Н. В. Кюнер. Корейцы в Дальневосточном крае

Pictures11

Н. В. К ю н е р

КОРЕЙЦЫ В ДАЛЬНЕВОСТОЧНОМ КРАЕ[*]

  1. Общие замечания. Среди разноплеменного населения ДВК (Дальневосточный край. – А Р.) и в особенности Приморья корейцы после русских являются наиболее многочисленной национальной группой, превосходя ныне по численности даже ки­тайцев, которые еще не так давно (до революции) имели перед ними первенство в этом отношении. В отличие от тех же китайцев, которые чаще меняются в своем со­ставе, в большинстве случаев лишь временно проживая на русской территории, ко­рейцы, за исключением некоторого числа сезонных рабочих, обычно переселялись в русские пределы на долгое время, во многих случаях навсегда, тем более, что са­мое распространенное между ними занятие – земледелие, прочно связывало их с но­вой родиною. Однако и в составе корейцев происходили и происходят изменения, обусловленные смертью, возвращением на прежнюю родину и другими причинами, зачастую ускользающие от внимания местной администрации, так как на место умерших членов семьи в посемейные списки вносились в эпоху царской администра­ции, отчасти и теперь, их родичи, а возвращавшиеся в Корею отдельные хозяева пе­редавали земельные наделы и свои имена новым выходцам оттуда. При всех этих оговорках корейцы в ДВК должны рассматриваться в качестве устойчивого колони­зационного элемента, связавшего себя с краем крепкими узами, как часть его посто­янного населения.
  2. История переселения корейцев в ДВК (Приморье). Первые корейские пересе­ленцы появились в Приморье (Южно-Уссурийском крае) в 1863 г., когда 13 корей­ских семей, гонимые нуждою и голодом, тайно бежали из Кореи, тогда еще находив­шейся в полной изолированности от внешнего мира, на русскую территорию. Они были поселены на р. Тизинхэ, где в 1864 г. было официально основано первое ко­рейское селение того же имени1. Благодаря покровительству, оказанному этой им­миграции русской администрацией, учитывавшей пользу ее для края, тогда еще со­вершенно пустынного, селение Тизинхэ насчитывало в 1865 г. уже 60 семей. С этого времени, наряду с неимущими корейцами среди иммигрантов появились и представи­тели более состоятельного класса, даже чиновники. Неурожай в Северной Корее в 1867-68 гг. вызвал массовое движение корейцев на русскую территорию (в ноябре и декабре 1869 г. до 4500 душ), причем большая часть иммигрантов разместилась в Посьетском районе по pp. Тизинхэ и Янчихэ, меньшая же была направлена в Суй- фунский и Сучанский районы тоже на pp. Лефу и Даубихэ. В этом сказалось жела­ние русской администрации ввиду желания корейской иммиграции принять меры к урегулированию ее и перемещению вновь прибывавших корейских переселенцев из пограничных районов, где они предпочтительно оседали, подальше внутрь страны. В этих целях, в 70-х гг., когда численность корейских переселенцев достигла 8400 душ, отдельные партии их были поселены на Амуре в деревне Осиповке близ Хаба­ровска (в 1871 г.) и в пределах б[ывшей] Амурской области в специально устроен­ном для корейских переселенцев селе Благословенном в 547 в[ерстах]2 ниже Благо­вещенска (в 1876 г.)3. Впоследствии корейцы пополнялись новыми выходцами из Кореи, расселялись в б[ывшей] Приморской об[ласти] от корейской и китайской границы к северу на всем пути вдоль р. Уссури и на Нижнем Амуре и от этой же гра­ницы вдоль морского побережья, появились также в отдельных случаях в Удском крае и на Сахалине, наконец, единицами в Гижигинском крае и на Камчатке, где, од­нако, рост корейской иммиграции преграждается непригодностью местных условий для земледелия и ограничивается временным переселением малочисленных групп корейских рабочих (на рыбалках и других промыслах). Попытки русской админист­рации в царское время бороться с наплывом корейских иммигрантов в пограничные районы как из политических соображений (боязни пограничных осложнений), так и экономических (корейцы занимали здесь лучшие земли, которые могли бы иначе быть отведены русским переселенцам) закончились тем, что корейцы, переселив­шиеся в край до 1884 г., были приняты в русское подданство и получили земельные наделы, остальным корейцам была предоставлена также возможность остаться в крае и было приступлено к постепенному приему их в русское подданство, с предо­ставлением им мест жительства по pp. Иману, Хору и, наконец, Амуру. Однако вследствие продолжающегося перехода на русскую территорию все новых групп ко­рейских иммигрантов, большинство их так и осталось до революции непринятым в русское подданство и не наделенным землею, немало их даже вовсе не зарегистри­рованными.

3. Общая численность корейцев в ДВК. К 1907 г. общая численность корейцев в крае была 46 ООО душ (из них 42 ООО зарегистрированных) ив 1911 г. 55 ООО д[уш], причем японская политика в Корее, ранее направленная на защиту чрезвычайных японских интересов в этой стране и в 1910 г. завершившаяся аннексией ее, в связи с растущим обезземеливанием корейского крестьянства, побуждала новые партии ко­рейских иммигрантов, недовольных японским режимом на их родине, переселяться на русскую территорию. Со времени европейской войны приток корейских иммиг­рантов значительно возрос, так как в связи с войной много корейских рабочих было навербовано в Корее для работы в Европейской России и, по окончании войны, при возвращении на родину осело как в Сибири, так и в Приморье. Начавшееся в Корее с 1 марта 1919 г. движение в пользу независимости доставило в Приморье и Мань­чжурию новую широкую волну корейских иммигрантов, чему способствовали также происходившие на русской территории Дальнего Востока гражданская война и ин­тервенция. Поэтому, если в 1915 г. статистикой переселенческого управления было зарегистрировано 43 886 корейцев (в том числе 18 886 русских подданных), считая же с незарегистрированными постоянно живущими корейцами и сезонными корей­скими рабочими, надлежит эту официальную цифру увеличить до 90 ООО д[уш], то в 1922 г. по данным Дальревкома, численность корейцев в ДВК была 106 827 д[уш], увеличившись в 1925 до 110 280 д[уш] при общей численности населения в 1 227 981 д[ушу], в том числе 953 753 д[уши] русских, 50 183 д[уши] китайцев и 1095 д[уш] японцев. Принимая во внимание, что некоторое число корейцев продолжает оста­ваться неучтенным (недоучет корейцев, а также китайцев и японцев на Русском Дальнем Востоке представляет собою хроническое явление) и, кроме того, ежегод­но прибывает в край не менее 10 000 корейцев (и такое же число задерживается на границе при незаконном переходе)4, можно вполне допустить приводимую A.M. Яр- мошем к 1 янв[аря] 1927 г. с оговоркою в сторону преуменьшения цифру корейского населения в ДВК в 170 000 д[уш], которая заключает до 35-40% советских граждан и остальных японских и б[ывших] корейских национальных граждан. Этот исключи­тельный рост численности корейского населения в ДВК объясняется как обеспечен­ностью условий корейской иммиграции при советской власти в противовес полити­ческому и культурно-экономическому гнету японского режима в самой Корее, так и, в особенности, ростом рисосеяния в ДВК. В случае сохранения существующего темпа роста корейского населения (естественный прирост корейского] населения выражается в 2,9% в год, но процесс просачивания корейской иммиграции на рус­скую территорию, остановить который через закрытие границы представляется не­возможным, увеличивает этот процесс прироста до 17 и более %) численность ко­рейцев в ДВК к 1936 г., когда интенсивное развитие рисосеяния сможет увеличить площадь посевов риса до 100 000 гектаров (в 1926 г. только 9000 га), должна возрас­ти до 820 000 (естественный прирост увеличил бы эту численность к 1932 г. лишь до 190 000 д[уш] и в 1936 до 205 000 д[уш])5. Эта чреватая последствиями перспектива необычайного роста корейского населения выдвигает перед тем же автором вопрос об ограничении участия корейцев в расширении рисовой посевной площади таким образом, чтобы предоставить 2/3 ее переселенцам из остальных территорий Союза ССР. Указанная выше официальная цифра численности корейцев в ДВК не является абсолютно точной уже потому, что для одной б[ывшей] Приморской губернии раз­личные источники приводят различные цифры: 106 817 д[уш] по данным статис­тического] бюро и 120 469 д[уш] по данным б[ывшей] уездной администрации, при общей численности населения этой губернии в 621 383 д[уши], из которых в %-ном отношении на долю русских приходится 71%, корейцев 17%, китайцев 6,8%, тузем­цев 1,3% и прочих 3,9%.

  1. Территориальное распределение корейцев включает главным образом побере­жье Японского моря от корейской границы до залива де-Кастри и долину р. Суйфун и Уссури и правых притоков последней, и долину нижнего и частично среднего Аму­ра, причем применительно к прежнему административному делению Приморской губ[ернии] из всего количества корейцев приходилось в %-ном отношении 49,2% на Владивостокский уезд, 22% на Никольск-Уссурийский уезд, 9% – на Хабаровский и 3% [на] Спасский уезд. После районирования к 1927 г. считалось корейского населе­ния всего 140 ООО д[уш], из них во Владивостокском округе 122 713 д[уш] (в городе 7977 д[уш]), в Хабаровском 10 893 д[уши], Амурском 4620 д[уш]. Из районов наибо­лее насыщенных корейским населением был Посьетский, где корейцы составляли 95% всего населения, и Суйфунский (50%). Оба они ныне превращены в националь­ные корейские районы.
  2. Распределение корейцев по гражданству, социальному составу, занятиям и между городским и сельским населением. Вследствие тесной связи корейской имми­грации с земледелием главная масса корейского населения в ДВК сосредоточена в сельских местностях, но корейцы встречаются также во всех городах и крупных на­селенных пунктах, образуя в них, как, напр[имер], во Владивостоке, самостоятель­ные корейские слободки. В Приморье корейцы распределяются между городскими и сельскими местностями так: в городах 11 072 д[уши] (из 105 649 д[уш]) и [в] сель­ских местностях 94 577 д[уш], что в %- [ном] отношении для различных националь­ных групп населения Приморья дает следующие цифры: в общем количестве город­ского населения Приморья (200 929 д[уш], или 32,5% всего количества населения Приморья) русские составляют 69%, корейцы 6%, китайцы 18%, прочие 6% и в об­щем количестве сельского населения (420 454 д[уши], или 65,5% всего количества населения Приморья) русских 72%, корейцев 22%, китайцев 1,5%, туземцев 2% и прочих 2,5%.

По признаку гражданства корейцы разделяются так: в 1924 г. из общего числа 105 649 корейцев Приморск[ой] губ[ернии] советских граждан было 30 367 человек, так что иностранные граждане (или не имевшие никакого гражданства) составляли среди них 2/3 общего числа. К 1924 г. 8440 корейцев подали заявления о приеме в советское гражданство, и 1664 человек[а] были приняты. К 1927 г. 15 460 корейцев заявили о том же, и было принято 5499 человек. Ныне в % [-ном] отношении совет­ские граждане составляют 49% к общему числу корейцев.

По социальному составу корейцы распределяются в %[-ном] отношении так: 91% крестьян, 4,8% рабочих, 2,1% батраков, 1,2% служащих и 0,8% остальных. По заня­тиям корейцы Приморья (105 649 душ или 17 070 дворов) могут быть отнесены: 15 670 дворов к земледельцам, 13 к скотоводам, 290 к рыболовам, 29 [к] охотникам и 1067 дворов – [к людям с] неизвестным[и] занятиям[и], причем часть земледельчес­кого населения (14,4% или 2500 хозяйств) занята на промыслах, в том числе на рыб­ных более половины этого числа, [на] лесных около 1/10, в обрабатывающей про­мышленности более 1/10 и в мелком каботаже – 1/5.

  1. Взаимоотношение с остальным населением. Еще не так давно корейцы, сохра­няя почти целиком национальные формы быта и семейного уклада, держались обо­собленно от остального населения Дальнего Востока. Тем более это можно было сказать об их отношениях к русскому населению, которое при прежнем режиме сво­ими действиями нередко возбуждало вражду и недоверие корейцев, неоднократно находя в этом поддержку и среди представителей царской администрации. При этих условиях корейцы, оставаясь в стороне от русского населения, поддерживали с ним только необходимые сношения. Правда, они охотно перенимали русское одеяние и некоторые предметы русского обихода и даже русские обычаи, но не поддавались действительной русификации, на которую рассчитывала местная русская админист­рация, усиленно насаждая среди корейцев православие и русское образование. Даже русский язык слабо прививался среди большей части корейского населения, а браки между корейцами и русскими были очень редки. Колебания политики высших пред­ставителей местной администрации при царизме в корейском вопросе, либо в сторо­ну поощрения корейской иммиграции, как полезной для края, либо в сторону стесне­ния корейского землепользования, как конкурирующего с русским переселением, не смогли способствовать установлению нормальных отношений между корейским на­селением и русским господствующим классом. Отношения же корейцев с русским средним и беднейшим крестьянством и рабочими нарушались тем обстоятельством, неизменно подчеркивавшемся в заявлениях и мероприятиях местной русской адми­нистрации, что корейцы, как дешевые и невзыскательные рабочие, являлись серьез­ными конкурентами русских рабочих, а захваты ими некоторых земельных угодий (после революции, допустившей корейцев к пользованию землею, наравне с самими русскими) порождали неоднократно недоразумения и даже столкновения с русским крестьянством, претендовавшим на те же земли. Лишь для более состоятельных слоев русского крестьянства и казачества, владельцев крупных земельных наделов, которые они собственными силами не могли обработать, присутствие в крае корей­ской дешевой рабочей силы являлось желательным и выгодным. Советизация края и планомерное осуществление советских принципов в национальной политике, наря­ду с внедрением в сознание народных масс идеи международной солидарности трудя­щихся способствовали постепенному ослаблению и даже полному устранению той былой национальной вражды и экономической конкуренции между корейским и русским населением, и ныне только в более глухих местностях наблюдаются отдель­ные случаи столкновения корейцев и русских на этой почве.

7. Отношения между китайцами и корейцами всегда были более близкими и дру­жественными, сохранив этот характер еще с того времени, когда Корея была васса­лом Китая, заимствовав из Китая основы быта, культуры и хозяйства и подвергшись оттуда же умственному и моральному воздействию. В условиях совместной жизни и деятельности корейцев и китайцев в нашем крае поддержанию мирных сношений между теми и другими способствовало и то, что китайцы являлись преимущественно городскими жителями, занимаясь торговлею, ремеслами, огородничеством в окрест­ностях города и морскими промыслами и судоходством близ крупных населенных пунктов, а корейцы в массе жили в сельских местностях, почему экономической кон­куренции между ними обычно не происходило. Это не значит, что корейцы не подвер­гались со стороны более предприимчивых и коммерчески более оборотливых китай­цев систематической эксплоатации и даже закабалению, подобно тому, как это на­блюдалось в сношениях между китайцами и туземцами русского Дальнего Востока. С другой стороны, с начавшимся после русско-японской войны усиленным притоком корейских рабочих (грузчиков, носильщиков, чернорабочих) в города нашего края стали возникать столкновения между ними и китайцами, не без посредничества со сто­роны русских и китайских подрядчиков и десятников или вмешательства шовинисти­чески настроенных японцев (как и в самой Корее). Со времени массового ухода китай­цев из края, после чего корейцы получили значительный численный перевес, посте­пенно прекратились даже эти случаи взаимной конкуренции и если вообще мирные отношения между корейцами и китайцами в настоящее время и нарушаются, то един­ственно вследствие нападения на корейское население китайских хунхузов6, от кото­рых, впрочем, страдают в равной мере и сами мирные китайцы. В эти хунхузские шайки вовлекается и часть морально разложившихся корейцев, со времени граж­данской войны и японской интервенции, пагубно отразившихся на морально неус­тойчивой части корейского населения.

8. Более сложные отношения существуют и существовали между корейцами и японцами в крае. В этом не могло быть речи об экономической конкуренции, даже тогда, когда число японцев, временно или постоянно проживавших в крае, было не­сравненно больше, чем ныне: в 1923 г. 1095 д[уш] против 2522 д[уш] в 1897 г. и 5000 и более душ после русско-японской войны и вступления в действие рыболовной кон­венции. Японцы никогда не были конкурентами для корейцев, т[ак] к[ак] занима­лись исключительно торговлею, ремеслом и морским (рыболовным) промыслом, и судоходством, и работой в горных и лесных концессиях в качестве технических слу­жащих (мастеров) и контролирующих агентов и обычно жили в городах и на концес­сионных землях и промыслах. Поэтому отношения между корейцами и японцами оп­ределялись прежде всего политическими мотивами еще с того времени, как после японо-китайской войны 1894-1895 гг.7 японцы заняли в Корее господствующее по­литическое и экономическое положение, обеспеченное за ней после десятилетней борьбы с царской Россией через Портсмутский договор 1905 г.8 и окончательно за­крепленное в 1910 г. через аннексию (присоединение Кореи к Японии, как нераз­дельной части территории Японской империи). На протяжении более ранней, тыся­челетней истории японо-корейских сношений Япония неизменно выступала в роли доминирующей стороны по отношению к Корее, даже когда пользовалась культур­ной помощью корейского народа, и этим вызывала неприязненное настроение по отношению к ней корейцев, впоследствии перешедшее в ясно выраженную нацио­нальную вражду. Современное господство Японии в Корее и установленный ею по­литический и культурно-экономический контроль над Кореей, опирающийся [на] беспощадную колониальную эксплуатацию полуостровной страны, подчеркнув эту национальную роль, породили широкие национально-освободительные стремления корейского народа; через корейскую политическую эмиграцию, начиная с 1910 г. и отчасти раньше, в это движение было втянуто также корейское население Примо­рья. Этим объясняется, почему мероприятия японского правительства, направлен­ные против корейского национально-освободительного движения, были распрост­ранены в период японской интервенции на Русском Дальнем Востоке (1918-1922 гг.) также на корейское население русской территории, входившей в сферу действия указанной интервенции. Нередко жестокая расправа японской военной администра­ции с корейцами, виновными или только заподозренными в насильственных выступ­лениях против японцев, не могла способствовать примирению или просто сближе­нию обоих народов в лице их представителей в крае и делала тщетными попытки приобрести симпатии местного корейского населения через культурно-просвети­тельную и экономическую помощь ему, за исключением меньшей японофильской части корейского населения, связанной общими интересами с японскими доминанта­ми. Между тем материальные соображения (не только политические мотивы) по­буждали японцев к согласованию собственной линии действий с деятельностью ко­рейцев в крае. Особенную роль сыграло в этом отношении развитие корейского ри­сосеяния в нашем крае, открывавшее путь если не к разрешению, так, по крайней мере, к облегчению продовольственной проблемы Японии, как об этом будет по­дробнее сказано в своем месте. При таких условиях было вполне естественным стремление японцев к поддержанию контакта с корейским населением Приморья, особенно с той частью его, которая не приняла ранее русского подданства, а ныне советского гражданства, и оказанию желательного воздействия на него через осо­бых агентов и посредников. В этом смысле надо понимать организацию поездок представителей японских экономических и общественных кругов в местности При­морья, занятые корейским населением, или в обратном направлении поездок пред­ставителей некоторых групп корейского населения в крае, готовых к сближению [с] помянутыми японскими кругами, из Приморья в Японию для укрепления японских симпатий и общности японо-корейских интересов среди корейцев. Тем не менее, большинство корейского населения в крае продолжает оставаться враждебно и не­доверчиво настроенным в отношении японцев, и беззастенчивая эксплуатация япон­скими хозяевами корейских и китайских рабочих на концессионных предприятиях в крае не способна устранить ни этой вражды, ни этого недоверия [во] взаимных отно­шениях представителей обоих народов в современном ДВК.

  1. На Нижнем Амуре и в других местах корейцы вступают в соприкосновение и сожительствуют с туземцами. В этом случае туземцы являются экономически и культурно более слабой стороною, легко поддающейся влиянию выше стоящих в указанных отношениях корейцев, как и китайцев. В известном смысле это влияние может считаться благотворным, распространяя среди туземцев начатки более слож­ных форм хозяйства и домашнего обихода, как-то земледелия, скотоводства и пти­цеводства, огородничества, и создавая даже семейные связи через браки корейцев с туземными женщинами9; наряду с этим, однако, достаточно резко бывает выражена и эксплуататорская роль корейцев и китайцев по отношению к туземцам в деле скупки за бесценок пушнины, спаивания, вообще экономического закабаления, по­чему в 1925 г. был поставлен вопрос о выселении из района жительства туземцев ко­рейцев и китайцев, как и приняты меры к устранению на будущее время всех видов кабальных сделок10.
  2. Социальное положение и хозяйственное расслоение. Выше (§ 5) были приве­дены данные о социальном составе корейского населения, в котором столь значи­тельно преобладают крестьяне. В основной массе это крестьянское население пред­ставляет собой бедноту, что наглядно видно по цифрам уплачиваемого корейцами сельхозналога. Обеспеченность корейского крестьянства землею (в качестве отво­дов) очень низка: в 1923 г. в отводах корейского населения (произведенных в 1893 г.) числилось 43 095 десятин” земли, причем в действительности через ежегодные раз­ливы и наводнения эта площадь значительно сократилась, так что на каждый двор (из 17 070 корейских дворов) в среднем приходилось лишь 2,16 десятин земли, и недоста­ющую землю корейские крестьяне были вынуждены получать через аренду, подвер­гаясь по этой причине чрезмерной эксплуатации состоятельного русского и единич­ных, более обеспеченных землею представителей корейского населения12. Только в 1923 г. было приступлено к наделению в систематическом порядке корейского насе­ления землею. По общему правилу, крупных корейских земледельческих хозяйств нет, за исключением б[ывшей] Барабашевской волости и Посьетского и Никольск- Уссурийского районов. Обеспеченность корейского населения скотом слаба: из 17 192 хозяйств (охваченных статистикой) без скота 5366 (31%), из 15 259 сеющих хозяйств не имеют сельскохозяйственного инвентаря, кроме самых примитивных орудий, 3979 хозяйств (26,1%); без пахотных орудий остаются 11 280 хозяйств (73,9%), плуги име­ются лишь в 376 хозяйствах (2,5%).

Хозяйственное расслоение корейского крестьянства, как далеко преобладающей части корейского населения ДВК, может быть показано на примере корейской де­ревни Николаевка Владимиро-Александровской волости б[ывшего] Владивостокско­го уезда с 172 дворами и 1005 душами населения в самой деревне и с 160 дворами и 968 душами населения в 9 мелких поселках, входящих в ведение Никольского корей­ского сельского совета. Здесь считалось 180 хозяйств бедняцких, 13 хозяйств ниже среднего, 15 середняцких и 7 кулацких. Посевная площадь около 600 десятин; из 332 хозяйств 261 не имело своей земли и арендовало у окружающего русского крестьян­ского населения 250 десятин, получая ее на кабальных условиях от кулаков .

  1. Корейское хозяйство в сравнении с русским. Корейское хозяйство как одна из форм характерного для зарубежного Дальнего Востока китайского земледельческо­го хозяйства, обладает значительным своеобразием, ярко выступающим из сравне­ния его с русским в ДВК. Преобладание земледельческого характера этого хозяйст­ва делало, как сказано, с самого начала корейскую иммиграцию на русскую терри­торию ДВ почти целиком земледельческой. Наиболее многочисленным корейское земледельческое хозяйство является в б[ывшей] Приморской области, именно в юж­ной части ее, примыкающей к китайской и корейской границам, где корейское зем­ледельческое население составляет высокий процент к общему количеству местно­го земледельческого населения: в б[ывшей] Посьетской волости корейских хозяйств (дворов) 2558 и населения 15 159 д[уш], или 99% к общему количеству хозяйств (дво­ров); в Барабашевской волости – 2276 хозяйств и 12 297 д[уш], или 83% к общему ко­личеству хозяйств и во Владимиро-Александровской волости – 2622 хозяйства и 13 768 д[уш], или 58% ко всему количеству хозяйств (дворов).

В среднем в волостях б[ывших] Владивостокского и Никольск-Уссурийского уез­дов количество корейских хозяйств (дворов) составляет 49% к общему количеству хозяйств.

К особенностям корейского земледельческого хозяйства по сравнению с русским относятся: 1) большая обеспеченность первого рабочей силою, так как огородный характер корейского земледелия, требующий массового применения ручного труда, включая и слабосильный, позволяет широко использовать труд подростков и стари­ков; 2) меньшая производительность корейского труда, равная половине или одной трети русского (европейского) труда, несмотря на широкое применение рабочей си­лы собственной семьи и систематическое пользование наемной силою (в большей мере, чем это делает русское хозяйство в ДВК) приводит к тому, что корейское хо­зяйство обрабатывает в 2-3 раза меньшее количество земли по сравнению с русским (на одну рабочую силу в корейском] хозяйстве обрабатывалось 0,76 гект[ара] про­тив 2,5 гект[ара] в русском); 3) преимущественно зерновой характер корейского] хозяйства, что подчеркивается наличием меньшего количества скота, чем в русском хозяйстве, имеющего притом прежде всего значение рабочей силы (молочного хо­зяйства у корейцев не ведется, и корова, а не лошадь, служит для полевой работы). Малоскотность корейского] хозяйства изменяет сравнительно с русским [хозяйст­вом] соотношение площади пашни и покоса в составе земельных угодий. В отноше­нии оборудования, особенно машинного, корейское хозяйство значительно уступает русскому; 4) отличный в корейском хозяйстве состав основных культур по сравне­нию с русским хозяйством: в корейском хозяйстве просяные растения (чумиза и пай- за14), бобы, кукуруза и за последние годы рис, отчасти овес, из которых рис и куку­руза являются предпочтительными для рынка; в русском хозяйстве – пшеница, овес, рожь и гречиха, из которых рыночными называются пшеница и гречиха. Бобы и рис дают несомненное преимущество корейскому] хозяйству перед русским, тогда как остальные культуры, в особенности просяные не являются более производительны­ми, чем пшеница в русском хозяйстве; 5) различие доходности корейского и русско­го хозяйств: у первого она выше на единицу обрабатываемой площади (на 1 гект[ар] 79,8 р[убля] для корейского и 60,5 р[убля] для русского хозяйства), но ниже на 1 ра­ботника (70 р[ублей] 36 к[опеек] в кор[ейском] и 216 р[ублей] 75 к[опеек] в русск[ом] хозяйстве) и I едока (31,10 р[убля] в корейском вследствие многочислен­ности душевого состава двора и 87,50 р[убля] в русском хозяйстве). Чистая доход­ность корейского хозяйства, включая животноводство – на мясо и побочные [зара­ботки] (на 19 р[ублей]) – 159 р[ублей] и русского хозяйства, включая животноводст­во – на мясо и молоко и побочные заработки (на 120 р[ублей]) – 446 р[ублей] 54 к[опейки]

Таким образом, единственным преимуществом корейского] хозяйства является более целесообразный подбор культивируемых растений (в частности бобов), но крупный дефект составляют недостаточное использование естественных ресурсов (кормового фонда) и недоучет экономических факторов – отсутствие молочного хо­зяйства и промышленного скотоводства; не меньшим дефектом оказывается и нера­циональная трата труда. С другой стороны, остается бесспорным фактом большая ус­тойчивость корейского хозяйства в отношении неурожаев, что объясняется как под­бором сельскохозяйственных культур, так и [в] особенности сельскохозяйственной техники (наличие грядковой культуры и более целесообразных приемов ухода за по­севами). В этом отношении корейское хозяйство является близким к китайскому, от которого заимствует и подбор сельскохозяйственных культур, и технику обработки, обладая, однако, еще более примитивными орудиями и меньшей производительнос­тью труда.

  1. Корейское земледелие и земельный вопрос в ДВК. Хотя 90% корейского насе­ления в крае занимается земледелием, все же, при существующих неблагоприятных условиях ведения его, это земледелие не в состоянии удовлетворить полностью жиз­ненные потребности местных корейцев. Главным препятствием в этом отношении служат недостаток земли и неумелое землепользование. Выше указывалось, что из общей площади в 4 030 ООО десятин, отведенной сельскому населению в крае, в ко­рейских наделах до недавнего времени состояло только 43 095 десятин; остальное потребное количество земли корейцы-земледельцы получали в аренду от сельских обществ или отдельных лиц из русского или более состоятельного корейского насе­ления. Некоторое число корейских земледельцев, не имея вовсе земли, являлось бродячим, продавая свой труд в качестве батраков более крупным хозяевам (из рус­ских или корейцев), и подвергалось в этом случае самой беззастенчивой эксплуата­ции как со стороны русских кулаков, так и их корейских посредников, выступающих в роли субарендаторов (то же надлежит сказать и относительно корейских кулаков, действующих самостоятельно). Это безземелье или малоземелье, а также то, что корейский способ ведения земледельческого хозяйства, будучи слишком хлопотлив, не позволяет корейским земледельцам, не обладающим усовершенствованными сельскохозяйственными машинами, обрабатывать нужное количество земли, чтобы иметь излишек, является причиною в общем крайне тяжелого экономического по­ложения корейского сельского населения, которое зачастую лишено возможности прокормиться до нового урожая. Это приводило раньше, отчасти и теперь [приво­дит] к кабальной зависимости корейских земледельцев от китайских торговцев, ко­торые снабжали их чумизою до нового урожая и после уборки урожая взыскивали выданные ссуды с огромными процентами, вынуждая необходимость новых ссуд. По этим причинам советской властью, со времени советизации края, стали приниматься меры к наделению малоземельных или безземельных корейцев землею, к переброс­ке мелких корейских селений на государственный земельный фонд для освобожде­ния их в земельном отношении от зависимости от русских селений, наконец, к орга­низации государственного и кооперативного кредита для выдачи нуждающемуся ко­рейскому населению ссуд (деньгами или зерном) и обеспечения его земледельческим инвентарем и скотом. Вместе с тем по примеру русских начали возникать корейские коллективные хозяйства и сельскохозяйственные коммуны. Так, в 1922-1923 гг. бы­ла организована группою корейских демобилизованных красноармейцев в 60 чело­век артель-коммуна “Красная звезда” около селения Шкотова16. Другое объедине­ние “Коммуна” было создано в деревне Удагоу в Суйфунской волости. Крупным об­разцом коллективного хозяйства может служить корейская деревня Пуциловка в б[ывшем] Ник[ольск]-Уссурийск[ом] уезде, где 300 дворов разрабатывают в общем хозяйстве 13 000 десятин земли17.

Значительные улучшения корейского хозяйства и всей системы землепользова­ния происходят в связи с развитием рисосеяния, с какой целью создаются специаль­ные корейские мелиоративные товарищества вроде “Ансон”18 (“Мирное хозяйство”) в с[елении] Западворовка б[ывшей] Барабашевской волости’9. Это обращает нас к рассмотрению этой сравнительно новой, но важной отрасли сельскохозяйственной деятельности корейского населения в б[ывшей] Приморской области и других мест­ностях ДВК, открывающей широкие виды на будущее не только для корейского, но и [для] русского хозяйства в этой части территории СССР.

  1. Рисосеяние в ДВК. Исторический очерк рисосеяния в крае. Исторически куль­тура риса в б[ывшем] Приморье восходит к ранним временам распространения влия­ния китайской культуры на север Кореи, восток Маньчжурии и внутрь Приморья, именно, к эпохе т[ак] называемого] царства Бохай2” и последующим столетиям, так как среди местных старинных памятников находим также остатки древних ороси­тельных сооружений, очевидно, связанных с существованием в отдаленном про­шлом рисовой культуры. Еще в первые годы занятия русскими Приморья тогдашнее “манзовское” (китайское) население21 среди прочих культурных растений (чумизы, пайзы, бобов) разводило также рис, как упоминали первые русские исследователи (Будищев22, Максимович23). После событий 1867-1868 гг. (“манзовской войны”24) эта ранняя рисовая культура совершенно исчезла и, хотя возможность рисовой куль­туры в крае доказывалась в последующий (дореволюционный) период некоторыми агрономами, все же она не поощрялась местной администрацией из боязни, “чтобы развитие рисовых плантаций не послужило поводом для особой агрессивности в от­ношении края со стороны Японии и Китая”. Поэтому возобновление этой культуры относится уже к послереволюционному периоду, именно, к 1917-1918 гг., и заслуга в этом отношении принадлежит местным корейцам, которыми близ города Никольск- Уссурийского и в Гродековской волости (в местности “Сосновая падь”) были сдела­ны удачные опыты посева риса. В 1918 и 1919 г. эти опыты были повторены с не­меньшим успехом корейцами и отчасти русскими в разных местах, и с этого времени площадь посевов непрестанно расширялась в таком порядке: в 1919 г. она была 300 десятин, в 1920 г. – 2500 дес[ятин], 1921 г. – 6000 десятин, 1922 г. – 8000 десятин, в 1923 г. – 7000 десятин (сокращение посевов в этом случае было обусловлено измене­нием порядка сдачи земли в аренду под рисовые посевы в смысле запрещения нетру­дового пользования земли, что прежде всего отразилось на землепользовании ко­рейцев, получивших большей частью наделенную им землю в виде аренды у богато­го русского и корейского населения). В 1924 г. площадь под рисовыми посевами была 6000 дес[ятин], 1925 – 8000 дес[ятин], 1926 г. – 9000 дес[ятин], дальнейшее рас­ширение площади рисовых плантаций повысило ее до 13000 дес[ятин], причем район посевов поднимался к северу, достиг среднего течения Амура.

14. Состояние и перспективы рисосеяния в ДВК. Хотя поныне контингент посев­щиков риса в подавляющем большинстве состоит из корейцев, работающих глав­ным образом на землях госфонда и надельных землях русского населения (после об­легчения порядка сдачи в аренду земли частными хозяевами) – причем хозяйствен­ные] органы риков25 и колхозов земли госфонда сдают корейцам-посевщикам риса за 25-30% урожая, устраивая предварительно орошение этих земель, частновла­дельческие же хозяйства – за аренду в 50% урожая, все же рисосеяние начало приви­ваться и к русскому населению, оценившему его рентабельность26-2‘. Важность оро­шения для развития рисовой культуры побудила местные органы земельного управ­ления наметить широкий план мелиоративных (ирригационных) работ на землях, предназначенных под рисовую культуру, и частично осуществить их (система ороси­тельных сооружений в долине р. Майхэ у Шкотова28, устройство оросительной сис­темы близ Никольск-Уссурийска29, мелиоративные работы в Приханкайской низ­менности30, ведущиеся по широкому плану и т.д.).

Наряду с мелиоративными (оросительными) работами, предпринимаемыми в ши­роком масштабе на государственный счет, возникают в крае кооперативные артели и общества для производства аналогичных работ на отдельных земельных участках и вообще меньших земельных площадях, напр[имер] мелиоративного товарищества “Сдвиг”, организованного 20-[ю] крестьянскими хозяйствами и производившего ме­лиоративные работы близ Шкотова на площади 225 десят[ин], из кот[орых] 72 де­сятины] были засеяны рисом. Можно сказать, что рисовая культура, это по перво­началу чисто корейская культура, начинает привлекать к себе также русских крес­тьян, которые, однако, более интересуются культурой суходольного риса, при которой не требуется работать по колено и выше в воде. Для устранения этого не­удобства и в отношении культуры обычного “болотного риса” на местных показа­тельных полях устроены ныне такого рода оросительные сооружения, которые поз­воляют в нужный момент спустить воду и так же быстро вновь затопить поле; нако­нец, делается успешный опыт посева риса сухим способом взамен старого влажного и принимаются меры путем издания соответствующей литературы и инструктирова­ния для возможностей пропагандировать рисосеяние среди русского населения.

15. Местное рисосеяние и Япония. С самого начала корейское рисосеяние в При­морье возбудило интерес к себе японских общественных и торгово-промышленных кругов, усматривавших “во вновь открывшейся рисовой житнице Приморья возмож­ность решения или, по крайней мере” облегчения рисовой проблемы Японии, где растущий прирост населения и скорее падающий уровень рисовой продукции, по­рождая недостаток риса на внутреннем рынке и дороговизну цен на него, создают необходимость ввоза из других стран растущее количество риса и других хлебных продуктов. В период японской интервенции в Приморье [в] 1920-1922 гг. японцы не только занимались усиленными изысканиями данного вопроса, как показывают многочисленные статьи касательно мировой рисовой культуры, печатавшиеся в 1921 г. в японских газетах “Владиво-Ниппо”31 и “Владиво-Асахи-симбун”32, выхо­дивших во Владивостоке33, но и предпринимали практические меры к расширению этой культуры и использованию ее для японского рынка с помощью финансирова­ния ее японскими банками34-35. В связи с этим был организован вывоз Приморского риса в Японию. После прекращения японской интервенции налаженное дело финан­сирования японцами местной рисовой культуры и вывоза риса в Японию было вре­менно приостановлено, но с восстановлением советско-японских политических сно­шений в 1925 г. оно вступило в новый и более широкий фазис: уже в 1925 г. группою японских коммерсантов был арендован в Никольск-Уссурийском уезде большой участок земли под рисовые посевы. Тогда же при приеме в сент[ябре] 1925 г. группы японских коммерсантов в Японском консульстве во Владивостоке было заявлено о заинтересованности японцев в культуре риса в Уссурийском крае, а позднейшая ста­тья в японском журнале “Деловой мир” горячо доказывала, что разведение японца­ми риса в Приморской губ[ернии] позволит разрешить продовольственный вопрос в самой Японии и что рисовые поля здесь на русской территории должны обязательно обрабатываться японцами на основании 6[-ой] ст[атьи] советско-японского догово­ра, предоставляющей японцам право разработки естественных богатств в ДВК, на­ряду с лесными и горными. В связи с этим известный деятель советско-японского сближения виконт Гото, умерший в 1929 г., разработал в качестве председателя со­ветско-японского общества в Токё36 проект переселения в б[ывшую] Приморскую губернию 100 000 японцев для занятия здесь рисосеянием, в расчете, что расширение площади посевов риса здесь до 300 000 га, которые смогут дать 50 миллионов пудов (800 000 тонн) риса, позволит Японии получать отсюда с избытком все недостающее для ее пропитания количество риса. Право, эти цифры значительно превышают пер­спективные данные роста рисосеяния, предусмотренные “10-летним планом развития рисосеяния” в ДВК в закон[ном] порядке: [в] 1926 г. – 13 000 га, 1927 г. – 15 500 га, 1932 г. – 40 200 га и 1936 г. – 94 000 га (со сбором в 325 000 тонн риса). Некоторые японские научные специалисты, [например] проф. Тэресу, идут даже дальше и, под­черкивая преимущество развития рисосеяния в Приморье перед Хоккайдо, утверж­дают, что в одном Приморье можно засеять рисом до 3 миллионов] га и получить с них до 55 000 000 коку37 (8 000 000 тонн); японские официальные исследователи уве­личивают эту площадь для всего ДВК до 8 миллионов] га, частные исследователи до 10 милл [ионов] га, соответственно (в три раза) повышая общее количество могу­щего быть сбора риса. Советская Россия идет навстречу этим японским надеждам, т[ак] к[ак] по сообщению японской газеты “Мияко” 8 (от 19 октября 1927 г.) совет­ская делегация из 16 человек выехала в Японию для переговоров о культуре риса в Сибири в целях использования японской техники и контроля этого дела. Имеется предположение организовать особое русско-японское общество для совместного ве­дения рисового хозяйства на 250 000 тё39 (немногим меньше 250000 га) земли, годной под рисовую культуру, используя имеющихся в крае корейских рисосеятелей под на­блюдением лишь японских экспертов40.

Особая роль, которую корейцы играли и играют поныне в деле развития рисосея­ния в ДВК, а также в отношении распространения через них других новых культур (бобов, проса, в будущем гаоляна) и технических приемов земледельческой обработ­ки, позволяет видеть в них важный фактор роста и изменения местного сельского хозяйства, причем прогрессирующее число корейского населения соответственно увеличивает и это их экономическое значение.

  1. Прочие занятия и промыслы корейцев в ДВК. Хлебопашество доставляет ко­рейцу все, что ему необходимо в жизни, причем, соединяясь с простейшим ремеслом, обеспечивает ему привычный культурный уклад. Кореец, поэтому, сам изготовляет себе одежду (не сшиваемую, а склеиваемую из отдельных полотнищ материи), обувь, домашнюю утварь (в частности, глиняную посуду и прочие хозяйственные орудия), от­сюда их примитивность и ограниченность, наконец, материалы для постройки жили­ща и остальных хозяйственных помещений (глину, дранку, известь, солому для кры­ши). Специальные ремесленники среди корейцев имеются только для тех произ­водств, которые требуют особых инструментов и уменья (кузнецы, медники и проч[ие]). Обычно и эти ремесленники не держат постоянных мастерских, а перехо­дят с места на место, работая, где нужно. В растущем числе корейцы ДВК пользуются и русскими ремесленными или фабричными изделиями, открывая тем самым доступ в свою среду новым культурным влияниям. Из различных промыслов корейцев ДВК (Приморья) можно назвать лесные (поиски женьшеня, орехов, грибов), охоту (хищни­ческими способами), морские промыслы (морской капусты, крабов, трепангов, уст­риц, рыбы), каботажный, в городах работу грузчиками и носильщиками (кулями)41, чернорабочий труд на строительных и других работах, наконец, промыслы золотоис­кателей и горняков и труд на лесных заготовках. Крупной торговлей корейцы занима­ются мало, но мелкая (развозная и разносная) в корейской деревне находится в их ру­ках и корейский мелкий торговец является в этом случае нередко агентом и комиссио­нером китайцев и эксплуатирует беднейшее корейское и туземное население. Морально менее устойчивые представители корейского сельского и городского насе­ления вовлекаются в более рискованный, но прибыльный промысел контрабандистов, спиртоносов и опиумных торговцев и не так давно среди русского пограничного насе­ления Приморья практиковалась охота за “белыми лебедями”, под которыми разуме­лись корейские контрабандисты, золотоискатели и охотники за женьшенем, у кото­рых силою отбиралась добыча и сами они нередко убивались, наконец, [в] банды хун­хузов (участвуя в китайских хунхузских шайках или выступая самостоятельно).
  2. Домашний быт корейцев ДВК. Корейское жилище походит на китайское, отли­чаясь от него простотою очертаний и еще большей примитивностью, причем строится всегда по одному и тому же плану из простейшего материала (глина) с соломенной, ре­же тесовой или черепичной крышею. Внутри корейской фанзы, в отличие от китай­ской, отопление с помощью проведенных от кухонного очага труб устроено под гли­няным полом; на этом полу спят, подстилая циновки, имеется лишь одно помещение, разгороженное на части подвижными стенками. Пища преимущественно раститель­ная (просо, бобы, овощи, реже рис) с добавлением мяса и рыбы. Домашняя утварь от­личается примитивностью, являясь как бы пережитком каменного и медного веков: каменные ступы, большие каменные молоты, медная посуда, глиняная посуда круп­ных размеров и архаической формы. За отсутствием мебели пища подается на низких столиках, разложенной в измельченном виде по чашкам. Одежда и головные уборы отличаются большим своеобразием, как и старинная мужская прическа (в виде шиш­ки из волос, собираемых на макушке); русскоподданные корейцы в знак нового под­данства брили головы. Одежда у мужчин и женщин преимущественно белого цвета, как сказано, не сшитая, а склеенная и при стирке разделяется на части; вместо пуго­виц употребляются завязки. Мужское одеяние состоит из широких кофт и длинных халатов с широкими шароварами; женское – из короткой и узкой кофточки, не за­крывающей груди, и широкой юбки из цельного полотнища, завязанной сверху под талией и снизу у ступней ног. Столь же упрощен и примитивен и весь остальной быт корейцев, как на их бывшей родине, так и в новых условиях их жизни на русской территории, заимствуя сравнительно немногие элементы и формы русского и вооб­ще европейского вида. Корейский хозяин-землепашец живет посреди своего поля, почему корейская деревня, в отличие от русской, состоит из построек, разбросанных по всей долине и редко собирающихся в сплошную группу. Это создает значитель­ные трудности в организации административной сети и [в] текущей работе админист­ративных учреждений, обслуживающих территориально обширные районы с рассеян­ным населением. Только около городов корейцы живут сплошной массою домов, объединяясь в слободки. В отличие от китайцев, в эмиграции которых участвуют поч­ти только мужчины, и женщины составляют ничтожный процент (по преимуществу проститутки), корейцы эмигрируют всегда с семьями, почему численность обоих по­лов среди корейского населения ДВК почти равномерна. Это обстоятельство перено­сит и на новую родину корейских иммигрантов те же формы семейного быта и осно­ванного на них общественного строя, какие существуют в самой Корее. Поэтому и в Приморье корейская семья остается столь же замкнутой, как и на старой родине, оди­наково сильна власть отца и вообще старших, женщина, как и раньше, продолжает служить объектом купли и продажи, и родители по собственному усмотрению рас­поряжаются дочерьми, выдавая их замуж зачастую за стариков, уплативших наи­высшую цену, и нередко еще в юном возрасте. Возникающее через это нарушение советских брачных законов порождает коллизии между сторонниками этих отжив­ших форм быта и представителями судебной и административной власти, причем распространение среди корейцев женского и комсомольского движения способству­ет вскрытию этих правонарушений и наказанию виновных42. Отсталое положение женщин в старом корейском быте подчеркивается и тем, что женщины и дети обе­дают отдельно от мужчин на кухне.

18. Культурное развитие корейцев вообще ниже, чем у китайцев и японцев, что объясняется вековым подчинением корейского народа его сильным и богатым сосе­дям, его бедностью и упадком в стране ранее цветущей культуры после разорения Ко­реи во время двукратного японского нашествия в конце XVI стол[етия] и последую­щей экономической и культурной изоляции Кореи. Тем не менее, кореец у себя на ро­дине и в ДВК обладает известными культурными навыками, обнаруживает большое тяготение к образованию (не только национальному, но и европейскому-русскому) вследствие чрезвычайно развитого в нем уважения к письменности и литературе (ки­тайским и корейско-китайским), наконец, проявляет большую подражательность, пе­ренимая чужую культуру вследствие давнишней привычки копировать все с китай­ских и реже японских моделей. Никто из дальневосточных народов не схватывает так легко европейского (русского) лоска, как корейская молодежь. Умственное развитие корейцев в ДВК, которое раньше определялось рамками усвоенных ими китайских понятий, ныне, поддаваясь легко русскому образованию, стремится выйти из этого замкнутого кругозора. В вопросах религии корейцы довольно равнодушны, почему антирелигиозная пропаганда среди них на советской территории имеет большой ус­пех и, например, во многих корейских деревнях Приморья свадьбы, ранее сопровож­давшиеся большими церемониями при участии служителей культа, теперь происходят в самой будничной обстановке и ограничиваются одной пирушкою. Однако многие суе­верия еще не изжиты среди корейцев, и служитель старой корейской религии – шаман играет большую роль в случае болезни, пропажи скота, а также гадает. Порча чужой могилы по-прежнему считается великим оскорблением для живых родственников умершего43. На борьбу с этими суевериями и прочими пережитками корейского ста­рого быта выступило новое образование, которое при советской власти получило зна­чительный толчок к распространению: была расширена сеть корейских националь­ных школ обеих ступеней, возникли корейские профессиональные школы и технику­мы: во Владивостоке при рабфаке Государственного Дальневосточного Университета открыто корейское отделение44. Корейцы были допущены и [в] советско-партийные школы. Под растущим воздействием советской культуры и политического просвеще­ния увеличилась и тяга корейцев к изучению русского языка, почему преподавание русского языка было введено, по требованию самого корейского населения, в ряде корейских национальных школ; только отсутствие учителей русского языка, могу­щих преподавать в корейской школе, задерживает осуществление в полной мере этой тяги к русскому языку. Через образование корейцы приобщаются к советской культуре и сознательно воспринимают то, что еще не так давно они перенимали лишь в силу подражательности. Этому способствует и введение в корейский земле­дельческий обиход усовершенствованных орудий вплоть до машин и улучшенной техники [для] обработки поля и отбора семян, включая и мелиоративные работы, и в экономический быт вообще кооперирования и других форм советской обществен­ной и коллективной хозяйственной деятельности.

19. Советское строительство среди корейцев ДВК. Проведение местными совет­скими учреждениями и партийными организациями принципов национального само­определения, провозглашенных советским правительством, по отношению к корей­цам в ДВК привлекло их к участию в управлении. В местностях с наиболее густым корейским населением были созданы корейские национальные районы, в других районах, где корейское население не составляет большинства, организованы корей­ские сельские советы, корейские делегаты были вовлечены в работу вышестоящих органов управления вплоть до окружных и даже краевых. Во всех надлежащих слу­чаях введено делопроизводство на корейском языке, а для связи с корейским населе­нием при советских учреждениях был создан институт корейских уполномочен­ных45. Не было забыто и политическое воспитание корейского населения, в частно­сти, корейского актива, выдвигавшегося на различные должности в советском строительстве: с этой целью корейцы, проявившие себя на общественном поприще, командировались в совпартшколы или на специальные курсы, привлекались к рабо­те политико-просветительских кружков, инструктировались относительно задач со­ветского и революционного строительства. Не была забыта женская часть корей­ского населения, среди которой была развита наиболее успешная работа по вовле­чению корейских женщин в организованное женское движение, принявшее почти массовый характер, так как отсталая и приниженная корейская женщина охотно от­кликнулась на призыв к участию в работе и собственному экономическому и социаль­ному освобождению. Начавшись в 1922-1923 гг., женское движение к концу 1923 г. охватило 3000 корейских женщин и к концу 1924 г. уже 6980 и в 1925 г. – 14 400 корейских] женщин. Наряду с этим, среди женщин ведется широкая культурно-про- светительская работа – в 1924 г. на пунктах по ликвидации неграмотности обучалось с лишком 3000 корейских женщин и было пропущено через них всего 13,3% неграмот­ных корейских женщин, общее число которых в 1924 г. было 40 892 человека, при об­щем числе корейских женщин в возрасте начиная со школьного в 55 250 чел[овек]. Приняты меры также к экономическому раскрепощению корейских женщин через организацию женских трудовых артелей (пошивочных, булочных, рыболовных), при- ступлено к организации в деревнях сельскохозяйственных и промышленных (шелко­водных) [артелей]. Одновременно корейские женщины стали вовлекаться в советское строительство: в 1923 г. женщины-кореянки насчитывались на советской работе еди­ницами, к концу 1924 г. их было: 51 чел[овек] в сельсоветах, 67 в крестьянских, 31 в школьных советах. Корейские женщины имеются среди актива профсоюзных, пар­тийных и комсомольских организаций, вместе с ростом корейского рядового состава в них.

Организационная работа среди корейцев по линии общественной, политико-про­светительской и экономической ведется также через профсоюзные (имеется корей­ская секция совпрофа) и партийные организации (имеется корейский отдел). Чис­ленность корейцев-партийцев неизменно растет, причем к 1 янв[аря] 1924 г. их было 251 чел[овек] во Владивостокской (Приморской) парторганизации (10,3% всего со­става), к 1 окт[ября] 1925 г. – 532 чел[овека] (9,2%). в это число включаются и ко­рейские женщины-партийцы. В корейской секции комсомольской организации При­морья в конце 1924 г. состояло 1495 членов и 148 кандидатов (в том числе девушек 161 или 11,6%); однако корейской рабочей молодежи в комсомоле мало (около 3%) вследствие преобладания крестьянского (земледельческого) слоя среди корейского населения края.

Политическая и просветительская работа среди корейцев идет через клубы, кружки, газету “Авангард”46 и выпуск соответствующей литературы на корейском языке, деятельность органов Мопра47, Осоавиахима48, при ведении специальных кампаний (посевной, кооперативной, по государственным займам), организации культурного шефства над отдельными корейскими деревнями.

20. Заключение. Выше были рассмотрены современное положение, условия жиз­ни и деятельности корейского населения ДВК с указанием значительных перемен, имевших место в этом отношении за последние годы. В общем надлежит указать, что ныне наблюдается не только значительный подъем корейского хозяйства в крае, которое в растущей мере оказывает влияние на положение всего хозяйства ДВК и в некоторой мере остального Союза (в связи с рисосеянием), но и в особенно­сти культурный и социально-политический подъем всего корейского населения, ко­торый превращает корейцев Приморья в неразрывную составную часть сплоченной трудовой семьи населения всего СССР. Правда, остаются еще неизжитыми некото­рые неблагоприятные явления старого корейского быта особенно в глухих местах края, но тем ярче выступают новые формы быта и деятельности корейского населе­ния, вовлеченного в русло советской культуры и общественной самодеятельности. Это показывает также, что корейская иммиграция в наши пределы все более утра­чивает узкий национальный характер и объединяется с остальным населением в де­ле общей работы по поднятию прогрессивных сил края. Развитие рисосеяния, бобо­вой культуры, шелководства – в этих условиях является ценным вкладом корейской иммиграции в общее достояние народных масс ДВК и доказательством крепнущей солидарности здесь интересов корейцев и представителей прочих многочисленных национальностей, живущих в этом крае.

Примечания

1 Указанная дата, поэтому, считается началом водворения корейцев в Приамурье, и в 1914 г. предпола­галось организовать празднование 50-летнего юбилея по этому поводу, не состоявшегося вследствие ев­ропейской войны.

1 Верста – традиционная русская мера длины. 1 верста = 1.0668 км.

3   Ввиду непривычных для корейцев местных условий этот опыт устройства на севере отдельных ко­рейских селений не дал ожидаемых результатов и более не повторялся, и корейские обитатели Благосло­венного в значительной] мере смешались потом с русским населением, при чем, однако, внешний вид се­ла и после этого сохранил некоторые специфические черты корейских селений.

4   Мевзос Г.М. Население Дальнего Востока, его состав и измерения. Работы под таким названием ус­тановить не удалось. Вполне вероятно, что речь идет о книге “Дальневосточный край в цифрах. Справоч­ник”. Под редакцией Р. Шишлянникова, А. Рясенцева, Г. Мевзоса (Хабаровск, 1929), где имеется раздел под таким названием (с. 35-45), очевидно, принадлежащий Г.М. Мевзосу.

Ярмош A.M. Движения населения Дальневосточного края на десятилетие 1925-1936 гг. // Экономи­ческая жизнь Дальнего Востока. Ежемесячное издание Дальневосточного краевого исполнительного ко­митета. Хабаровск, 1927. № 1/2. С. 98.

Хунхузы (русифицированная форма от китайского слова “хунхуцзы” – краснобородый) – участники разбойных грабительских вооруженных банд, действовавших на территории Маньчжурии и даже в при­граничных районах соседних стран, с середины XIX в. до образования КНР в 1949 г. терроризировали на­селение Северо-Восточного Китая. “Одной из наиболее уродливых сторон маньчжурской жизни являют­ся разбойничьи дела хунхузов… В любой дальневосточной газете можно изо дня в день находить описа­ния разбойничьих подвигов как отдельных хунхузов, так и целых шаек их” (Л. 5-е. Деятельность хунхузов в Маньчжурии // Военный сборник. СПб., 1908. № 1. С. 35). О хунхузах также см.: Шкуркин П.В. Рассказы из китайского быта. Хунхузы. Этнографические рассказы. Харбин. 1924.

Японо-китайская война 1894-1895 гг. велась японцами против Китая и Кореи и закончилась пораже­нием Китая. По Симоносекскому договору, подписанному 17 апреля 1895 г., Китай лишался части своей территории (в том числе о. Тайвань), обязался выплачивать Японии контрибуцию, предоставлять япон­цам право вкладывать капитал, строить промышленные предприятия в открытых портах Китая, отказы­вался от своего традиционного покровительства Корее и т.д.

Портсмутский договор 1905 г. – договор, заключенный 5 сентября 1905 г. по итогам русско-японской войны 1904-1905 гг. Получил свое название от американского города Портсмут (штат Нью-Гемпшир). Россия в этой войне потерпела поражение, а потому вынуждена была уступить Японии территорию Юж­ного Сахалина, признать Корею сферой японского влияния и пойти на другие уступки.

Далекая окраина. 1916. 3 янв. “Далекая окраина” – ежедневная общественная политическая и литера­турная газета, издавалась во Владивостоке в 1907-1919 гг.

10 Красное знамя. 1925. 18 февр. “Красное знамя”-орган Приморского крайкома и Владивостокского горкома РКП (б) и крайсовета, издававшийся с мая 1917 г. Под этим названием газета выходит и в насто­ящее время.

11 Десятина земли – традиционная русская мера площади. 1 десятина = 1,09 га.

12   Приморский крестьянин. 1923. 30 окт. “Приморский крестьянин” – орган Владивостокского окруж- кома ВКП(б) и окрисполкома, газета издавалась с января 1923 по 1929 гг.

13  Красное знамя. 1925. 25 июня.

14  Пайза – одна из просяных культур, близкая к чумизе.

15   Раздел “Корейское хозяйство” в ст.: Крылов Л.В. “Сельское хозяйство” // Экономика Дальнего Вос­тока/ Сб. под ред. Н.Н. Колосковского. А Н. Лагутина и М.И. Целищева. С приложением “Карты ДВК и сопредельных стран”, М., 1926. С. 302-310.

16   Подробнее об этой коммуне см.: Красное знамя. 1924. 15 окт.; Тихоокеанская звезда. 1925. 18 июля и 8 сент. “Тихоокеанская звезда” – орган Хабаровского крайкома и горкома РКП (б) и краевого и город­ского советов, издававшийся с апреля 1920 г. Под этим названием газета выходит и в настоящее время.

17  О ней см.: Дальневосточный путь. 1925. 26 мая. Под названием “Дальневосточный путь” в 1923-1925 гг. издавалась газета “Тихоокеанская звезда”.

18  Ансон – корейская форма заимствования из китайского или японского языков. Из-за отсутствия ие- роглифики точно установить затруднительно. Вероятно, означает “спокойная деревня”.

14 Приморский крестьянин. 1924. 5 июля.

20   Бохай – раннеклассовое государство VIII-X вв. раннефеодального типа, расположенное в Северо- Восточной Азии, преимущественно в Приамурье, Приморье и на сопредельных территориях. Основное население его – предки современных тунгусоязычных народностей. В 926 г. государство Бохай было раз­громлено монголоязычными киданями.

21   Около середины XIX в. китайцев здесь называли “манзы”. О них в то время писали многие русские авторы, бывавшие на Дальнем Востоке. См. напр.: Палладий, архимандрит [Кафаров]. Уссурийские маньцзы // Изв. Императорского русского географического общества. 1871. Т. VII. Отд. II. Географ, изв. С. 369-377.

22   Будищев Александр Федорович (18307-1868) – российский ученый, первоисследователь лесов Даль­него Востока, действительный член Императорского русского географического общества, капитан кор­пуса лесничих. Автор фундаментальных трудов о лесах Приморской области.

23   Максимович Карл Иванович (1827-1891) – российский путешественник и биолог, один из пионеров исследования флоры Дальнего Востока, автор трудов по этой тематике. Академик Императорской Ака­демии наук (1868).

24   События 1867-1868 гг. (“манзовская война”) – имеются в виду первые столкновения китайцев с рус­скими после 1860 г., когда по Пекинскому договору было проведено размежевание с Китаем. Об этом со­бытии см.: Тихменов Н.М. “Манзовская война”. (Первое вооруженное столкновение русских с китайцами в Южно-Уссурийском крае в 1868 году) // Военный сборник. СПб., 1908. № 2. С. 23-М); № 3. С. 29-50; № 4. С. 19-32; № 5. С. 43-60; № 6. С. 53-70; № 7. С. 29-46.

25   Хозорганы риков – хозяйственные органы районных исполнительных комитетов.

26   В 1925 г. 7774 дес. рис[овых] плантаций дали валовой сбор риса на сумму 2 168 000 рубл[ей], что со­ответствует доходу с 21-23 тыс. десятин под пшеницей, 48 тыс. дес. под овсом и 19 тыс. десятин под боба­ми. Доходность рисовой культуры объясняется тем, что даже при примитивном водоснабжении урожай­ность рисовых полей доходит до 200 пуд[ов]27 с десятины (средняя урожайность) [с] десятины в Приморье 150 пуд[ов] и в благоприятных случаях повышается до 330 пуд[ов] и дает при цене в 2-2 р[убля] 20 к[опе- ек] за пуд неочищенного риса чистый доход в 227-276 р[ублей] с десятины, тогда как доход от других культур колеблется между 40 и 108 р[ублями] с десятины.

11 Пуд – старинная русская мера веса. 1 пуд = 16,38 кг.

28  Оросительная система на р. Майхэ // Красное знамя. 1924. 24 июня.

29   Красное знамя. 1924. 21 нояб.; 1925. 3 февр.; 1925. 3 марта; 1925. 6 окт.

30   Эти работы в Прихан[кайской] низменности дадут 250 000 десятин удобной под культуры земли, большей частью для культуры риса.

31   “Влади-Ниппо” – “Владивостокские ежедневные новости” – газета, выходившая в годы японской интервенции во Владивостоке на японском языке.

32   “Владиво-Асахи-симбун” – Владивостокский [выпуск] газеты Асахи-симбун. “Асахи-симбун” – по­пулярная общеяпонская газета, издающаяся и в наше время. “Владиво-Асахи-симбун” выходила во Вла­дивостоке на японском языке в годы японской интервенции на Дальнем Востоке.

33   Судьба рисовой культуры в Приморье // Вл[адиво]-Асахи-симбун. 1921. 9, 12, 15 и 16 июня; Южноус­сурийский край является от природы наиболее подходящей местностью для возделывания риса // Там же. 2 дек.; Местности, производящие рис, и способы его культивирования в Прим[орской] обл(асти) // Там же. 20. 21 и 22 июля; Возделывание водяного риса // Владиво-Ниппо. 2 дек.; Прибыльное дело по возде­лыванию риса //Там же. 1 дек.

34   См. образец условия, заключенного в этом плане с корейцами со стороны Тё-сэн банка,15 где гово­рится о денежных сделках (Колонизация корейского приморья // Голос Родины. 1921. 17 июля. Ср[авни]: Болдырев В. Япония и Советский Дальний Восток//Сибирские огни. 1925. № I.C. 192).

“Голос Родины” – ежедневная прогрессивная внепартийная политико-экономическая и общественно- литературная газета, издавалась во Владивостоке издательством “Свободная Россия” в 1917-1923 гт. С № 80 (18 ноября 1917 г.) по № 533 (31 июля 1919 г.) выходила под названием “Голос Приморья”.

35  Тё-сэн банк (Чосэн банк) – Корейский банк, был основан японцами в Сеуле в 1911 г. для совершения финансовых операций преимущественно на территории Кореи и Маньчжурии. Очевидно, в годы япон­ской интервенции на Дальнем Востоке его деятельность распространялась и на эту территорию. “По све­дениям, относящимся также главным образом к 1921-22 гг., японский банк Чосэн банк, как будто, прини­мал весьма деятельное участие в субсидировании колонизации корейцев в южных районах Приморья” // Болдырев В. Указ. соч. С. 192.

36  Тбкё – г. Токио

7 Коку – японская традиционная мера веса. 1 коку примерно равен 150 кг.

38  Мияко – “Столица”.

39  Тё – традиционная японская мера площади. 1 тё = 0,9918 га.

40Петров Арк.Н. Корейцы и их значение в экономике Дальнего Востока //Северная Азия. 1929. № 1 (25). С. 41-49 со ссылкой на доклад.

41   Кулями – Н.В. Кюнер склоняет слово “кули”. “Кули” – носильщики, чернорабочие, выполняющие тяжелые виды работы.

42   “Красное знамя”, 25 янв. 1925 г. описывает продажу родителями 16-[ти]летней корейской девушки за 300 р[ублей] старику мужу, что заставило дочь бежать и искать защиты у сельсовета; в той же газете от 4 октября 1925 г. описывается другой такой случай. Бывает, что и наоборот девушка постарше выда­ется родителями за мальчика-мужа, значительно моложе ее.

43   “Тихоокеанская правда” 21 июля 1925 г. сообщала, что за повреждение при раскопке поля могилы брата хозяина соседнего поля виноватый (кореец-батрак) был вынужден принести в жертву для искупле­ния вины перед потревоженными костями свою последнюю корову.

44  Дальневосточный государственный Университет образован во Владивостоке в 1921 г. на базе част­ного Историко-филологического факультета и Восточного института. Корееведение в нем возглавил профессор Г.В. Подставин (1875-1924). Историю, географию и этнографию стран Дальнего Востока пре­подавал проф. Н.В. Кюнер.

45   Институт корейских уполномоченных при Дальревкоме (Дальневосточный революционный коми­тет) и местных ревкомах был учрежден в 1923 г. для оперативного решения конкретных вопросов жизни корейского населения на Дальнем Востоке.

46   “Авангард” (“Сонбон”) издавалась в 1925-1930 гг. на корейском языке во Владивостоке в целях ве­дения пропагандистско-разъяснительной работы среди корейцев Дальнего Востока.

47    МОПР – Международная организация помощи борцам революции в капиталистических странах, имевшая своей целью организацию действенной помощи жертвам белого террора и борцам против фашиз­ма. Организация создана в 1922 г., активно действовала в 1920-1930 гт. В СССР существовала до 1947 г.

4(1 Осоавиахим – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству – добро­вольная массовая общественная организация в СССР. Образована в 1927 г. В 1948 г. была преобразована в Добровольные общества содействия авиации (ДОСАВ), армии (ДОСАРМ) и флота (ДОСФЛОТ); с 1951 г. – ДОСААФ СССР (Всесоюзное добровольное общество содействия армии, авиации и флоту).

Приложение /

К докладу [Н.В. Кюнера] в ИЯЛЗВ 12 апр[еля] 1929 г.

Корейцы в ДВК

Общие замечания.

История переселения и расселения.

Численность и распределение между сельской местностью и городом. Соотношение численности корейцев, китайцев и русских. Взаимоотношение с русским, ки­тайским и другим населением. Отношение к Японии. Социальное положение и хозяйственное расслоение. Корейское хозяйство в сравнении его с русским и китайским. Корейское земледелие и земельный вопрос.

Рисосеяние, история его, современное состояние, перспективы дальнейшего развития. Приморское рисосеяние и продовольственная проблема Японии.

Остальные занятия и промыслы корейцев Приморья; ремесла и торговля. Домашний быт; старинные пережитки и борьба с новым бытом [?].

Культурное развитие корейцев: старое и новое образование; приобщение к советской культуре.

Советское строительство среди корейцев: политическое воспитание, участие в советском строительстве, женское движение. Профессиональное движение, партийная работа, комсо­мольское движение.

Заключение.

Литература о корейцах.

Приложение II

Библиография

Более раннюю литературу о корейцах в Приморье см.: Зеленин Д.К. Библиографический указатель русской этнографической литературы о внешнем быте народов России 1700-1910. Жилище, одежда, музыка, искусство, хозяйственный быт. СПб., 1913 (Записки Император­ского русского географического общества по отделению этнография. Т. 40. Вып. 1). Ч. I. Ма­териальная культура; Приамурье. Отчет земской экспедиции; Граве В.В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье. Труды командированной по высочайшему повелению Амурской экспе­диции. СПб., 1912. Вып. XI с приложением; Тиреер. Приморская область и ее богатства // Во­енный сборник, издаваемый по высочайшему повелению. СПб., 1908. № 7. С. 157-190; № 8. С. 167-192; № 9. с. 163-192; № 10. С. 153-176; Унтербергер П.Ф. 1. Приморская область 1856-1898 гг. // Записки Императорского русского географического общества по отделению статистики. СПб., 1900. Т. VIII. Вып. 2; 2. Приамурский край 1906-1910 гг. // Записки Импера­торского русского географического общества. СПб., 1912. Т. XIII; Кюнер Н.В. Статистико-гео- графический и экономический очерк Кореи, ныне японского генерал-губернаторства Цио- сен. Ч. 1-2. Владивосток, 1912; Насекин Н.А. Корейцы Приамурского края//Журнал Минис­терства народного просвещения. СПб., 1904. № 3. Март. С. 1-61.

Новейшую литературу о корейцах см.: Матвеев З.Н. Что читать о Дальневосточной обла­сти: опыт систематического указателя. Владивосток, 1925; Кюнер Н.В. Указатель русской ли­тературы по этнографии, антропологии, истории, культуры народов Тихого океана (1926— 1928) // Архив Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН. Ф. 8. On. 1. Д. 418: машинопись на англ. яз.

См. также газеты и прочие периодические издания Владивостока, Хабаровска за время [с] 1914 по 1927 г. (“Дал[екая] окраина”, “Голос Приморья”, “Красное знамя”, “Тихоокеанская звезда”, журналы: “Вестник Маньчжурии”, [Харбин], 1925-1929; “Экономическая жизнь Дальнего Востока”; “Советское Приморье”; “Северная Азия” (в частности, статья А.Н. Пет­рова “Корейцы и их значение в экономике Дальнего Востока” // Северная Азия. 1929. № 1 (25). С. 41—49); Сборник “Экономика Дальнего Востока под ред. Н.Н. Колосовского, А.Н. Ла­гутина и М.И. Целищева. С приложением карты Дальневосточного края и сопредельных стран”. М., издательство “Плановое хозяйство”, 1926; Арсеньев В.К., Титов Е.И. Население как производительный фактор // Сборник “Экономика Дальнего Востока” С. 50-77; Аносов С. Корейцы в Уссурийском крае. Хабаровск-Владивосток, издательство “Книжное дело”, 1928.

N.V. К i u n е г. Koreans in the Russian Far East

The article is the first publication of a paper, which was delivered at Leningrad State University in 1929 by Ni­kolai Vasilievich Kiuner (1877-1955), a noted Russian/Soviet scholar who made important contributions to the study of cultures of China, Korea, Mongolia, and Tibet. The article is a historical study of the first Korean settlements in the Russian Far East and it sheds light on various – social, economic, and cultural – aspects of the immigrants com­munity’s life. The article is supplemented by a brief introduction by A.M. Reshetov.



[*] Подготовка текста статьи к печати, сверка и дополнительные примечания A.M. Решетова.

Источник

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »