разноплеменные, в общем-то, но столь замечательные люди в ней живут. Припоминается, как на маленькой остановке Байкал, прямо у озера Байкал, где поезд по расписанию стоит 2 минуты, мы в одних плавках спрыгивали с замедляющего ход поезда и окунались в холодную воду озера. Вода холодная, прозрачная, рыбки и камушки чистенькие видны, все как в сказке, и небо над нами чистое, голубое. Напарники держат красный флажок — так студенты выигрывали лишние 2-3 минуты. Машинист понимающе смеется, подает гудки и грозит кулаком. Вбегаем в вагон с радостными возгласами, быстро растираемся полотенцем и давай пить горячий чай. Вай. Какое воодушевление, какое поистине райское наслаждение и глубокие эмоции!

Так нас эта «железка» затягивала, что я и Николай Поляков досрочно сдавали очередные летние сессии — и скорее на поезд. А к 1 сентября еще мы не очень-то спешили слезть с поезда. Однажды я прибыл из Владивостока только к 12 сентября. Хотя маленькая стипендия нами воспринималась как золото, а вот летние заработки потом давали держаться на плаву почти весь учебный год. Именно со второго курса я настоятельно просил не присылать мне «родительскую стипендию», но это было бесполезным занятием. Тогда я в свои приезды на зимние каникулы как бы возвращал их родителям и младшим братьям и сестрам в виде подарков, апельсинов, ценных лекарств. Почему-то тогда именно апельсины (а не мандарины, яблоки или бананы) мы везли из Москвы. Аромат и запах Москвы ассоциировался именно с апельсинами — всегда привозил их домой по несколько килограммов.

Студенческие годы кажутся, пожалуй, наиболее счастливой порой моей жизни. Именно в это время мы не только овладевали знаниями и вникали в будущую профессию, но впитывали в себя патриотизм, становились настоящими мужиками и были полны желанием сделать свою жизнь насыщенной физическим и духовным содержанием. Случалось иногда хорошо оторваться. Пили мы относительно немного, помню, как-то на посиделках не хватило спиртного. Кто-то вытащил 5 или 6 рублей и попросил меня достать бутылку хорошего вина. Магазины уже закрылись, надо было ехать в Москву (мы же за кольцевой дорогой находились). Там работал Елисеевский магазин — один на всю Москву. Взял я такси и поехал за одной бутылкой. А дорога ведь туда и обратно занимает полтора часа, но все изготовились ждать. Денег хватило. Тогда, казалось, все было недорого! Вообще-то Елисеевский магазин (Дом Козицкого) — историческое здание. В 1820 году здесь расположился знаменитый литературный салон Зинаиды Волконской, частым гостем которого был Александр Пушкин, в советские годы он назывался «Гастроном № 1», но москвичи продолжали называть его Елисеевским. Заходишь в магазин — великолепное убранство, сразу возникает ощущение какого-то изобилия, стоит запах свежемолотого кофе, каких-то пряностей. Купить много — денег нет, но все же радостно!

Несомненно, студенческая вольница у нас была. Однако это было время формирования твердых убеждений, понятий добра, справедливости, честности, порядочности, мужского братства, да и поиска своей «половины». Для меня студенческое время ценно особенно, прежде всего потому что именно тогда я встретил настоящую и единственную любовь. В Галину Кириллову я влюбился с первого взгляда, она училась на курс младше меня. Это поразительно, потому что на факультете, кроме нескольких парней, все остальные девчата. Выбор был большой.

Но я внезапно нашел «самую лучшую, самую красивую девушку Москвы и Московской области», как я и представлял всем свою Галю, Галочку, Галчонка. Однокурсницы ревновали — они называли Галю, кукольной, то есть обладающей неестественной, почти рисованной, чрезмерной красотой. Но мне предстояло преодолеть препятствия моих и Галиных родителей, поначалу воспротивившихся нашему намерению соединить свои судьбы. Но наше твердое желание быть вместе оказалось сильнее, и они сдались, впрочем, впоследствии ничуть не жалели о таком выборе.

А ведь угодить моему суровому по нраву отцу было непросто. Мама же всегда в таких случаях была помягче, давала согласие душой и сердцем.

Предки Галины по семейной легенде были чуть ли не теми хозяевами, которые прятали В.И. Ленина в Финляндии. Бабушка Гали Даша имела финское происхождение, она очень правильно говорила по-русски, имела аристократические привычки. Дедушка, говорят, работал в спецслужбах, занимал высокие посты, потому и сведений о нем подробных не осталось.

КАК Я ТРУДИЛСЯ В ЛЕНИНКЕ

Глава 8

В руках я держал диплом об окончании института. На лацкане пиджака сиял нагрудный знак обладателя высшего образования. После обсуждения со мной некоторых мест предполагаемой трудовой деятельности (тогда после окончания института обязательно распределяли на работу по направлению) аспирант института Виктор Скворцов рекомендовал меня самому главному человеку по библиотекам СССР — начальнику Главной библиотечной инспекции Министерства культуры СССР Василию Васильевичу Серову. Тот решил побеседовать со мной. Говорили о многом, можно сказать, о житье-бытье, мечтах, обо всем. Серов был родом из простой крестьянской семьи в Рязанской области. Он оказался очень толковым (теперь сказали бы креативным) сначала преподавателем, а потом и управленцем. Мог, наверное, стать директором Государственной библиотеки СССР (Ленинки), а это номенклатурная кремлевская должность, но его направили на равную по статусу должность в аппарат Минкультуры СССР. Спустя годы он удостоился стать заместителем министра культуры СССР. Так вот Серов-то и сообщил мне, что в скором времени штат управления библиотеками страны будет увеличен и тогда меня возьмут на госслужбу. А пока он предложил мне поработать в методическом отделе Ленинки, чтобы подготовиться к министерской работе.

Ленинка — это книжная вселенная. Общая длина ее книжных стеллажей 275 км, больше чем длина Московского метро. В ее хранилищах более 43 миллионов экземпляров документов и печатных изданий на русском языке и еще на 367 языках. Здесь хранятся и уникальные древние рукописи, и современные периодические издания, и бульварные романы. С 1922 года в главную библиотеку страны в обязательном порядке поступали два экземпляра всех печатных изданий, выходивших на территории СССР. И это правило действует до сих пор — ежегодно в ее хранилища поступает приблизительно пять железнодорожных вагонов печатной продукции.

Сотрудников Ленинской библиотеки в то время насчитывалось более 3000 человек. Вот здесь, в главной библиотеке страны, я проработал три плодотворных года в научно-методическом отделе. В научно-исследовательском отделе библиотеки трудился мой хороший знакомый Михаил Афанасьев, ныне директор Государственной публичной исторической библиотеки России. В то время здесь же работал и Иосиф Дискин, сейчас член Общественной палаты России. Также некоторое время в методическом отделе Ленинки трудился Вячеслав Никонов, ныне председатель Комитета по образованию Госдумы России, внук одного из соратников И.В. Сталина, выдающегося советского и партийного руководителя В.М. Молотова.

В научно-методическом отделе — своего рода мозговом центре библиотеки — меня назначили (и года не прошло) научным сотрудником. Отдел в числе важных тем занимался разработкой (через эксперименты) и осуществлением централизации массовых библиотек страны. В мире эта система известна как швейцарская: все библиотеки города или района объединялись на правах филиалов в единую систему во главе с центральной библиотекой. По такому принципу формировалась единая система обслуживания читателей в городах и районах.

Писал я методические рекомендации, инструкции, статьи, выезжал в командировки по экспериментальным библиотекам, организовывал семинары, совещания, конференции, много читал специальной и художественной литературы.

Однажды директор Ленинской библиотеки Н.М. Сикорский вернул приказ об объявлении благодарности за успешно проведенный всесоюзный семинар, где после моей фамилии и имени отсутствовало отчество. Ему объяснили, что я по национальности кореец (отчество не применяют, мол), что в паспорте и в партбилете я значусь без отчества. Но Сикорский настаивал: «Отец-то у него ведь есть, напишите по отцу!» Вот с этих пор во все служебные удостоверения стали вписывать мое отчество — Ирбемович.

Вроде и несложное отчество, но в Министерстве культуры СССР и России редко кто мог запомнить меня по отчеству. В культуре все норовят звать по именам, будь ты двадцатилетним или семидесятилетним, а в советские времена чаще всего обращались к чиновникам по фамилиям с добавлением «товарищ». Из многих министров мои ФИО правильно и полностью выговаривал только М.Е. Швыдкой, чем удивлял рядовых сотрудников. Однажды в служебном справочнике составители вместо Ирбемович впечатали Абрамович, полностью введя в заблуждение аппарат министерства и региональных структур. Напомню, что имя Моисей мне дал отец в честь своего хорошего приятеля, еврея по национальности Моисея, но я-то чистокровный кореец! Не Абрамович, словом. Замечал я по жизни, что евреи ко мне очень хорошо относятся, может быть, это связано с моим именем, а может, потому что я и сам очень ценю евреев за их неординарные качества, а это они всегда чувствуют.

МОЛОДОЙ ЧИНОВНИК МИНИСТЕРСТВА КУЛЬТУРЫ СССР

Глава 9

В 1975 году по распоряжению председателя Правительства СССР А.Н. Косыгина было создано Управление по делам библиотек в Министерстве культуры СССР со штатом более 20 человек. 22 августа 1975 года я получил назначение на должность старшего инспектора этого управления, в котором прослужил почти пятнадцать лет. Усадили меня за большим лакированным столом с телефоном, настольным перекидным календарем, стандартными канцтоварами, которые тогда были в ходу. Оргстекло поверх стола не только предохраняло лакированную поверхность. Под него пристраивали развернутый лист с телефонами сотрудников министерства, памятные фото, копии грамот, благодарностей и другие памятные бумажки. В те времена министерская карьерная лестница была очень устойчивой и прочной, но весьма консервативной. Как говорили, «без мохнатой руки никуда не продвинешься». Министерство размещалось на Ильинке, 10 (тогда носившей имя Куйбышева). Теперь здесь одно из подразделений Администрации Президента России, наискосок от здания Минфина СССР. Мне тогда не было и 30 лет, но в то время считалось исключением, чтобы такого молодого приняли на работу в министерство на инспекторскую должность, а не вспомогательную.

Работа моя действительно была интересной, разнообразной, оперативно-методической, ну и, конечно, творческой. Следили мы большей частью за состоянием дел в союзных республиках, по РСФСР приглядывали номинально. В Российской Федерации уже тогда сложилась своя сильная система госуправления, вполне справлявшаяся с обязанностями своими силами. Поэтому даже в командировки большей частью мы ездили не по России, а по республикам Союза ССР. Почти во всех республиках я побывал, в некоторых по много раз. Региональная специфика везде была существенной. Прибалтика считалась наиболее продвинутой к европейскому стилю. У Украины и Белоруссии были свои отличия, но они были наиболее близки к нам по общему славянскому миру. Закавказье — совсем другой мир, свойственный неповторимому кавказскому менталитету. Казахстан — ширь степей и просторы полей, там и люди тоже особенные. Советская Средняя Азия также представляла собой разноплеменный, гостеприимный, интернациональный народ. Сейчас я подчас удивляюсь, как можно держать в едином мощном государстве столь разные по менталитету, пестрые народы и этносы. Значит, все-таки были сильны сплачивающая сверхидея, идеология, выстроенные цели и умелая кадровая политика государства-державы на пространстве шестой части суши нашей планеты! Иногда по срочному делу я мог обзвонить за день коллег во всех союзных республиках (вернее, во всех их столицах). Даже по такому факту можно было ощутить, что мы находимся в одном спаянном государстве.

Командировки были важной частью деятельности министерских чиновников. Помимо персональных поездок были и коллективные — когда направлялась бригада из 3-4, а то и 6-7 человек из разных подразделений министерства и подведомственных организаций, работников СМИ. Это были комплексные командировки по изучению опыта, а также по подготовке материалов к заседаниям Коллегии министерства или по заданию Совета Министров или ЦК КПСС. Иногда были важные поездки, когда бригаду возглавлял представитель ЦК КПСС, в нее включались специалисты из нескольких министерств и ведомств. Это был поучительный опыт серьезной подготовки материалов, которые потом в виде записок использовал при подготовке тех или иных решений правительства или ЦК КПСС. О результатах командировок докладывали как минимум секретарю обкома партии. Наше управление по делам библиотек больше курировал Отдел пропаганды ЦК КПСС, чем Отдел культуры ЦК КПСС, что выделяло нас из массы чиновников культурного ведомства. Наиболее запомнились поездки во главе с завотделом пропаганды ЦК КПСС Е.М. Тяжельниковым (бывшим первым секретарем ЦК ВЛКСМ) и Звягинцевым — из Прокуратуры СССР.

Незаурядные люди приходили на прием к нашему непосредственному начальнику. Однажды я встречал и провел в его кабинет космонавта А.Г. Николаева (он собирался ехать в загранкомандировку по линии Международного года книги), также помню визиты директора Музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина И.А. Антоновой и директора Всесоюзной иностранной библиотеки Л.А. Гвишиани-Косыгиной (дочери председателя Правительства СССР). Эти важные персоны оказались простыми в общении, дамы были стильно, но без вычурности одеты, как этого требовали их высокие должности. До сих пор помню, каким-то образом замеченный мной ничтожный шов на чулке у Людмилы Алексеевны. Он меня поразил, чулок дочери премьер-министра СССР! Это говорило о том, какими скромными были потребности людей из высших слоев советского общества.

В сентябре 1981 года Министерство культуры СССР переехало в самый большой угловой дом на Старом Арбате (ул. Арбат, 35). Переезд осуществлялся в бытность министром культуры П.Н. Демичева, являвшегося кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. Новым зданием министерства стал бывший доходный дом с богатой историей. Тогда он был частично занят коммунальными квартирами, жителей его расселяли долгие годы, чтобы сделать для нас рабочие помещения. Лет пять мы периодически ходили на субботники в это огромное с бесчисленными окнами здание. Наконец мы переехали туда насовсем, когда там уже оставалось совсем мало от прежней старинной отделки. Со стороны Кривоарбатского переулка был сооружен отдельный вход и персональный лифт для министра Петра Ниловича Демичева. Из отдельного подъезда он выходил в тихое место, где его ждал черный правительственный ЗИЛ (в народе прозванный членовозом). На этом же лифте ему в кабинет доставляли в нержавейных посудинах из столовой ЦК КПСС номенклатурное питание… Позже им стал пользоваться Н.Н. Губенко. Напротив этого персонального подъезда стихийно появилась «стена Цоя», и Губенко, выходя из лифта, утыкался в нее.

На первом этаже министерского дома до сих пор размещается специализированный ювелирный магазин «Самоцветы» (единственный на то время со сложной системой охраны). Говорят, что именно в этом магазине покупали по спецценам ювелирные украшения жены членов Политбюро, правительства, элитного круга, деятелей культуры. Да и профком в конце 1980-х по моему настоянию несколько раз устраивал широкую распродажу ювелирных изделий для работников министерства. Творческие люди, рассказывая про новое здание министерства, говорили: «Это самый большой дом на Старом Арбате, где внизу «Самоцветы», а наверху Самородки, и чем выше, тем крупнее». Это были намеки на то, что на шестом этаже размещались кабинеты заместителей министра, а на самом верху (7-й этаж) размещался кабинетище самого министра и конурки его советников.

В министерстве пребывало много знаменитостей — деятелей культуры и искусства из всех союзных республик и даже из-за рубежа. В лифте и в длинных коридорах почти каждый день сталкивался с некоторыми из них. Знаменитости вели себя свободно, но очень тактично и вежливо, без той «звездности», как наблюдаем сейчас. Даже крупные начальники здесь тушевались и казались стеснительными в общении с нами, чиновниками. Хотя иногда встречались чересчур горделивые, капризные и высокомерные персоны от культуры: начальники, артисты, режиссеры.

ПОДШЕФНЫЕ ТРУДЫ

Глава 10

В советские времена происходило множество вещей, сегодня воспринимаемых как «вести из дурдома». Так, работники умственного труда по разнарядке, установленной парткомами, регулярно работали на овощных базах.

Начались все эти подшефные труды, еще когда работал в Библиотеке имени Ленина, то есть в 1970-е годы. Начальники собрали группу из 15 молодых людей, в основном девушек и четырех юношей, включая меня. Хотя я был молодым, но партийным меня поставили главным. Нас отправили глубокой осенью, поэтому в основном убирали свеклу, свозили сено на ферму. Трактор с тележкой медленно двигался по полю, а мы, работники главной библиотеки страны, выдергивали свеклу и бросали в тележку, а потом выгружали. Поселили нас в бараке в узком проходе отдельно от девушек. Бригадир зашел, увидел моих ребят (все рослые, кроме меня) и сказал: «Вот они сено будут возить». А глядя на меня добавил: «Ты поможешь, если что» (что, мол, с тебя, щуплого, взять).

Ребята мои — все из интеллигентных семей, фамилию только одного помню (Круминг), — видать, никогда с сеном не работали: воткнут глубоко вилы в стожок и пытаются оторвать, но ничего не получается. Показываю им, что сено уложено слоями, объясняю, с какого бока его надо захватывать, поднимать на вилы и грузить. Одним словом, пришлось работать за всех одному мне.

С питанием были сложности. Бригадир сказал, что даст только подсолнечное масло, макароны, манку, молоко, рыбные консервы. Хлеб будут подвозить раз в два дня. Поваров нет, мол, готовьте сами. Стали колдовать с манкой, а приготовить ее в котле в большом количестве никто не умеет. Как есть, насыпали, а каша комками! Пришлось мне самому надеть резиновые перчатки и, разбивая комки, размешивать варево плоской деревяшкой. Потом, конечно, струйкой ссыпали и размешивали непрерывно. Погода стояла холодная, сырая — людей надо бы кормить лучше, иначе заболеют. Пошел по деревне, у частников купил два больших кочана капусты, немного морковки, лука. Накануне по какому-то памятному случаю в совхозном отделении зарезали теленка, поэтому отрезали мне кусок килограмма на 4-5. Пришел и сварил в большом котле настоящую мясную солянку. Два дня все ели — до сих пор помню ее вкус.

Потом все повторилось в Министерстве культуры. Группа из 8-10 человек из министерств, НИИ, институтов, бюджетных организаций отправлялась разгружать-грузить, перебирать, фасовать, упаковывать, катить тележки с овощами и фруктами для отправки в промзону Москвы. До сих пор явственно помню, как мы солили капусту: в громадные бочки-емкости я спускался по длинной лестнице в резиновых сапогах и брезентовых одеяниях, а сверху на меня транспортер сыпал измельченные капустные листья и каменную соль. Я с вилами в руках ровнял и трамбовал сапогами капусту, предназначенную для питания людей. Помню, и как мы разгружали арбузы из наполовину загруженного вагона. Нас было по 8 человек — из Минкультуры и из закрытого почтового ящика — научно-производственного центра им. Хруничева, где занимались высокими технологиями и космическими разработками (мы и они территориально относились к Киевскому району Москвы). Начальник цеха, вздохнув, сказал нам: «Вот выгрузите эти арбузы, и вся ваша норма на сегодня. Группе из Минкультуры — сколько сможете, потому как у вас большинство женщины». Арбузы лежали горой в глубине вагона на постели из камыша. Хруничевские встали цепочкой в вагоне и внизу у контейнера и начали бойко разгружать арбузы. Сотрудников Минкультуры отвели в такой же вагон неподалеку. Я попросил женщин встать поближе к контейнерам и брать получаемые от рук мужчин арбузы. Сам же в кедах (тогда кроссовки были еще очень редки) бойко отталкивал арбузы, катившиеся под ноги, и они падали из вагона в руки двух моих коллег-мужчин. Работа продвигалась очень интенсивно, поэтому каждые 30-40 минут делали короткие (7-10 минут) перерывы. Разгрузку вагона закончили к обеду. Начальник цеха не поверил, пришел осматривать и удивился нашей прыти. Потом выдал справку и сказал: «Здесь ешьте сколько влезет арбузов, но выносить из базы не надо!» Хруничевские злились, они разгрузили к этому времени едва больше половины нормы.

Еще ездили помогать в уборке урожая овощей и фруктов в подмосковные сельские хозяйства. У здания Киевского райкома партии у метро «Кутузовская» садимся в 7-8 автобусов «Икарус» и едем в село. Запомнился совхоз «Туровской», близ Приокских заповедных мест, где целый день занимались уборкой моркови, свеклы или капусты. При этом в дороге проводили как минимум полтора часа в один конец. Так что наш бесплатный труд все равно вылетал в копеечку. Помнится также, как мы две недели собирали яблоки в плодоовощном совхозе в Зарайском районе Московской области.

МОИ СКИТАНИЯ

Глава 11

Скитания начались сразу после окончания института. Поначалу проживал у тещи в подмосковном городе Дмитрове. Оттуда ежедневно ездил на работу в Библиотеку им. Ленина в центр Москвы. Мне надо было сесть в электричку, выйти на Савеловском вокзале, там сесть на автобус № 5 (метро «Савеловская» построили позже) и ехать до библиотеки. Приходилось вставать каждый божий день в 6 утра. Тридцать минут — короткая зарядка, умыться, побриться, туалет и завтрак. В 6.40-6.45 выбегал из дома, впихивался в автобус и через несколько остановок толпа выносила меня на железнодородожном вокзале Дмитрова. Час и 15 минут на электричке в Москву. Зато на работу успевал ровно к 9.00. Так длилось почти год. Далее с Галей несколько лет снимали частные квартиры в Москве, большей частью в северной части, а иногда в центре. Домашнего скарба держали немного: при переезде хватало легковой автомашины, потом понадобилась «Волга»-универсал, затем заказывался уазик. Были мы молодыми, не унывали, жили весело, даже в музеи, на выставки, в театры частенько ходили. Сестра Римма во время наших походов сидела с нашим дитем. А когда сын немного подрос, стали и его везде возить — в театр, цирк, на елку, детские концерты.

Переменили с десяток частных квартир, преимущественно коммунальных, пока я не устроился сторожем-дворником в средней школе в Ясном проезде. Это была служебная квартира, в которой полагалось жить директору школы, но ее тогда предоставляли сторожам-дворникам. Короче, нам досталась отличная двухкомнатная квартира со всеми удобствами и высокими потолками. К этому времени у нас рос грудной сынишка Игорь. Устроилась на работу по документам Галя, а мел двор и убирал снег я, Моисей Ким. Галя была всецело занята воспитанием сына. Зарплата в 90 рублей существенно дополняла мою министерскую зарплату в 150 рублей, которой на маленькую семью никак не хватило бы. Утром за час, а иногда два уберешь территорию школы — и бегом на работу. Зарядка отменная получалась, иногда и в молочную кухню успевал даже сбегать. Такая круговерть длилась больше трех лет. Мало кто знал в министерстве о моей подработке. Потом долгие годы родственники Гали отказывались верить, что сотрудник союзного министерства вкалывал по совместительству дворником. Как видим, дворниками становились не только диссиденты! Да и наш премьер-министр Дмитрий Медведев говорил, что первая запись в его трудовой книжке — «дворник».

На работе были наслышаны о моих сложных жилищных условиях, искали варианты, как их улучшить. В результате все-таки в Министерстве культуры СССР мне поспособствовали получению двухкомнатной квартиры в Дмитрове, так как у меня была подмосковная прописка, а не московская. Помню, в моем присутствии курирующий нас заместитель министра Тамара Васильевна Голубцова звонила первому секретарю Дмитровского горкома КПСС Владимиру Александровичу Новосёлову и хлопотала за меня. Вскоре он пригласил меня на встречу. Случилось так, что к нему, человеку со столь многообещающей фамилией, пришли всей семьей (Игорю шел пятый год, его не с кем было оставить). И через несколько месяцев нам предложили квартиру в новостройке в Дмитрове. Новосёлов этот был прекрасный человек. По профессии строитель, он, можно сказать, построил современный город из бывшего захолустья, каким был Дмитров до той поры. От имени моего поколения дмитровчан спешу помянуть его добрым словом.

Снова пришлось ездить в Москву на работу из Дмитрова (60 километров). А от Савеловского вокзала надо было попасть на Старый Арбат (ул. Арбат, 35), куда министерство переехало в сентябре 1981 года. Потом мы меняли квартиры в Дмитрове, пока не остановились на двухкомнатной квартире недалеко от вокзала, чтобы было легче добираться в Москву.

МОСКОВСКАЯ ОЛИМПИАДА-80

Глава 12

К важнейшему спортивному событию Советского Союза — проведению в Москве XXII Олимпийских игр в 1980 году имел отношение и я, Моисей Ким. В конце 1979 года меня направили на работы по подготовке зданий под гостиницы для будущих участников Олимпиады. На самом деле проводилась реорганизация части гостиниц, построенных еще в 1957 году для гостей Московского фестиваля молодежи и студентов. Такие гостиницы — «Заря», «Алтай», «Восток» — были построены у платформы Окружная Савеловской железной дороги. Целый месяц я, как каторжный, трудился простым рабочим. Правда, заплатили нам хорошо.

Весной 1980 года каждое министерство и ведомство выполняло план подготовки к Олимпиаде. Министерство культуры СССР отвечало за культурную программу Олимпиады-80. Имелся развернутый план культурного обслуживания спортсменов, руководителей спортивных делегаций, специалистов и гостей Олимпиады.

Вот здесь и было у меня больше всего контактов с именитыми личностями. Это были крупные партийные работники, директора крупнейших заводов, комбинатов, предприятий, военачальники, космонавты, писатели, режиссеры, актеры… К космонавту Георгию Береговому, который забывал свой заказ, я дважды заходил в номер, доставлял билеты в театр и на концерт. С космонавтами Владимиром Шаталовым, Виталием Севастьяновым также много раз встречался. Из знаменитых писателей — Даниил Гранин, Валерий Ганичев, Чингиз Айтматов, Роберт Рождественский, режиссер Георгий Товстоногов, актеры Кирилл Лавров, Михаил Ульянов, Олег Табаков и другие.

Потом еще несколько лет при проведении важнейших международных фестивалей и конкурсов музыки (VII Международного конкурса им. П.И. Чайковского и др.) меня, как имеющего опыт, нередко командировали в подобные организационные группы. Работать в таких группах было ответственно, ведь приходилось общаться, помогать важным персонам, имеющим международную известность. Здесь уже были такие широко известные музыканты, дирижеры, композиторы, как Тихон Хренников, Георгий Свиридов, Евгений Светланов, из зарубежных известных лиц помню только поляка Кшиштофа Занусси. Из молодых, тогда малоизвестных, выделялся виртуозный скрипач Сергей Стадлер. Тогда ему не было и двадцати лет, но уже был известным молодым музыкантом — такой юный кудрявый толстячок. В большинстве вокруг меня вращались высокодуховные личности. Они казались простыми в общении, но попадались иногда капризные, высокомерные, несносные, но сии были больше из числа среднего звена чиновников от искусства.

В моем ведении оказалась гостиница возле ВДНХ — тогда общежитие Института повышения квалификации Минкультуры РСФСР на улице Космонавтов, 2.

В крохотных номерах этой дешевой гостиницы рядом с фешенебельным на тот момент «Космосом» я размещал экзотические национальные ансамбли — народные, фольклорные, в том числе северных народов (сейчас помню только танцевальный коллектив «Мэнго» из Корякского автономного округа). Потом переместили меня в гостиницу «Советская», где готовились к выступлениям артисты молодые, но перспективные, например Валерий Леонтьев. Обитали там малоизвестные, но талантливые артисты из Закавказья, жил там хорошо известный в ту пору певец Леонид Сметанников из Саратова. В мою задачу входило обеспечивать всем артистам нормальное проживание и питание в гостинице. По желанию и заявкам национальных команд все они имели возможность посещать музеи, выставки, театры, концерты, совершать разнообразные экскурсии, побывали в памятных исторических местах Москвы и Подмосковья. Я состоял в группе по обеспечению культурной программы. Интенсивно группа работала уже за месяц до открытия Олимпиады и еще полмесяца после ее завершения.

При закрытии Олимпиады в Большом концертном зале, построенном специально в Олимпийской деревне, состоялся грандиозный концерт мастеров искусств, преимущественно из республик СССР. Это была благодарность тем, кто два месяца непрерывно обеспечивал культурную программу Олимпиады-80 в Москве. Я пришел на концерт вместе с женой Галиной, потом в трансляции камера скользнула и по нашим радостным лицам. После этого мой ревнивый начальник сказал: «Не знаю, как вы уж там работали, зато видели, как вы развлекались!» После окончания Олимпиады тот зал превратился в Концертный зал при Олимпийской деревне, который и поныне остается одной из заметных концертных площадок столицы.

МОСКОВСКАЯ ВЫСШАЯ ПАРТИЙНАЯ ШКОЛА

Глава 13

Большими начальниками в Советском Союзе могли стать только те, кто, имея высшее образование, дополнительно оканчивал Академию общественных наук при ЦК КПСС или Высшую партийную школу. Такие высшие партшколы были в Москве Ленинграде, Киеве и еще в ряде крупных городов. Самой престижной считалась Московская высшая партийная школа (МВПШ), где обучали также слушателей из социалистических стран и стран социалистической ориентации. Школа располагалась в начале Ленинградского проспекта: помимо отличного учебного корпуса там построили несколько высотных общежитий для иностранных и иногородних советских слушателей.

В конце 1984 года по рекомендации парткома Минкультуры СССР меня решили направить на учебу в Московскую высшую партшколу (на идеологический факультет). Я стал отговариваться, мол, направляют слушателей до 35 лет (мне было 38), а они: «А мы тебя на заочное отделение, там в виде исключения зачисляют до 40 лет». Пришлось взять на себя дополнительную нагрузку. Учеба была достаточно захватывающей, хотя идеологические установки менялись ежегодно в зависимости от правления генсеков Андропова, затем Черненко. Но уже тогда в атмосфере витал дух неизбежности глобальных перемен. Наступил апрель 1985 года, и на смену лидерам-старцам сталинской эпохи у руля Советского Союза встал сравнительно молодой Михаил Горбачев, провозгласивший на весь мир, что в СССР наступил период гласности, демократизации и перестройки. Эти слова понимали без перевода на всех распространенных языках планеты.

В нашей группе идеологического факультета МВПШ было 12 слушателей: работники парторганов, райисполкомов города Москвы, силовых ведомств, Минкультуры СССР и России, Спорткомитета СССР. Все учились без отрыва от производства — занимались вечерами дважды в неделю. Слушателям полагался дополнительный учебный отпуск раз в году. Но из-за загруженности по основной работе никто толком так и не смог использовать ни один учебный отпуск.

Преподаватели у нас были очень квалифицированными и идейно подкованными. Но они имели нестандартные мнения и точки зрения на современную действительность, то есть не были апологетами кондовой советской идеологии. Среди них оказались даже очень разумные люди, имеющие собственный взгляд на жизнь, мировой порядок и представления о прогрессе. В наших группах было по 12-14 человек слушателей, а обучение считалось интенсивным. Помню до сих пор, как на семинар по научному коммунизму почему-то явились только трое самых примерных слушателей (Орлов, Ястребов и я). Профессор старой закалки сказал: «Ну что, три человека в Древнем Риме — это уже целая коллегия, давайте дискуссировать». Он заставил слушателей с хищными фамилиями вспомнить все, что они знали по истории, политике, общественным отношениям, экономике, социальным наукам, и соотнести их бедноватые знания с нашими днями, а меня заставил прогнозировать будущие события. Надо было обосновывать свои взгляды и убеждения, не во всем троица находила единодушие, и это вдоволь порадовало профессора, скрасив низкую посещаемость его научного предмета. Каждый семинар ВПШ, даже простое занятие проходили в режиме прогулов, но каждый из присутствовавших непременно вовлекался в обсуждение высоких проблем. Отсидеться в сторонке никому не удавалось. Да и время (1984-1987) было бурным, сплошь политизированным, в период активной фазы горбачевской перестройки и гласности каждый мог пойти на митинг.

Вручать дипломы нам должен был первый секретарь Московского горкома КПСС товарищ Б.Н. Ельцин. Но его так и не дождались, и дипломы вручил нам ректор Московской высшей партшколы Вячеслав Шостаковский. Он входил тогда в Демократическую платформу Гавриила Попова, публично выступил в поддержку Б.Н. Ельцина еще в 1987 году, когда с особым остервенением шли гонения на Ельцина. По окончании партшколы предоставилась возможность пойти по партийной линии, но я твердо решил посвятить себя работе в отрасли культуры. Вскоре началась моя выборная профсоюзная деятельность, которая в соответствии с новыми веяниями времени оказалась совершенно иной, чем представлялось ранее.

ПРОФСОЮЗЫ УЖЕ НЕ ШКОЛА КОММУНИЗМА, А УНИВЕРСИТЕТ ТОРГОВЛИ

Глава 14

С профсоюзами у меня давняя любовь. Еще на втором курсе института меня избрали профоргом, а это означало, что ты облечен полным доверием коллектива. И если ты равнодушен к окружающим людям, у тебя ничего не получится. Следовало знать о многих достижениях своих товарищей, узнавать бо их трудностях и проблемах (даже недостатках) и находить способы поддержки. Это касается профессиональных, семейных, жилищных проблем. Кроме того, надо было выслушать жалобы на несправедливую зарплату и о том, как когда-то обошли с премией, отказали в поощрении и бог знает еще что.

Профсоюзы в конце 1980-х — начале 1990-х переживали бурные изменения. Перестройка и гласность всколыхнули десятилетиями установившиеся стереотипы профсоюзной деятельности, профсоюз переставал быть школой коммунизма, а становился реальной силой по защите прав трудящихся. Именно в эти годы возникло забастовочное движение. Вспоминается многодневный стук шахтерскими касками на Горбатом мосту возле Белого дома, забастовки энергетиков, авиадиспетчеров, учителей, работников морга. Вот в такое время я был избран сначала заместителем председателя профкома.

Во времена перестройки советский народ сам по-настоящему демократическим путем выбирал на собраниях директоров заводов, предприятий и организаций. Всплеск демократии! На отчетно-перевыборном профсоюзном собрании министерства в 1989 году новым председателем профкома избрали Александра Мальцева из Управления культурно-просветительной работы. Он сказал, что единственным его заместителем (освобожденным) должен быть я, Моисей Ким. Были различные баталии, представления программ, платформ — прошли альтернативные выборы. В результате мы выиграли и постарались внести наконец-то какую-то свежую струю в давно устоявшиеся стереотипы советской профсоюзной работы. Ратовали за то, чтобы дать большие возможности для инициатив снизу от любого рядового специалиста. Много разных акций проходило под общими лозунгами: «Главная фигура министерства — инспектор», «Эффективность работы и забота о специалисте», «Реальная социальная защита труженика». Появлялись даже очень смелые повестки: «Партийность не заменяет профессионализма», «Культура и будущее общества».

В это время все важные документы профессиональной, общественной, культурной, кадровой деятельности все еще визировались «треугольником»: утверждались министром, согласовывались с секретарем парткома и председателем профкома. Это повышало ответственность за то или иное решение.

До работы в профкоме министерства я имел солидный опыт профсоюзной работы, начиная со студенческих лет. Потом долгие годы был профоргом управления по делам библиотек.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов начались трудности с продуктами и вещами. Мы были прикреплены к знаменитому магазину — гастроному «Смоленский». Он размещался на первом этаже жилого дома в конце Арбата, заворачивая на Садовое кольцо. Отсюда один раз в неделю привозили продуктовые заказы для сотрудников министерства. В набор обычно входили копченая колбаса, рыба холодного копчения, баночка балыка или чавычи, сыр, шпроты или сардины, печень трески, сгущенка — все вместе стоимостью 15-20 рублей. По праздникам к заказу добавлялась икра красная по 5 рублей 30 копеек или черная, которая почему- то стоила намного дешевле. В набор были включены бутылка крепкого спиртного и шампанское, хорошие конфеты. Поскольку оказался дифицит всего и вся, наборы заказывали в профкоме все чиновники. Доставку заказов надо было организовать: собрать заявки, деньги, потом оплатить в магазине, привезти и раздать без всяких обид.

Чувствуя, что надо бы улучшить снабжение, я добился также ежедневных заказов отдельно на сладкие продукты в гастрономе «Новоарбатский». В набор обычно входили две коробки конфет, «Лимонные дольки», кофе, какао, чай, печенье, вафли, сахар. Кроме того, наш профком напрямую договаривался с совхозами и сельхозпредприятиями о доставке и продаже в стенах министерства овощей, фруктов, особенно в предпраздничные дни. В нашей столовой вводились витаминные столы — нарезались капуста, салат, помидоры, огурцы, зелень. Приготовленные овощи можно было взять из тарелок на столе после кассы, и каждый по желанию мог добавлять их ко вторым блюдам. За полтора-два года до развала СССР через наш профком осуществлялось распределение квартир, автомашин, бытовой техники, товаров длительного пользования, одежды, обуви, украшений, книг, грампластинок и многого другого. Не промолчу о дефицитных театральных и концертных билетах, приглашениях в именитые музеи, картинные галереи и на престижные выставки. Мы не забывали чествовать сотрудников и ветеранов в их юбилеи, готовить подарки к памятным датам и личным торжествам.

Все решения принимались гласно, потому скандалов никогда не случалось. Самыми сложными в распределении оказались путевки в санатории «Актер» в Сочи, билеты на Кремлевскую елку, бесплатные билеты в Большой театр. Это были безусловные возможности нашего профсоюза, наша «валюта». К примеру, несколько путевок в санаторий «Актер» — и проблема прикрепления на спецобслуживание продуктовыми заказами и особого отношения к министерству со стороны гастронома обеспечена на все сто. К Кремлевской елке я нашел свой путь — дополнительно доставал еще 70 билетов за 10 рублей каждый. Вот когда в жизнь входили рыночные отношения! Предоставляемые по распределению 100 билетов из горкома Профсоюза работников культуры стоили по 2 рубля 50 копеек. Бесплатные билеты в Большой театр распределялись по почти идеальной схеме, при которой хотя бы один раз в году член профсоюза имел возможность посетить спектакль или балет. Завкассами Большого театра долгие годы управлял некто Лахман, прозванный нами компьютером. Он держал в голове десятки фамилий людей, которым по определенному графику предоставлялась возможность бронировать билеты (два, максимум четыре билета) в Большой театр.

Я, как председатель профкома Минкультуры СССР, тоже значился в этом списке. Бывало звоню Лахману и говорю, что приехала из Алма-Аты замминистра культуры Казахстана с дочкой, дескать, они никогда не были в Большом театре, очень просят помочь. Он мне: «Пусть подойдут в спецкассу Большого до 15.00, и на фамилию Ким Моисей ей продадут два билета на завтрашний балет».

Дверь в профком всегда была открыта, так же как и в мой кабинет. На большом столе рядком красовались телефоны: прямая связь с министром, секретарем парткома, со всеми замминистра- ми. Не менее 10 аппаратов! Орудуя с трубками и общаясь с посетителями профкома, я получил еще одно прозвище — «настоящий демократ Ким». Вся общественная деятельность тогда замыкалась на профкоме, ведь с 1990 года парткома в министерстве уже не было.

Когда СССР распался, мне суждено было вручать символический ключ от здания Минкультуры СССР директору Дома актеров М.А. Эскиной. После закрытия профкома Минкультуры СССР в феврале 1992 года на учредительной конференции был создан профком Российского центра творческой интеллигенции с дислокацией в доме на Арбате, 35. В этот профком вошли все организации, которые возникли после упразднения Минкультуры СССР в закоулках этого внушительного здания.

Отдельная история о том, как хозяином здания стал Дом актера. После пожара, случившегося в Доме актера на улице Горького (на углу нынешней Тверской и Пушкинской площади), последний министр культуры СССР Н.Н. Губенко решил приютить организацию в здании Минкультуры СССР. Сразу после развала СССР директор Дома актера М.А. Эскина без всякого повеления свыше впустила сюда десятка два творческих, литературных, коммерческих компаний, начиная от коллективов, руководимых Львом Лещенко, Анастасией Вертинской, Михаилом Швыдким, и кончая штаб-квартирой бизнесмена Марка Рудинштейна, организовавшего (при согласии Губенко) кинофестиваль «Кинотавр». Бывшее здание министерства до отказа было забито какими-то студиями и клубами начиная с 1991 года. Тут я развожу руками, так как налицо полная анархия. После ликвидации СССР все здания союзных министерств и ведомств перешли в распоряжение аналогичных российских министерств. Но не здание Минкультуры СССР. Несколько попыток возвращения здания Министерству культуры России было предпринято. Сюда присылали охранников разные структуры. По этому поводу общался в разные периоды с начальником хозяйственного управления российского Минкультуры Валентином Чернецовым, который до этого работал в Минкультуры СССР. Но получалось так, что на входе дежурили сразу три группы не подчинявшихся нам контролеров. Поговаривали, что все устроила сильная «московская еврейская мафия» через влияние сначала Раисы Максимовны (супруги М.С. Горбачева), а потом мэра Москвы Ю.М. Лужкова. Так или иначе правительство отдало это здание в аренду Дому актера на 49 лет. Последний всплеск попытки вернуть здание в лоно Минкультуры предпринималось уже в 2000-х годах Росохранкультурой, но вместо этого разогнали целое ведомство.

Поначалу моя деятельность вполне устраивала Маргариту Эскину — хозяйку дома на Арбате, 35. Это же были самые голодные и безнадежные годы, а наш профком по инерции делал многое по улучшению социальной поддержки обитателей здания. Те же продуктовые заказы, добыча дефицитных товаров тогда достовались творческим коллективам. Но через какое-то время Эскина стала склонять меня к тому, чтобы вместо профсоюза я возглавил отдел снабжения при администрации Дома актера, на что у меня не было никакого желания.

В итоге к осени 1993 года профсоюз Российского центра творческой интеллигенции покинул здание с магазином «Самоцветы». Наша деятельность значительно сузилась, и в ноябре 1996 года профком пришлось ликвидировать. Я принял приглашение своих друзей из прежнего Минкультуры СССР, которые устроились в Минкультуры России, — Александра Демченко и Ларисы Домрачевой. В ноябре 1996 года меня назначили главным специалистом отдела национальной политики Управления региональной, национальной политики и культурно-досуговой политики Минкультуры России. В сфере культуры меня хорошо знали, и, может, поэтому оформление на должность отняло всего один день, хотя требовалось множество согласований и виз. На беседе у курирующего замминистра культуры России В.П. Дёмина не я, а он благодарил меня, что я иду на службу в министерство. Знающих кадров не хватало, а зарплата тогда была совсем мизерной.

ПЕРЕСТРОЙКА И ГЛАСНОСТЬ

Глава 15

11 марта 1985 года Михаил Горбачев был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС. 54-летний генсек был самым молодым среди членов поддержавшего его Политбюро. Он стал генератором кардинальных перемен в стране. Лозунгом времени стала гласность, а проводимая политика получила название «перестройка».

К тому времени СССР уже подошел к пропасти глубокого кризиса как в экономике, так и в социальной сфере. Эффективность общественного производства неуклонно снижалась, тяжким бременем на экономике страны отражалась гонка вооружений. В обновлении нуждались все сферы жизни общества. Это ощущали и мы в Минкультуре СССР, на партийных и профсоюзных собраниях шли бурные обсуждения разных вопросов. Гласность и перестройка означали кардинальные изменения. Все уже точно знали, что неизбежно что-то произойдет.

Но много было митингового, а позитива было мало. На работе, дома, на телевидении — все было сильно политизировано. Горбачевские реформы затронули все слои общества, а что говорить о тех, кто обучался в Московской высшей партшколе?! Были сняты некоторые запреты в прессе, прекратилось преследование духовенства, стало развиваться гражданское общество, началось движение к воплощению принципа верховенства закона и прав человека. Деятели культуры и искусства, известные личности стали активно участвовать в этих процессах. Шли ожесточенные споры о путях развития страны, демократии и роли культуры. Михаил Горбачев в декабре 1986 года лично позвонил находившемуся в Горьком в ссылке опальному академику Сахарову и сказал, что он может вернуться в Москву. Воспринято это было на ура сторонниками демократии.

В министерстве стали появляться видные театральные, писательские, композиторские персоны первой величины. Часто на совещаниях, заседаниях теперь можно было слышать смелые новации Георгия Товстоногова из Ленинградского БДТ, директора Эрмитажа Михаила Пиотровского, Кирилла Лаврова, Дмитрия Лихачёва, Даниила Гранина. Это я назвал деятелей культуры из Ленинграда. Больше все-таки было москвичей — Михаил Ульянов, Олег Ефремов, Валерий Ганичев, Юрий Соломин, Татьяна Доронина, все директора крупнейших музеев, библиотек, концертных залов…

В 1987 году работавший 12 с лишним лет министром культуры СССР Петр Нилович Демичев был переведен заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР, а на его место назначен секретарь Ленинградского обкома КПСС В.Г. Захаров. Он был доктором экономических наук и попытался ввести какие-то элементы хозрасчетных отношений в деятельности учреждений культуры. Кооперативное движение и индивидуальная деятельность стали появляться и в массовых учреждениях культуры: клубах, библиотеках, музеях, зоопарках и других. Однако заметных успехов не было. Были перекосы по работе видеосалонов, молодежных и спортивных секций (восточные единоборства, самбо, дзюдо). Некоторые безвинно пострадали в это время за свои новаторства. Я и другие слушатели Московской высшей партийной школы были активными сторонниками перемен в тех сферах, где мы трудились. Мы надеялись применить свои знания и силы после окончания партшколы в 1987 году.

Значимой реформой стали альтернативные выборы народных депутатов СССР с несколькими кандидатами на одно место в марте 1989 года. Это означало, что в союзных республиках люди могли проголосовать за человека, который мог представлять и отстаивать их национальные и социальные интересы.

Однако необходимо провести демократические перемены и в самой правящей партии, обновить ее кадры. Партийный аппарат, партийная бюрократия в основном состояли из консерваторов и совершенно не откликались на призывы Горбачева о переменах. Такое наблюдалось даже в деятельности парткома Министерства культуры СССР. Консерваторы были недовольны альтернативными выборами. Многие из них позже поддержали антигорбачевский переворот в августе 1991 года в надежде на возвращение к доперестроечной системе. В 1989 году были полностью выведены из Афганистана советские войска. Фактически СССР перестал поддерживать социалистические режимы Восточной Европы. Лагерь социалистических стран рушится.

Важнейшим, знаковым событием того периода является падение Берлинской стены и объединение Германии. Партия постепенно утрачивает реальную власть и свое единство. Начинается ожесточенная борьба фракций. Критике подвергается не только сложившаяся в СССР ситуация, но и сами основы идеологии марксизма. На фоне жесткой политической схватки в финальный период перестройки Горбачева начинается раскол и в сфере интеллигенции, среди деятелей искусства. Если часть их была критически настроена по отношению к происходящим в стране процессам, то другая часть оказывала всестороннюю поддержку Горбачеву. У нас в Минкультуре СССР появились случаи выхода из КПСС, а вот актер и режиссер Николай Губенко, выигравший на альтернативной основе пост министра у предыдущего министра Василия Захарова в конце 1989 года, наоборот, в это время демонстративно вступил в ряды КПСС. Александр Демченко, замначальника Главного управления культпросветработы, музейного и библиотечного дела министерства ушел на работу в ЦК КПСС. Вообще Губенко был особенным министром. При представлении его коллективу, он говорил, что будет пробивать «бетонную стену бюрократизма и волокиты», что он рос сиротой и многие вещи воспринимает обостренно, а не как чиновники (серые имелось в виду). Будет бороться с излишествами. На другой встрече с коллективом удивлялся: я, мол, захожу в министерство не с парадной, где отдельный вход со времен Демичева, а с общей. Так там стоит по струнке охраник-постовой и докладывает, как будто я прохожу в Минобороны. Потом размышлял со всеми: «Зачем мне такой большой кабинет?» Правда, со временем все эти слова быстро как-то забылись, и он с превеликим удовольствием пользовался всеми удобствами, положенными ранее Демичеву как кандидату члену Политбюро ЦК КПСС.

На фоне невиданной политической и социальной свободы значительно уменьшаются объемы финансирования как искусства, так и науки, образования, многих отраслей производства. Талантливые ученые в подобных условиях стали уезжать работать за рубеж (в это время без проверок и проволочек стали выдавать загранпаспорта) или же превращались в бизнесменов. Множество закрытых НИИ и КБ развалилось, так как государство прекратило их финансировать. Останавливается, например, проект «Энергия — Буран», в рамках которого был уже испытан и совершил один полет уникальный космический корабль многоразового использования «Буран». Материальное положение большинства граждан постепенно ухудшалось. На этом фоне происходит обострение межнациональных отношений. Многие культурные и политические деятели начинают говорить о том, что перестройка изжила себя, хотя возможности были далеко не исчерпаны. Безусловно, получение обществом социальных и политических свобод, гласность и реформирование планово-распределительной экономики являются положительными моментами.

Однако процессы, происходившие в период перестройки в СССР 1985-1991 гг., привели к распаду СССР и обострению тлевших долгое время межнациональных конфликтов, ослаблению власти, как в центре, так и на местах, резкому снижению уровня жизни населения. Была выдвинута концепция ускорения социально-экономического развития. Ставилась нереальная цель уже к 2000 году удвоить промышленный потенциал СССР. Методы реализации этой стратегии оказались вполне традиционными: активизация «человеческого фактора» (соцсоревнование, укрепление трудовой дисциплины, борьба с пьянством — знаменитая антиалкогольная кампания); использование скрытых резервов (полная загрузка производственных мощностей, организация многосменной работы); резкое увеличение расходов на техническое обновление предприятий; ужесточение административных мер (государственная приемка продукции). Одновременно произошло обновление высшего партийного и государственного аппарата. Наметились сдвиги во внешней политике. С января 1987 г. акцент был сделан на политике гласности, тиражи популярных литературно-художественных журналов переваливали за миллионы экземпляров. Страна бросилась читать то, что было у нее отнято в прежние годы: произведения 20-30-х гг. — «Мы» Е.И. Замятина, «Котлован» А.П. Платонова, «Доктор Живаго» Б.Л. Пастернака, «Дети Арбата» А.Н. Рыбакова, «Жизнь и судьба» В.С. Гроссмана, сочинения старых и новых эмигрантов — «Окаянные дни» И.А. Бунина, «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына, публицистические статьи И. Клямкина, О. Лациса, Г. Попова, философские труды Н.А. Бердяева, В.С. Соловьева, П.А. Сорокина… На экраны вышли фильмы «Покаяние», «Комиссар» и др. Возник небывалый интерес к истории России: общество требовало «знать всю правду» о прошлом. С 1987 г. начала работу Комиссия Политбюро по реабилитации жертв политических репрессий («комиссия А.Н. Яковлева»). Были реабилитированы Бухарин, Зиновьев, Каменев, признаны незаконными приговоры внесудебных «троек», репрессии в отношении крестьян периода коллективизации.

Уже в 1989 г. возникло несколько политических партий разной направленности, выступавших против всевластия КПСС. В 1989 г. часть депутатов создала Межрегиональную группу во главе с Ельциным, которая выступила с программой радикальных реформ (рынок, демократия, отказ КПСС от монополии на власть).

Резко обострились отношения центра и союзных республик. В 1990-1991 гг. состоялся так называемый парад суверенитетов, когда все союзные республики объявили себя суверенными государствами. Последний министр культуры СССР Николай Губенко даже объявил о создании Союза министров, благо министрами в ряде республик были режиссеры, исполнители, композиторы. В это время в задней части здания Минкультуры СССР на Арбате, 35, появилась «стена Виктора Цоя», олицетворявшая надежды на перемены в стране, в советском обществе. Сама первая пешеходная улица Арбат стала символом перемен.

Михаил Горбачев даже пытался действовать силой (события в Тбилиси, Баку, Вильнюсе и др.), но остановить процесс уже не мог. В 1991 году состоялись выборы Президента России. Им стал Б.Н. Ельцин. Проведенный в марте 1991 г. всенародный референдум показал, что большинство граждан выступают за сохранение СССР. Летом 1991 г. был подготовлен договор о реформе федеративного государства, расширении полномочий республик. Его подписание давало шанс на сохранение единства.

В этих условиях консервативное крыло в КПСС и государственном аппарате предприняло попытку отстранить Горбачева, избранного в 1990 г. съездом народных депутатов Президентом СССР, от власти и не допустить подписания нового союзного договора. 19 августа было объявлено о переходе власти Государственному комитету по чрезвычайному положению (ГКЧП), Горбачев изолирован в Крыму, в Москву ввели танки. Интересно, что в этот день рано утром прибыла в министерство машина, груженная молдавским коньяком «Белый аист» для работников министерства. Мне пришлось вызволять водителей, которых задержали в 5-м отделении милиции на Арбате. Стали дотошно проверять документы водителей. Отделение находилось в нескольких десятках шагов от нашего здания. Нас там знали, я взял несколько активистов на подмогу, убедил их в безопасности этих водителей, оставил им две бутылки «для пробы», и их освободили. Коньяк распределили на следующий день, потом многие говорили, что пили за победу над ГКЧП.

Центром сопротивления режиму ГКЧП стали президент, правительство и парламент РСФСР. У стен Дома правительства собрались десятки тысяч москвичей. 21 августа попытка государственного переворота была подавлена. Горбачев вернулся в Москву, но союзный договор так и не был подписан.

В декабре 1991 г. президенты России, Украины и Белоруссии подписали в Беловежской Пуще заявление о прекращении действия Союзного договора 1922 г. и о создании Содружества Независимых Государств (СНГ). 25 декабря Горбачев заявил о своем уходе в отставку с поста президента. Распад СССР стал фактом. Перестройке суждено было стать последней в XX в. попыткой реформировать социалистическую систему. Она потерпела крах. О причинах распада СССР высказываются различные мнения. Ясно лишь то, что он стал возможен в условиях экономического кризиса, резкого ослабления власти, реальным носителем которой долгие годы была КПСС, стремления национальных элит к независимости.

ПОСЛЕ РАЗВАЛА СССР

Глава 16

19 февраля 1992 года профком Минкультуры СССР приказал долго жить. А через несколько дней состоялось организационное собрание по созданию правопреемника нашего профкома — профсоюза Центра творческой интеллигенции (его создал министр культуры СССР Николай Губенко). Моисей Ким был избран председателем этого профкома, который просуществовал до ноября 1996 года. Одновременно с сентября 1993 года я стал работать в фирме «Уорлд Медиа», созданной выдающимися общественными деятелями Хо Дином (Хо Ун Пэ) и российским корейцем Геннадием Васильевичем Ли. Это были незаурядные личности прежде всего в корейском общественном движении.

На этой работе я погрузился в общественное корейское движение. Это был период активнейшей работы по российско-корейскому (больше южно-корейскому) сотрудничеству в различных областях. Более всего мы работали по линии образовательных, информационных и культурных программ, позволявших наладить взаимоотношения двух стран. К сожалению, в ноябре 1996 года внезапно скончался Г.В. Ли, а вскоре, в январе 1997 года, ушел из жизни Хо Дин.

К этому времени профком Центра творческой интеллигенции был закрыт, я ушел и из корейской фирмы. Меня давно активно зазывали на работу прежние друзья, которые уже трудились в Минкультуре России. Александр Николаевич Демченко долгие годы проработал в руководстве управления культурно-просветительной работы еще в союзном министерстве, а Лариса Генадьевна Домрачева возглавила отдел национальных культур российского министерства. По их рекомендации в ноябре 1996 года я был назначен на должность главного специалиста отдела национальных культур существовавшего в Минкультуры России управления региональной, национальной и культурно-досуговой политики.

Когда были созданы федеральные округа, нас распределили по зонам ответственности. Сначала я отвечал за Поволжский, потом за Уральский, а через несколько лет уже надолго связал себя с Сибирским и Дальневосточным федеральными округами. Помимо этого наше подразделение отвечало за организационные задачи министерства, подготовку и проведение дважды в год Всероссийского совещания министров культуры, который сперва называли Федеральным советом по культуре. Когда в 2000 году министром культуры стал М.Е. Швыдкой, он преобразовал совет в Координационный совет по культуре и кинематографии, что не противоречило законодательству страны и ее сложившейся структуре управления. Необходимо было наладить постоянный контакт с республиканскими министерствами культуры, департаментами и комитетами культуры в областях Российской Федерации. Именно в это время у меня появилось прозвище «Ким — большой друг малых народов». У нас же страна огромная, и за Уралом все многочисленные коренные народы, особенно Сибири и Дальнего Востока, внешне имеют восточный облик. Прежде всего они оказались под моей опекой. На вахте у входа в министерство тогда стояли вовсе не суровые полицейские, как сейчас, а гражданские, в лучшем случае отставные офицеры, а то и просто женщины. Эти сотрудники, толком не выслушивая посетителей с восточным разрезом глаз, сразу же направляли их ко мне, так как с чисто восточной физиономией в Министерстве культуры был только я один.

Услышав робкий стук такого посетителя, я поднимался с кресла, открывал дверь, здоровался, приглашал зайти, усаживал и расспрашивал, откуда и кто он, по какому вопросу. Иногда и чаем угощал, подбадривал. Даже если пришел не по адресу, я все толком объяснял, указывал, к кому пойти (звонил коллеге, что сейчас такой-то придет к нему с просьбой). Со временем многие представители малочисленных народов обязательно заходили ко мне, узнавая на многочисленных совещаниях, конференциях, что я как бы их куратор.

Посетители всегда что-то привозили со своих мест, начиная с поделок, сувениров, книг, картин, предметов декоративно-прикладного искусства. Оставляли в кабинете бальзамы, горячительные напитки, кондитерске изделия регионального производства. Дальневосточники норовили угостить икоркой, ценными морскими деликатесами. И обидеть их отказом было никак нельзя.

Перед праздниками, особенно новогодними, для сотрудников Министерства культуры считали долгом выступить самые известные мастера искусств: оперные и эстрадные певцы, сатирики и юмористы, мастера оригинального жанра. Знаю, что особых гонораров им за это не давали, только аплодировали и радушно привечали их на общем фуршете. Ранее это было характерно для советского периода, но и в последующие годы умные артисты не гнушались чиновников от культуры. Поэтому они быстрее других получали звания заслуженных артистов, заслуженных деятелей и работников культуры, так как бумаги приходилось двигать именно чиновникам, а не министрам. Работники Министерства культуры дружили и профессионально сотрудничали с коллегами из Миннаца России, Госкомсевера, Минобразования России. Благодаря этому процветали и известные артисты.

В 2004 году произошла грандиозная административная реформа госуправления. Авторство приписывали Д.Н. Козаку, приближенному Президента В.В. Путина. Министерство укрупнили, присоедини и культуру, кинематографию, архивное дело, средства массовых коммуникаций. Появилось одно большое Министерство культуры и массовых коммуникации Российской Федерации. В этой махине национальной политикой в масштабе всей страны предназначено было заниматься маленькому отделу со штатом всего в 9 человек. И я оказался в этом несчастном отделе. Несчастном потому, что и его в составе Министерства культуры и массовых коммуникаций приняли решение ликвидировать напрочь.

В МИНРЕГИОНЕ

Глава 17

В 1990-х годах в России существовало Министерство по делам федеративных отношений, национальной и миграционной политики. В начале 2000-х сократили должность министра (без портфеля), курирующего национальную политику, которым являлся В.Ю. Зорин. После захвата террористами школы в Беслане (1-3 сентября 2004 г.) вопросы национальной политики были поручены Министерству регионального развития России, где был создан Департамент межнациональных отношений.

Из 9 человек, занятых этой темой в Минкультуры России, лишь троих, в том числе и меня, пригласили работать в Минрегион России. Министром регионального развития Российской Федерации назначили В.А. Яковлева.

В Минрегионе России я проработал еще 5 лет. Правительством России перед министерством была поставлена задача реализации государственной национальной политики в стране, что, в частности, требовало улучшения деятельности федеральных национально-культурных автономий (ФНКА). И эта задача вменялась Минрегиону. Мне было поручено заняться подготовкой приказа по министерству о создании Консультативного совета по делам национально-культурных автономий, а также регламента этого совета. Кроме того, надо было образовать Межведомственную комиссию по взаимодействию с национальными общественными объединениями и выработать положение о ее функциях. Эта межведомственная комиссия создавалась совместным приказом восьми министерств и ведомств и четырьмя федеральными службами и агентствами. Работа оказалась сложной и шла трудно, однако все эти документы вышли уже в 2006 году. В 2009 году был выпущен справочник ФНКА, я был составителем этого издания, осуществленного Алексеем Таруновым, бывшим пресс-секретарем Министерства культуры СССР. В конце этого же года я завершил работу на государственной службе (по положению максимальный возраст в 65 лет для нахождения на госслужбе у меня истек). Этому служению я отдал в общей сложности 35 лет своей жизни и горжусь этим.

Начинал чиновником — старшим инспектором в Министерстве культуры СССР еще во времена Екатерины Третьей, Е.А. Фурцевой, в штате библиотеки им. В.И. Ленина до приема в штат Минкультуры СССР в 1975 году. Потом 12 лет служил при министре культуры П.Н. Демичева, кандидате в члены Политбюро ЦК КПСС. В годы перестройки три года пост министра культуры занимал В.Г. Захаров, бывший секретарь Ленинградского обкома КПСС, доктор экономических наук, ничем не успевший прославиться и сникший во времена Раисы Максимовны. В 1989 году, когда на основе альтернативных выборов министром культуры СССР стал известный режиссер и актер Н.Н. Губенко, я работал в профкоме министерства.

В российском Министерстве культуры я трудился при министрах Е.Ю. Сидорове, Н.Л. Дементьевой, В.К. Егорове, М.Е. Швыдком и А.С. Соколове, которые знали меня лично и помимо прочего поручали мне отдельные задания. В Минрегионе России я работал при В.А. Яковлеве, Д.Н. Козаке, В.Ф. Басаргине. Получается, что служил при двенадцати министрах: четырех Советского Союза и при восьми — Российской Федерации.

ОБЩЕСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Глава 18

После расставания с работой на Арбате, 35, у меня наконец освободилось время для занятий общественной деятельностью. Это не означало сведения интересов только к общественным корейским делам. Я давно работал в структурах крупных общественных организаций — Ассамблеи народов России, Федерации мира и согласия, экспертных группах Общественной палаты Российской Федерации, Конгресса народов Кавказа, участвовал в комиссиях Московского Дома национальностей, Клуба национальных лидеров, ФНКА и всероссийских национальных объединений. Большая часть общественных дел проводилась также по линии журналистики.

В 2000 году меня приняли в члены Союза журналистов России. В 2013 году мы провели учредительную конференцию Всероссийского конгресса этножурналистов «Культура мира», где меня избрали членом совета, позже членом Совета Московского городского отделения СЖР. В феврале 2013 года я был делегатом, проходившего в Колонном зале Дома союзов X съезда Союза журналистов и даже выступал на нем на тему этики журналиста. С 1997 года сотрудничал с газетой «Корейская диаспора», а с 1999 года — с газетой «Российские корейцы» (с 2007 года в качестве заместителя главного редактора). В 2007-2008 годах газета «Российские корейцы» за большой вклад в сохранение этнической самобытности российских корейцев и укрепление мира и взаимопонимания между народами России была награждена Почетными грамотами Минрегиона России и Минкультуры России. Газета также стала лауреатом Всероссийского конкурса «СМИротворец-2009» за лучшее освещение темы межэтнического взаимодействия народов России и их этнокультурного развития.

В корейском общественном движении я начал активно работать с 1993 года. Видные общественные деятели Хо Дин (Хо Ун Пэ) и Ли Геннадий Васильевич в числе первых советских корейцев активно стали на путь общения с южнокорейскими политическими, деловыми, научными кругами, организовали образовательные и культурные сношения. Ими были созданы несколько общественных и коммерческих фирм, которые успешно работали, уделяя большое внимание культурным, туристическим и гуманитарным связям с различными корейскими организациями, известными деятелями, коммерсантами, бизнесменами и частными лицами. Наиболее продуктивной оказалась фирма «Уорлд Медиа», где поначалу трудился менеджером, а затем стал директором по культуре и туризму.

В этих фирмах работали бывший советник министра культуры СССР Г.П. Петров, начальник отдела Минкультуры СССР Олег Журжалин, замдиректора Большого театра Устин, профсоюзный лидер из Алма-Аты Мун Вадик (так в паспорте), призер чемпионатов по боксу Ким Феликс, бывший заведущий аптечным управлением Ленинграда Ким Владимир, сотрудница Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина Ан Мила, дочь Тен Сан Дина — Тен Гера и другие. Корейцы работали также бухгалтерами, водителями, поварами, охранниками, курьерами. В 2002 году был я избран вице-президентом Московского объединения корейцев, а с 2013 года — заместителем председателя регионального отделения ООК в Москве, с 2009-го — советником председателя Общероссийского объединения корейцев. Членом Совета ООК избираюсь с 2003 года.

ЗАГРАНИЦА НЕ ПОМОЖЕТ

Глава 19

Александр Сергеевич Пушкин за границей никогда не был. Но я не арап, а кореец, мне больше повезло.

Впервые за границу я отправился в 1983 году в Финляндию на семинар. В делегации нас было трое: заместитель директора Государственной библиотеки им. В.И. Ленина (Волик), начальник отдела Производственно-технического управления Минкультуры СССР (Тимофеев) и я, старший инспектор управления по делам библиотек. Конечно, многое было в диковинку, начиная от изобилия продуктов и товаров на любой вкус в чужих магазинах, идеальной чистоты везде и четкой организации транспорта. Поразило даже поведение людей на улицах, создание всяческих условий для их комфортной жизни. Там даже в небольших городках уже в то время было много приспособлений для инвалидов (пандусы в учреждениях, магазинах, увеселительных, питейных, книжных, библиотечных зданиях). Мусорные урны — с тремя видами отходов, такси свободно, даже в малых городах, не то что у нас в СССР. Везде чистота и порядок. Примерно то же самое, но качеством чуть ниже, я обнаружил в ГДР, где побывал в том же 1983 году. Там удивило, что в любом месте немцы ровно в 11.00, где бы они ни были, поедали второй завтрак: кофе, чай, бутерброд. Даже если оказались в дороге, останавливают машину и совершают чревоугодие.

Немецкие коллеги показывали многое из того, что, собственно, составляет их жизнь. Конечно, бросались в глаза их рациональность, педантичность, аккуратность, раз и навсегда установленный какой-то им понятный распорядок. Я немного знал немецкий язык, но не показывал вида, что понимаю. Часто приходилось в порядке взаимообмена опытом отвечать на разные вопросы, что- то объяснять во время переговоров. Переводчик был только с немецкой стороны. Нередко после всяких обсуждений до меня доходили потихоньку произносимые их шефом слова: «А этот экзотический русский руководитель вроде бы хорошо понимает наши немецкие особенности». Я пытался быть понимающим, ведь нам показывали Потсдам, Дрезден, Эрфурт, Магдебург, даже Бухенвальд помимо всемирно известных всем берлинских Бранденбургских ворот. И надо было иногда щадить чувства немцев.

В 1985 году провел месяц в Болгарии на пляжах Албены, вблизи Золотых Песков, куда поехала на отдых туристическая группа в 30 человек, составленная из сотрудников Минкультуры СССР. Меня, как назло, назначили руководителем этой туристической группы. Я был с женой Галей и восьмилетним сыном Игорем. Основной костяк составляли музыканты из знаменитого симфонического оркестра Светланова и будущих специалистов из известного уже тогда ансамбля «Виртуозы Москвы» (не только москвичей, но и работников культуры из России, Латвии, Литвы, Кавказа и Средней Азии). В моей группе был и известный актер Леонид Каневский с супругой, сотрудницей Театральной госбиблиотеки Москвы. В этой поездке поразили музыканты. Даже на отдыхе, в море, они не переставали репетировать, музицировать. У музыкальной четы Полонских две девочки ежедневно по полтора-два часа во что бы то ни стало пиликали на скрипке. Вот откуда музыкальные достижения русских (еврейских) музыкантов! Настойчивость, ежедневный труд, нескончаемые репетиции и сказочное трудолюбие евреи проявляли везде и всегда.

На пляже мы оказались в тени под одним большим зонтиком от солнца с Филиппом Киркоровым и его мамой, а также с их друзьями. Оба они поразили красотой, молодостью, энергией, живостью характера, радостным говором, лучистыми взорами. Ослепительной была улыбка у Филиппа. Я тогда толком еще не знал об этой восходящей эстрадной звезде, что-то слышал, но не мог сразу поверить, что это все говорилось о нем. Отдыхала тогда там, в Болгарии, и Катарина Витт, многократная чемпионка по фигурному катанию из ГДР, красивая девушка, кстати, она стала победительницей конкурса «мисс Албена», который там тогда проводился.

Потом были очередные поездки в Финляндию, Испанию, Китай, Корею (много раз в Южную). Но однажды довелось попасть и в Северную Корею (в апреле 2014 г.).

В советский период поездки за рубеж для многих из нас были очень редким явлением. Чтобы поехать за границу, даже в турпоездку, надо было пройти через сито отбора. Рекомендовали обычно через партком (в турпоездки еще и профком). Отобранные проходили своеобразный инструктаж: как вести себя за границей, о чем не надо говорить, ходить небольшими группами (особенно в капиталистических странах) и много еще чего. Перед поездкой в капиталистическую страну нередко требовали давать письменную подписку о верности Родине. Когда меня рекомендовали руководителем большой тургруппы в ГДР, на парткоме спросили: «А не боитесь, товарищ Ким, за столь ответственное задание?» Мой ответ опередила секретарь парторганизации нашего управления Г.А. Кондратьева: «Ким Моисей очень организованный, ответственный и отлично идеологически подкованный человек. Мы не сомневаемся».

Из загранпоездок даже на скудные суточные и разрешаемые маленькие суммы обмена валюты некоторые привозили вещи, продукты, в некотором роде даже запрещенные в СССР — книги, пластинки, диски. Начальники отделов могли привезти из поездки на выбор дубленку, обувь австрийскую, финский костюм темно-синий (почти черный). А рядовым работникам едва хватало на болгарский, венгерский, румынский, гэдээровский, польский или чешский костюмчик.

В Китай я попал лишь на сутки, но интересные воспоминания остались. Будучи в командировке в Благовещенске, после выполнения программы командировки меня повезли, вернее, посадили на теплоход. Он пересек реку Амур, и вот я уже в Китае. Процедуры на пограничном пропуске минимальные, лишь бы предъявил загранпаспорт. Это было в 2000 году. Местные жители рассказали мне, что еще лет 10-15 назад на том берегу был маленький поселок Хайхе, а вот сейчас вырос современный город гораздо больше Благовещенска. В теплоход набралось всякого народу предостаточно, хорошо одетые, многие с корзинами. Были и китайцы, возвращавшиеся домой с тюками вещей и продуктов. Всего лишь река Амур разделяет, а как все разительно отличается. Автомобилей там намного больше, чем в Благовещенске, а светофоров почти нигде не видать, улицы неширокие, многие сигналят, движение хоть хаотичное, но стабильное. Пробок нет. Улицы ярко освещены, они наряженные. Магазинов, лавок, забегаловок полно на каждом шагу, всякого товару тоже в избытке. Людей везде много, иногда ведут себя шумно, в толчее работают локтями, порой могут смачно сплюнуть на землю. Все это особенности китайского поведения.

В Корее, как в Южной, так и в Северной, совершенно иной менталитет. В первый раз прилетел в аэропорт Нампхо осенью 1997 года в составе группы преподавателей корейского языка, куда включил меня атташе по образованию Посольства Республики Корея Ю Чи Гын. Почти две недели в Южной Корее прошли как в сказке. Позже, уже в 2000-х, несколько раз прибывал уже на другой всемирно знаменитый аэропорт Инчхон. Этот аэропорт много лет подряд признается самым лучшим в мире. Каждый раз, спускаясь с трапа самолета, испытываешь чувство радости, гордости и восхищения за соплеменников. Одновременно глаза наполняются слезами благодарности, а душа наполняется каким-то необъяснимым оптимизмом, необычными ожиданиями, ступая на землю наших далеких предков. Готов воскликнуть: «Корея, притягательная, близкая и далекая! Рад быть здесь! Исполнилась мечта моих родителей побывать на родине! Кланяюсь тебе!»

Вот оно, осязаемое счастье, и меня всегда охватывает прекрасное настроение. Паспортный и таможенный контроль проходит быстро, деловито — никаких очередей, так как открыто сразу много секций прохода. Все продумано, все рационально, сразу, без заминки, по транспортеру подается багаж. В просторных залах мало людей, нет и в помине никакой толчеи, как часто бывает еще во многих аэропортах. Идеальная чистота, кондиционеры, четкие вывески, указатели, все вокруг блестит и сверкает. Персонал в красивой униформе, в неизменных белых перчатках и с открытой улыбкой. Много света, свежего воздуха, простора, потому и дышится легко. Это первое впечатление о Корее с каждым новым посещением укрепляется и не перестает удивлять меня. Уехать в Сеул из аэропорта можно на скоростном электропоезде, автобусах, такси. Транспорт содержится в образцовом порядке, в салоне автобуса постелены дорожки, водители в форме, также в неизменных белых перчатках, они здороваются (кланяются) с каждым пассажиром.

Автотрассы ровные, никаких светофоров, поставь на столик в микроавтобусе стакан с водой — не разольется, а скорость здесь 120-140 киллометров в час. На выровненных участках дороги скалы прорублены порой так, как будто облицованы мрамором. А не чудо ли, что вдоль такой трассы прорастают маленькие изогнутые корейские сосны? На обочинах шоссе деревья и кустарники растут густо и до самой макушки холмов и гор. Вдоль автодорог можно наблюдать маленькие участки обработанной земли, где люди явно с любовью выращивают овощи и фрукты. Вообще на огородах в Корее, и не только, я не видел сорняков или дремучих кустарников. Каждый клочок земли любовно обработан. Красочная, будто всюду первозданная природа торжествует вокруг. Особенно хороша Корея, мне кажется, осенью, может быть, оттого что я чаще всего бывал там именно осенью?!

Что интересно, путешествуя за границей, даже отдыхая на море в Болгарии, Турции, в Абхазии или где-то еще, я всегда сталкивался с тем, что через какое-то время стремишься быстрее вернуться домой. Пусть у нас в России не везде так ухожено и чисто, а люди не всегда, мягко говоря, улыбаются, однако по возвращении домой чувствуешь успокоение души и мало-помалу входишь как бы «в свою тарелку». Все у нас понятно, привычно и близко сердцу. Вот уж действительно, «и дым Отечества нам сладок». Казалось бы, мы в Корее точно ощущаем какие-то кровные, схожие, понятные, сугубо национальные осязания, кровно родные восприятия, повадки… Все вокруг открыты, вежливы, даже учтивы. Но необычно, что очень много корейцев сразу в одном месте, кажется, что Корея, пожалуй, великовата и монотонна. Мы ведь с ранних лет привыкли жить рядом с людьми разных национальностей и вероисповеданий, и с этим мы свыклись. Такой интернационализм для меня, например, оказывается нормой, и именно в такой атмосфере я чуствую себя комфортно. Я впервые с таким чувством соприкоснулся в 1971 году в Дербенте, находясь в Дагестане на студенческой практике. У знаменитой дербентской стены (самое узкое место между морем и горами) одновременно оказалось столь много одинаковых лиц представителей Кавказа (в основном мужчин), что я почувствовал себя как-то неуютно. Тем же впечатлением поделился со мной и однокурсник киргиз Сагынбек Ахматов. Казалось, мы с ним тоже восточные люди, однако концентрация людей одной национальности в таком количестве в одном месте нас немного подавляла, даже ошеломляла. Никакая заграница не заменит нам родной страны — СССР и Российской Федерации. Мы счастливы жить в своей Отчизне — матушке-России.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »