Найти себя

Ким В. Н. (Ёнг Тхек) 60-е годы

Ким В. Н. (Ёнг Тхек) 60-е годы

Автобиографическая повесть

Часть первая.

Если жизнь не научит ничему,

Никакой учитель в мире не научит ничему.

                                     Алишер  Навои.

У каждого человека,  наверное, есть свои точки отсчета, с которых начинается новый поворот жизни. На седьмом десятке лет  я точно могу сказать, что  они были и у меня. И приходились они почему-то каждый раз на восьмой год очередного   десятилетия.

1948 год

Освобожденная Корея. Неразумный шаг отца. Там, где плачет жаворонок

Я родился в 1946 году в местечке Куйлюк, что под Ташкентом. А через два года, подчеркнем, в 1948-м, умирает мой отец. В этом нет ничего судьбоносного, все мы обречены хоронить своих родителей. Но дело в том, что отец покинул бренный мир не там, где явился на свет  его двенадцатый ребенок, то бишь  я, а за десять тысяч километров  восточнее.  Буквально через три месяца после моего рождения он осуществил свою мечту  – вернуться на родину, в Корею, в провинцию Северный Хангек, откуда  был родом. Этому решению способствовало не только освобождение корейского полуострова от японского колониального ига, но и то, что его первенец Павел, в числе нескольких сот советских корейцев, был отправлен туда руководством СССР – строить   в Юго-Восточной Азии первое социалистическое государство.

В то время отцу уже было за пятьдесят.  На Дальнем Востоке он работал в колхозе. После переселения корейцев в Среднюю Азию стал парикмахером. Так что особых капиталов, сами понимаете, у него нажито не было. На что рассчитывал  пожилой «пролетарий умственного труда» (так называл парикмахеров сатирик Зощенко) с четырьмя детьми в бывшей японской колонии уму непостижимо. Видимо, и его самого поразило  и сразило то, с чем он столкнулся на родине. Как и в Советской России, там,  в КНДР,  крестьянам сначала раздали землю, а потом забрали под видом создания колхозов. Пережить это дважды отец, видимо, не смог, так что наша семья  оказалась без главного кормильца. С голоду, может и не пропали бы,  и судьба моя, поскольку родители уже приняли подданство КНДР,  оказалась бы такой же, как и у тысяч моих сверстников, выросших в северокорейской  деревне.  Но приехавший на похороны  старший брат  забирает нас к себе. И мы становимся частью колонии советских корейцев, со своим  элитарным кругом общения и русскоязычным  школьным образованием. А когда в 1950 году на Корейском полуострове начинается страшная братоубийственная война, наша  семья, как и другие семьи высокопоставленных  специалистов из СССР,  была  эвакуирована в Китай, где пробыла  три года.

Через 60 лет детские воспоминания о жизни в Корее и Китае  лягут в основу автобиографического очерка «Там, где плачет жаворонок». Есть там такие строки: «Мать потом всю жизнь твердила, что этот шаг отца (решение поехать в Корею)  был  самым неразумным. «А какие его поступки были просто неразумными?», – поинтересовался я как-то.  В колхоз не хотел вступать. А когда все-таки заставили, пристроился на пасеке. Вроде в коллективе, но сам по себе. Опять же, обрадовался переселению, когда все печалились. В Узбекистане стал парикмахером – снова сам себе хозяин.  И я понял,  неразумность отца заключалась в желании жить своим умом, и не  зависеть от желания большинства.

Что ж, это, наверное, не такая уж плохая черта. С годами я все лучше понимаю его, и все больше благодарю  за тот «самый неразумный шаг», который дал мне возможность в детстве подышать воздухом отчизны».

1958 год

Золото трудного  детства. Эмиграция или возвращение?

В 1958 году для меня начинается новая точка отсчета – наша семья вернулась  в СССР.  Вообще-то  этого не должно было случиться.  Судите сами. Старшего брата вскоре после корейской войны отправили учиться в СССР, в академию имени Фрунзе. А через год, когда началась травля советских корейцев, его вызвали в КНДР и предложили перейти на   гражданскую  должность. Он отказался и уехал обратно в Союз, где  ждала семья.  Мы снова оказались без кормильца, но тут  возвращается из Москвы после окончания МГУ второй брат – Илья, который поехал туда учиться перед самой войной.  Он стал  работать в министерстве иностранных дел  КНДР, ему  выделили жилье в Пхеньяне, куда и переехала   наша семья.  Жилье представляло собой квартирку  из двух комнат, одна из которых была представлена в наше распоряжение. Крошечная кухонька с двумя печками, которые топились угольной пылью, смешанной с глиной. Водопровод и все удобства – во дворе.

До переезда мы жили в поселке при военном училище в  Мангендэ, в сравнительно большом доме  с  двором и огородом. Но единственная школа-интернат с русским языком обучения, специально созданная  для детей советских корейцев, находилась в Пхеньяне, так что весь учебный год я с братом и сестрой  обретался там, приезжая   домой на воскресенье и  на каникулы.

Все познается и оценивается в сравнении.   Соседи по городскому дому жили в большей нужде, чем мы, судя по питанию и одежде, хотя родители их зарабатывали, может,  не меньше, чем мой брат.  Относительное благополучие создавала мать:  она дважды после войны ездила в Узбекистан. Целью поездки, как я догадался потом,  было не только навестить замужних дочерей и родственников, но и привезти кое-какие дефицитные  товары.  В Северной Корее тогда ценились часы, радиоприемники, все, что было связано с фотографией – сами фотоаппараты, пленки, проявители и тому подобное.

Но поскольку я чаще вращался в обществе  детей советских корейцев, то здесь происходило другое сравнение, которое было явно не в пользу нашей семьи. Потому что отцы моих друзей в подавляющем большинстве занимали высокие посты и, естественно, жили они и питались несравненно лучше.  Мне  доводилось бывать  в просторных домах одноклассников, чьи матери,  как правило, интересовались,  кто мои родители. И теряли интерес, узнав, что отца  у меня нет.  Я же друзей из этого круга  никогда не приглашал к себе домой. Да и куда приглашать? В комнату, где мы ютились вчетвером – мать и три сына? В комнату, где не нашлось места даже сестре,  уже взрослой девушке,  которой, конечно же, был нужен свой угол.

В  детстве такое обстоятельство ощущаешь  особенно остро. И только с годами я понял, что оно  есть не что иное, как дар судьбы. Если, конечно, верить корейской пословице, которая гласит, что «трудности, которых не испытал в детстве,  не купишь потом ни за какое золото».  Но до понимания этой мудрости было еще далеко.

До сих пор не уяснил –  приезд в Советский Союз  – это для меня возвращение или эмиграция? Если бы была возможность вернуть то время и право выбора, я бы пожелал остаться в Корее. Чтобы в полной мере понять, каково это – быть корейцем, живущим на своей исторической родине.

Чем поразила Москва? Предательство. С кем поведешься…

Итак, в 58-м, брат Илья получил назначение на работу в посольство КНДР в Москве. Он был холост тогда, но на его попечении были мы – мать, мой брат Игнат и я.  Сестра Катя к тому времени уже училась в Пхеньянском строительном институте и в отличие от нас не собиралась никуда  ехать. Тем более, что полюбила сокурсника и собиралась выйти за него замуж.

В Москве я пошел в седьмой класс обычной школы, и среди рослых соучеников сам себе казался пятиклассником.  Не только потому, что  был моложе их, поскольку в школу пошел с шести лет, а по той причине, что чувствовал свою ограниченность  в знаниях, скудость словарного запаса, разницу интересов. Их уже занимали девушки, лирические стихи, книги и фильмы про любовь, а мне бы  все про приключения и войну.  Хотя повидал кое-то – ту же войну, например, послевоенную разруху, испытал  тяготы жизни в доме без водопровода, теплой воды  и туалета.   Но Москва после Пхеньяна поразила меня не благополучием, «не Красной площадью или Мавзолеем, не музеями или метро. Все это я видел на картинках. Меня поразила до слез обычная районная детская библиотека – огромные стеллажи книг, отныне и навсегда доступные мне».  Это я напишу спустя годы, и это действительно было так.

Насколько я был отсталый в языке и по жизни  говорят такие факты. Как-то мы писали контрольную работу  по анатомии, и мне попалась тема «Строение глаза». Без тени сомнений рука моя вывела: «Глазное яблоко находится во влагалище черепа…». Учительница, а это была пожилая женщина за пенсионного возраста, спросила меня – понимаю ли я, что означает влагалище? Да, ответил я, это такое углубление, впадина, щель… Самое интересное, что и в классе не все сразу поняли, что я отморозил, но потом мальчики долго шутили над девочками: а у вас оказывается три глаза.

Но дикость моя по жизни в полной мере выявилась, когда та же «анатомичка», она была нашей классной руководительницей, объявила, что завтра все должны принести кал и мочу на анализ. Для меня это было что-то новенькое, и я начал расспрашивать. Насчет мочи понятно, а вот, что такое кал? На мой громкий вопрос классная руководительница ответила – мальчики, мол, объяснят. Почему нельзя было прямо сказать, что надо принести говно: мое возмущение было простительным, если учесть, что в корейском языке обо всех  естественных отправлениях и выделениях говорят открытым текстом без обиняков.  По крайней мере, так было в моем детстве: сейчас, правда, это завуалировали другими словами. Мальчики, конечно, объяснили: пустить толику мочи  в пузырек было нетрудно, а вот набрать  кал в спичечный коробок показалось мне такой дикостью, что я не стал этого делать. Мало того,  вместо собственного говна  сдал кошачье.

Сейчас я каждый год  хотя бы раз сдаю на анализ отходы своего пищеварения, и меня не удивляет описание того, как лекари французских коронованных особ  каждое утро с важным видом осматривали и изучали содержимое королевского ночного горшка. Дикость – это, в первую очередь, невежество, но, как, ни странно, в этой дикости есть своя наивная чистота.

 В нашем классе был мальчик, который держался, как и я, тоже несколько отчужденно от коллектива. Звали его Сашей, фамилия – Мирман.  Роста среднего, чуть полноватый, если не сказать пухленький, с выпуклыми глазами, в которых затаилась  непонятная грусть. Волосы были темные, кожа лица такая нежная, что хотелось потрогать руками.  Учился он без троек,  а мог бы быть, как мне казалось,  круглым отличником. Потому что никогда не видел, чтобы он не смог ответить на заданный по теме вопрос. Но он никогда не поднимал руку, хотя знал ответ. Это меня страшно удивляло. Я, конечно, тогда просто не догадывался, что горький  опыт предков в его генах предостерегал  от «яканья», и потому Саша  не высовывался. А ведь, сколько потом я встречал людей, которым даже  малая толика знаний не давала покоиться в тени.

Саша был спокойный мальчик, все делал не спеша, разумно.  Он не увлекался спортом, не любил ни велосипеда, ни коньков, хотя  у него был и шикарный подростковый «Орленок», и отличные «бегунки». Ходил  на музыку  и в авиамодельный кружок. Под его влиянием я записался и туда, и сюда, но терпения хватило на пару недель.

Запомнились его бутерброды – французская  булка с маслом и  красной икрой. Что-что, а поесть он любил.

Наши отношения испортились самым неожиданным образом.  Как-то после занятий я возвращался домой вместе  с Виктором Маленковым, старостой класса, отличником, спортсменом, словом, красой и гордостью нашего седьмого «В». И вот он мне говорит:

– Ты зря дружишь с Мирманом.

– Почему? – естественно удивился  я.

– Он же еврей.

Этот довод мне ничего не говорил, но в его словах было столько брезгливости, что я  смутился словно человек, застигнутый на месте преступления.

– А что это плохо?

– Еще как! Он тебя обязательно продаст при случае, обманет  или предаст.

–  Почему?

–  Потому что он жид!

Сказано было с такой убежденностью, что я  невольно испугался. Потом, правда, подумал, кому он меня продаст, для чего будет обманывать или предавать. И решил не придавать значения словам благодетельного одноклассника. Но легко сказать: сомнения уже раздирали мою неискушенную душу, и Саша Мирман, конечно же, это почувствовал.   Мне бы откровенно поделиться с ним, но говорить правду я еще не научился. Он сам отошел в сторону, а вскоре и вовсе исчез, поскольку переехал в другой район города. Столько лет прошло, но это мое предательство до сих пор скребет душу.

По закону контраста после примерного Саши Мирмана я подружился с Витей Банниковым – двоечником и хулиганом из пятого «г». Научился  курить, материться, лихо цедить слюну сквозь зубы, смело пролезать через воздухозаборные лазы в кинотеатр, отчаянно носиться на коньках, сшибая с ног новичков. Ну, что за нужда, например, заставляла меня часами пропадать в котельной школы, за «трешку» чистя печные топки от золы?  Или таскать  пустые бутылки из подвала посольства, чтобы на вырученные деньги покупать дешевое мороженое или пирожное? Ведь  мне мать каждый день давала  пять рублей на  завтраки в школе – сумма для мальчишки довольно приличная.  Но во всем, что мы делали с Витей, была такая жизнерадостная лихость,  что  и дня не проходило без какой-нибудь кипучей  самодеятельности.

Но и этой дружбе пришел конец. Весной 59-го брата  направили  в Болгарию. Он поехал туда с молодой женой, а нас – мать и двух братишек  отправил в  Ташкент.  Так мы снова попали под опеку старшего брата Павла, который в то время учился в республиканской высшей партийной школе.

Вечером, накануне отъезда, мы простились с Витей.  Но утром он, вместо того, чтобы быть в школе, стоял у посольства. Когда наша машина выехала из ворот и замерла на минутку, чтобы влиться в общий поток, он выхватил из-за пазухи    двух голубей, поднял их и выпустил.  Его улыбающееся лицо запомнилось мне на всю жизнь. И эта же жизнь показала, что такие, как Витя Банников, зачастую, больше способны на нетривиальные поступки, чем примерные «хорошисты» и «отличники».  И потому судьба, с набором крутых и неожиданных поворотов,  часто благоволит к хулиганистым двоечникам и троечникам. .

Ташкент город не хлебный. На прополке риса

В моем табеле за седьмой класс три четверти учебы в московской школе отмечены лишь одной пятеркой  (физкультура) и двумя четверками (алгебра и история). По остальным предметам – тройки, двойки. Но уровень  столичного образования, видать, был очень высок, поскольку в Ташкенте я уже не был в числе отстающих учеников. Хотя диктанты и сочинения писал по-прежнему  с большим количеством ошибок.

Игры и увлечения на новом месте были другие. Футбол, рыбалка, плаванье…  Но условия жизни не позволяли безмятежно проводить школьные каникулы: два летних сезона подряд я с братом Игнатом провел на прополке  рисового поля в колхозе «Полярная звезда», где жила наша старшая сестра. Работа эта монотонная, не дающая радости ни уму, ни сердцу. Ранним утром  надо залезать по колено в холодную воду, днем  же от жары тупеешь и не знаешь, куда скрыться.  Но этот трудовой урок, думаю,  был на пользу. В первую очередь, тем, что заставлял пересиливать  себя – «надо, Федя, надо». Кровь из носу,  а норму  сделай.

В девятом классе ввели производственное обучение, и вместо десяти лет надо было учиться одиннадцать.    Но не только это обстоятельство заставило меня подумать о переходе в вечернюю школу, где сохранился прежний срок обучения.  Мне стало не интересно учиться, общаться с одноклассниками, участвовать в каких-то общественных делах. Я не увлекался музыкой, не занимался  в кружках художественной самодеятельности или авиамоделизма,  ни в спортивных секциях. Хотя все это пробовал и бросал. Так что оставалось только идти в рабочие, тем более, что  и материальное положение семьи способствовало этому.  В двухкомнатной квартире нас  обитало семеро. Брат Павел к тому времени закончил ВПШ, работал в вузе преподавателем, и мы все жили на его более чем скромную зарплату.

Иду в каменщики. Соленый вкус победы

Мне было пятнадцать лет, и я не знал, где меня могут принять на работу. Решил пойти на стройку по той причине, что нашим куратором по труду был инженер-строитель. Именно его я попросил походатайствовать за меня.

Помню свой первый рабочий день: прораб Арабов возил меня из одного объекта на другой, пока не нашелся бригадир, согласный взять к себе. Так я стал подсобником каменщика.  Целыми днями я  перекидывал или носил кирпичи, мешал и подавал раствор,  страшно потел и восполнял потерю влаги  литрами водопроводной воды. И в этой сплошной лихорадке буден я увидел цель жизни – стать каменщиком.

Класть кирпичи я научился довольно быстро, но бригадиру было выгоднее иметь первоклассного  подсобника, чем второразрядного мастера.  Тем более, что этого подсобника в случае нужды всегда можно поставить на самостоятельную  работу. Так бригадир и делал, и я работал чаще с лопатой, чем  с мастерком. Все это тянулось до тех пор, пока в бригаду не пришел новый каменщик – Виктор Липатов. Впоследствии мне довелось видеть немало специалистов, но такого мастера я нигде не встречал. Добровольно напросился к нему подсобником, и Виктор многому меня научил. И именно он  сказал бригадиру, что меня пора ставить на самостоятельную работу. На что тот ответил – а это уж позволь мне решать.  Слово за слово и у Виктора  с бригадиром возник спор, кто из них лучше кладет кирпичи. Было устроено соревнование и я, конечно, был подсобником у своего наставника.  И мы победили.

Много лет спустя я напишу рассказ «Соленый привкус победы». Чтобы детально восстановить в памяти то событие,  я специально ездил к той стене здания, которую возводили в  памятный день соревнования.

Но даже и после этого Николай так и не поставил меня на кладку, и я подал заявление  об уходе. Какое-то время не работал, а потом устроился в ремонтно-строительное управление Таштрама.  Каменщиком второго разряда. Нет, меня не повысили в звании, как это обычно делают при увольнении: просто в трудовой книжке между последней строчкой и подписью оказался пробел, куда я и вписал вымышленную дату и номер приказа о присвоение второго разряда. И никогда не испытывал угрызения совести, потому что вполне заслужил его. Тем более, что в ремстройуправлении  каменщики были не ахти какие.

«Греческая бригада». Азартные игры в обед. ЧП со смертельным исходом

Строили мы троллейбусный парк, и объект находился в десяти минутах ходьбы от дома. Бригада называлась греческой, поскольку в ней треть строителей составляли греки – политические репатрианты, бежавшие в Союз от черных полковников.  Работники они были старательные, но уж больно любили спорить между собой, тем более, что в нашем коллективе собрались представители не то трех, не то четырех партий. Естественно, во время дискуссий руки с мастерками  больше чертили воздух, нежели раствор.  Они спорили, а остальные перекуривали, потому что им больше всех не надо. Так что работа стояла, пока не появлялся бригадир. Он тоже был греком и, естественно, активно   ввязывался в дебаты, но потом спохватывался и разгонял спорщиков  по местам.

Жили греки в районе, именуемом «соцгородок», на русском говорили почти без акцента. Им это не мудрено, ведь именно их представитель по имени Мефодий  явился одним из авторов славянской письменности. Греки не любили, когда к ним обращались со словом «мужик», но обращение «товарищ» их тоже не вдохновляло.  Обожали свое странное варенье из зеленых грецких орехов и в целом мало походили на  легендарных «эллинов».

Если споры были страстью только греков, то азарту игры в домино была подвержена вся бригада.  Как только наступало время обеда, перед каждым стояла одна задача – быстрее закинуть в желудок первое, второе, третье и бежать в раздевалку, чтобы первым схватить дубль  «один-один», которым  заходили на игру. Костяшки были не пластмассовые, а отлитые из какого-то тяжелого серебристого металла. Так что ими можно было бить по толстой столешнице изо всех сил. Смачные звуки ударов, сопровождаемые веселыми криками,  разносились по всему будущему троллейбусному парку.

Как сейчас помню: обеденный перерыв,  из столовой вразнобой несется наша бригада. Впереди обычно Петя – парень, достигший армейского возраста, но не прошедший комиссию из-за маленького роста и веса.  Все принимают его за подростка, но он не обижается на это. Его можно охарактеризовать тремя мазками, начинающихся со словом «очень», –  подвижный, острый на язык, улыбчивый. И что удивительно, имел большой успех у женщин, и кое-кто с завистью говорил, что это из-за большого мужского «достоинства». Я не верил этому до тех пор, пока не  довелось мыться  в душе вместе с ним.  Да, действительно, было чему позавидовать.

Причиндалы внушительных размеров не мешали Пете, как я уже говорил, лидировать в  послеобеденной пробежке. За ним   вдогонку несется молодежь. Пожилые члены бригады тоже спешат, но стараются сохранять достоинство.   Медленнее всех проходит  дистанцию   Абдукадыр-ака, поскольку хромает. В руке у него матерчатая сумка с остатками хлеба, который в том году в столовой давали бесплатно. Думали, что он собирает  для семьи, жалели. Потом выяснилось – для баранов. Ловкач, ничего не скажешь. Он же каждый день в этой сумке уносил со стройки по два кирпича: все это знали, но никого это не волновало. Подумаешь, два кирпича!

Вот первая четверка уселась: играют два на два. Первая костяшка, как я уже говорил «один-один», уже  на столе. Стук и к нему прилепилась вторая, стук – третья… И пошло-поехало, с веселыми комментариями и криками. Через три  круга опытные игроки уже знают достаточно хорошо, у кого, что на руках. В соответствии с этим строят тактику игры: победа вслепую не доставляет столько радости, как разгром соперников с расчетом. Игра длится в среднем пять минут, так что каждая пара успевает вылететь из не и залететь обратно два-три раза. Ни разу не проиграть за перерыв сложно, но бывает.

Меня особо не увлекала эта игра, но всеобщий азарт  заразителен. Так что стучал, кричал и был постоянно бит.  До сих пор не знаю, откуда взялись  доминошные термины «забить в козла», «рыба» и тому подобное. Заглянул в толковый словарь Ожегова, но там не написано, где возникла эта игра, но слово «домино» оказывается французского происхождения. Занятие, как я думаю, не для графов и князей, а скорее для простолюдинов.

Бригада наша распалась самым неожиданным образом. Мы должны были заложить кирпичами боковой фронтон под двускатной крышей депо. Это на высоте трехэтажного дома. Леса были четырехъярусными, каждый ярус сколочен из деревянных конвертов. Все это сооружение стояло посередине торца, и не было подперто по бокам. Меня с Петей, как самых молодых, послали наверх принимать  кирпичи.  Все случилось, когда на подмости опустилась третья пара груженных поддонов:  пол качнулся  и начал уходить под ногами. Спасительным для меня оказалось то, что я замешкался с освобождением крюков крана от груза, и то, что леса поплыли от  меня к Пете. Но это же оказалось роковым для напарника. Поддон с моей стороны стал подниматься, и весь штабель кирпича обрушился на Петю. Я же успел ухватиться  за трос и повиснуть в воздухе.

Другой ужас был в том, что под лесами копошился  плотник Абдукадыр-ака. Что-то подбивал, укреплял.   И все, что он так старательно сооружал, рухнуло на его голову. Его извлекли из груды кирпича и дерева всего помятого, но еще живого. Рассказывали, когда везли  в больницу, он все выкликал имена детей, которых у него было шестеро.  Врачи не смогли спасти его.

А Петя умер сразу. И может не одна женщина вздохнула, узнав о его трагической  кончине.

Были различные комиссии, все выясняли – кто виноват? Проводилось ли ознакомление с ТБ? Кем и сколько раз? Всем досталось, но  виноватым, в конце концов, оказался Абдукадыр-ака,  малограмотный плотник, который и слов таких, как «техника безопасности» не мог четко произнести. Но, как говорится,  с мертвого, какой спрос?

Встреча с Виктором. Комсомольско-молодежный коллектив. Первый угол

Бригадира сняли, бригаду расформировали. А я уволился. И надо же, буквально через неделю, возвращаюсь    поздно вечером с вечерней школы, как вдруг кто-то меня окликает. Виктор Липатов!

Где, что, как? И сразу с его стороны предложение – давай ко мне в бригаду. Оказывается, в стройтресте создали новое стройуправление, начальником поставили  Арабова, того самого прораба, который устраивал меня на работу.  А Виктор стал бригадиром, у него в коллективе уже числится девятнадцать человек. На днях начнут закладывать нулевой цикл под строительство четырехэтажного объекта. Я, конечно, согласился не раздумывая. Ну и, ясное дело, похвастался, что работаю уже каменщиком третьего разряда. Он похвалил меня, но предупредил:

– У меня все каменщики числятся по второму разряду. Начнем кладку на нулевом цикле, видно будет, кто чего стоит. Ты соглашаешься на такие условия?

–  Нет базара, – ответил я.

Виктор усмехнулся:

– А вот урку из себя изображать не надо.  У нас бригада комсомольско-молодежная. Средний возраст  – 22 года.  Четверо выпускники ПТУ. Кстати, среди них два корейца.

В начале декабря с направлением из отдела кадров я пришел к Виктору на объект. Он представил меня  бригаде, ничем не показав, что мы давние знакомые. Эта официальность  поначалу задела меня, но потом  я понял, что так лучше. И для него, и для меня.

В бригаде оказались не два, а три корейца. Высокого пэтэушника звали Юрой,  другого, коренастого, Лёней.  А вот третий, Василий, был постарше нас, уже отслужил в армии. Руку мне пожал твердо, пытливо глядя  в мои глаза.

Были в бригаде и старики, то есть те, кому за тридцать. Выделялись муж и жена Савельевы, оба каменщики, причем  Иван Платонович имел четвертый разряд. Но он не внушал опасения: было в этой супружеской паре что-то такое провинциальное, что в одежде, что в манере говорить.  А провинция мне не соперник.

«Нулевой цикл» или короче  «нуль» на языке строителей означает фундамент  вместе с цоколем. Фундамент это, ясное дело, железобетон. А вот цоколь выкладывается из кирпича. Поэтому Виктор говорил, что «нулевой цикл» покажет, кто чего стоит.  И показал. Хотя кладка была не под расшивку, все равно видно, как человек владеет мастерком. Как я и предполагал, супружеская пара работала сельским методом – разравнивала  раствор, а потом двумя руками раскладывали кирпичи, оставляя швы пустыми. Так, на нормальной стройке не работают. Существует два основных способа кладки – впритык и вприсык. В первом случае, рука с кирпичом делает пикирующее движение с тем, чтобы торцом подцепить комочек раствора, прежде чем состыковать его к концу ряда. Во втором, этот ломтик раствора лепится на кирпич специфическим движением мастерка. Всю эту теорию я вычитал в «Справочнике каменщика».  На практике – достаточно взглянуть, как человек работает и можно сразу понять, кто чего стоит.

Надо ли говорить, что каждый старался показать свою стоимость. И в этом  негласном соревновании я победил. Это признал сам Виктор – бригадир и главный судья. Он сказал мне:

– Будешь заводить первый угол.

Великая гордость переполняла  мою душу в тот знаменательный день. Мне доверено положить первый кирпич. Этой чести удостаиваются короли и президенты, министры и почетные гости и т.д. и т.п. Конечно, на таких объектах, которые соответствуют  таким церемониям.  Но когда тебе 16 лет, и ты заслужил такую честь, и четырехэтажное типовое здание семейного общежития  – тоже не шалям-балям.   Этот день мне запомнился на всю жизнь. И даже ложка дегтя не отравила праздник: когда я выложил  рядов шесть, подошел Виктор, сверил угол отвесом  и прошипел:

– Трудно проверить?

И, постукивая кирпичом, подправил  угол.  Словно после землетрясения по свежей кладке пошли трещины. Но я не мог обидеться на бригадира, потому что, как  ни заныла душа, понимал – сам виноват. И, дай, Бог, как говорится, в жизни каждому подростку такого наставника, как мой Виктор Липатов.

Успех окрыляет, и делает человека примером, лидером. Но у любой медали должна быть  оборотная сторона – стремление идти дальше, вперед.  А меня потянуло вбок. Может, я не понимал простой вещи,  что люди удостаиваются чести заложить первый камень своими заслугами,  а я считал заслугой, что меня удостоили этой чести. Естественно, нос мой стал задираться.

И еще, Виктор дал мне третий разряд, а всех остальных каменщиков оставил с двумя лычками.  Это, естественно, отражалось   на зарплате. После бригадира я получал больше всех, и  это тоже  возымело  на психику.  Зачем мне институт, когда я УЖЕ зарабатываю, чуть ли не в два раза больше инженера. Да и аттестат  тоже ни к чему.  Клади кирпичи – быстрее и лучше – и будешь всегда и в почете, и при высоких заработках.

Но в юные лета жить одной работой скучно. За роль первого мастерка приходилось регулярно оставаться на вторую смену – там доложить, здесь заложить. А ведь мне, как несовершеннолетнему, наоборот полагалось заканчивать работу на час раньше. Но я никогда этим не пользовался, поскольку даже не знал об этом. Из-за переработок начал регулярно пропускать уроки, а там и вовсе решил бросить  школу.

А в книгах и  кино, по телевидению и радио, кругом, воспевали романтику. А я еду, а я еду за туманом, за мечтою и за запахом тайги… Лет пять назад все пели про целину, но туда я не успел по возрасту. А сейчас мне исполнилось семнадцать – самое время дерзать. Тут еще Василий Пак, с которым я сдружился, начал соблазнять меня рассказами о великих ударных стройках. И весной 63-го мы стали готовиться к поездке: я бросил  вечернюю школу и  по вечерам вместе с Василием  стал «калымить».  И в конце  мая подал заявление об увольнении.

 Ну  ударную стройку.  Когда рассеивается туман. Студенческий город Сибири

 Виктор кое о чем догадывался и потому  особо не удивился. Но по лицу его было видно, что он  огорчен.

– Конечно, я тебя понимаю, сам в молодости пошатался по свету. Надумаешь вернуться, всегда приму обратно.

Мать моя не из тех, кто охает и ахает над каждым шагом ребенка. Если ее первенец Павел в 16 лет один поехал из Дальнего Востока в Узбекистан, чтобы поступать в Ташкентский пединститут, то, что волноваться за младшенького, настоящего рабочего, крепко стоящего на ногах. Она   лишь грустно  произнесла  – не рановато ли?

Куйбышев, Новосибирск, Красноярск.  В каждом из этих городов мы с Васей провели по несколько дней, пока не определили конечную цель  маршрута – Дивногорская ГРЭС, возведение которой  было объявлено Всесоюзной ударной комсомольской стройкой.

Последний 40-километровый отрезок пути от Красноярска до Дивногорска был проложен  через суровые таежные кручи. Слева горы, справа – обрыв. Внизу – бурный пенистый Иртыш. Середина июня, солнечно, но без куртки никак нельзя.

Была суббота, нас определили в дом приезжих с наказом явиться в понедельник для оформления на работу. Да, каменщики стройке нужны.  Но за эти полторы сутки  наши планы изменились: мы увидели, как  строители проводят выходные дни.  Сплошное пьянство и свинство: напротив нас было общежитие, всю ночь оттуда неслись музыка, перемежаемая криками, песнями, матерщиной,  драками. Да и в доме приезжих дым стоял коромыслом.  Там, в Дивногорске, до меня вдруг дошло, что надо учиться, иначе вся жизнь может состоять из однообразного физического труда и лихого хмельного угара.

Василию стройка  тоже не понравилась, и он предложил поехать в Томск. «Это кузница кадров Сибири, там сплошная молодежь», – убеждал он меня.  И я согласился, потому что сразу вернуться домой, значило признать свое поражение. И это после таких громких слов, как «романтика»,   «героическая стройка», « моя строка в летописи пятилетки» и тому подобное.

В Томске мы устроились на работу в Промстройуправление. Нас направили  в женскую бригаду, прославившуюся тем, что  в нее почетным членом была   зачислена  Валентина Терешкова.  Но  поскольку за космонавтку все время надо было выполнять норму, пыл вскоре угас, и коллектив попросил мужской поддержки. Увидев, как мы работаем, бригадирша решила – новички кладут только облицовочную сторону, а все остальные внутреннюю.  Тактика себя оправдала, уже в первый месяц  план был выполнен на 140 процентов.

Бригада боролась за звание коллектива коммунистического труда и потому ее члены решили, чтобы зарплата у всех была одинаковая.   Мы с Василием  вначале восприняли это  с восхищением, но потом это чувство потихоньку улетучилось.  Как я уже говорил, мы клали только облицовочную сторону, и этим создавали фронт работы для остальных.  Чтобы успевать, надо было работать, не разгибая спины. Зато девчата  могли  то и дело устраивать перекуры, делиться секретами, травить анекдоты и даже грызть семечки. И это меня с Василием начало раздражать.

А тут еще бригадирша постоянно подгоняла нас. При этом советовала плюнуть на качество. Но я так не мог, мне нравилось  после рабочей смены  испытывать удовлетворение, глядя на свою выложенную стену.  Но хорошей кладки не получалось не только из-за спешки. Каменщики в Ташкенте работали легкими топориками, которые я считал величайшим изобретением, сочетающим в себе и кельму, и кирочку.   Но мастеру с этим инструментом требовался подсобник, который ковшиком или лопатой подавал раствор на стену и заготавливал кирпич.  Так что работали парами, как летчики-истребители – ведущий и ведомый.

 Потом я встретил Виктора, который орудовал большим штукатурным мастерком, изящным движением срезая  выступавший на швах  раствор. Получалось чисто и красиво, чего топориком добиться было труднее. В Томске я столкнулся с другим инструментом: по виду кельма, но с утолщенным лезвием. И раствор можно брать,  и кирпичи рубить.    Но качественной кладки не получалось, и я стал работать мастерком.

Чтобы  увеличить скорость кладки, бригадирша по нашему совету решила внедрить  связку «каменщик-подсобник». Но через несколько дней  никто не соглашался работать с нами. Довод  – что я, дура что ли,  так ишачить? Все хотели класть кирпичи, а не месить раствор и таскать тяжеленные ведра с раствором.  В итоге – мы с Василием работали и за себя, и за подсобников, что, конечно же, энтузиазма не прибавляло.

И была еще особенность, на которую обратил мое внимание Виктор, обучая своему  мастерству.

– Все кирпичи представляют собой не прямоугольники, а параллелепипеды. Поэтому класть надо или наклоном вперед, или наклоном назад. Этот наклон надо чувствовать сразу и тут же перехватить кирпич, чтобы облицовочная сторона легла в руку,  как тебе нужно…

Перехватить – это значит  жонглировать. Не раз кирпич падал мне на ноги, но я, в конце концов, научился подбрасывать его и перехватывать нужной стороной. Но в Томске это умение оказалось напрасным, поскольку все кирпичи здесь оказались идеально ровными и у каждого обе стороны были облицовочными.  Пришлось отучиваться от старой привычки, на что тоже требуется время..

Жили мы в районе рабочих общежитий, который назывался  почему-то Парижем. Столицу Франции мне не доводилось видеть,  поэтому трудно было понять, чего больше в этом названии – сходства или контраста. Но все окраины города, наверное, схожи. Из окон гладкой двухэтажной коробки видны были поля, поделенными изгородями. Внутри каждой делянки торчала будка.  Как нам вразумили, каждому горожанину давали  участок земли под картофель, а в незамысловатом строении хранился  инвентарь. Каждое общежитие имело подпол, и многие жильцы совершали налеты на поля, чтобы  сделать заготовку на зиму. Мне тоже довелось участвовать в таком набеге: жареный картофель после этого казался вдвойне вкуснее.

Конечно, я понимал, что совершаю дурной поступок. Но годы-то были молодые и стрелка  понятия добра и зла, правды и лжи  могла качнуться,   то в одну, то в другую сторону. Да, это плохо лазить в чужой огород, но как я могу отказаться, когда это могут посчитать за трусость.

Толя, сосед по комнате, водил грузовик и работал на объекте, возводимом зеками. Каждое утро он набивал  карманы и голенища сапог  брикетами чая. И я спросил:

– А что им чай не дают?

Толик посмотрел на меня и, поняв, что я действительно не знаю, для чего каждый день надо зекам столько заварки, пояснил:

 – Это не для чая, а для «чефиру».

 И улыбнулся.  До сих пор помню  эту улыбку – столько в ней было снисходительности и жалости  к наивному подростку, который не знает  даже  таких простых вещей, как «чефир».  Впоследствии я не только видел,  как заваривают эту черноту, но и пробовал. Слава Богу, не приохотился ни к «чефиру», ни к анаше, ни к водке. Хотя «огненную воду» употребляю до сих пор, иногда даже в одиночестве и  по настроению.

Мне хотелось вернуться домой на крылатом коне, то есть на самолете. И не только. Для меня тогда это означало –  приодеться и накупить подарки.  Чтобы все видели, что я нигде не пропаду.  Скопить немного денег – сотни три-четыре и все в порядке.  Но от зарплаты в конце месяца оставался мизер. Ко всем  запланированным затратам прибавились и непредвиденные расходы.  Дело в том, что Василий не случайно рвался в Томск: оказывается, его знакомая девушка с подругой поступала здесь в медицинский институт.  Обе не прошли по конкурсу, и домой решили не возвращаться. В те времена это был такой позор – провалиться на экзамене. Вся деревня будет судачить. И они устроились работать в трамвайном парке кондукторами. Василий нашел их, и я стал из солидарности сопровождать товарища в его походах по ресторанам и кино, добросовестно деля все платежи, хотя подруга  Васиной зазнобы голову мне не вскружила.

Между тем заканчивался август и наступал  учебный год. В Дивногорске был момент, когда, обозревая стройку,  я вдруг почувствовал себя маленьким винтиком, иными словами, ничтожеством по сравнению с тем разумом, что запланировал весь этот гигантский проект. И тогда же решил, что надо окончить школу и поступить в институт. А потом покорять мир.  Тогда, я  не сознавал, что это был мой главный итог первого  «странствия по свету». Можно было, конечно, учиться  и в Томске, но, во-первых, у меня не было школьных документов, а во-вторых, рабочая «общага» всем своим укладом вольготной жизни абсолютно не располагала к учебе.

И, как это часто бывало и будет в дальнейшем в жизни, вдруг откуда-то появилась   рука помощи. В тот раз это была рука  соседа по «общаге». Звали его Евгений, и аристократическое имя вполне соответствовало его  худощавой внешности с курчавыми темными волосами и карими  глазами. Было ему лет тридцать.  Окончил строительный техникум, но работал рядовым штукатуром.  И вот, нарыв где-то солидный «левак»,  он почему-то обратился не к своим соплеменникам, а к нам,  с предложением  поработать вместе. Впоследствии он так объяснял отношение к своей нации – с русским хорошо водку пить, но не работать.  Евгений нам нравился. В нем чувствовался интеллект, а главное, он  притягивал своей доброжелательностью. Несколько раз довелось выпивать вместе с ним.  Собутыльником он  оказался неважным: залпом выпивал один полный  стакан и  становился грустным и молчаливым.  А потом как-то незаметно исчезал из компании.

Двадцать дней без перерыва, с шести вечера до полуночи,  мы штукатурили двухэтажное здание. Сроки поджимали, не случайно наряд был аккордный. Так что работа была не для слабаков, бывали минуты, когда руки уже не удерживали тяжелые окоренки с раствором. И в такие минуты  Евгений умел подбодрить шуткой,  рассказать о чем-нибудь и поднять настроение. Он не был классным специалистом, но все старался делать аккуратно и добросовестно. И, главное,  честно рассчитался с нами.

Василий  не поддержал моего решения вернуться обратно в Ташкент.  К тому времени к его девушке приезжала мать, и чуть ли не насильно увезла дочь домой. Но друг мой уже переключил свое вниманию на Наталью, которая с месяц назад пришла работать в бригаду после профтехучилища. К ней сразу прилепилось прозвище «Наталка-хохлушка», что ассоциировалось у меня сразу со словами «хохотать» и «пышка».  Ее звонкий смех веселил душу, а румянец на щеках  казался нарисованным.  Но особенно прекрасны были глаза, которых в песне называют «карие очи».

Василий рядом с ней  выглядел серым и будничным. Но так,  наверное,  казалось только мне, привыкшему к его облику. А для других национальностей корейская внешность, как знать,   могла и привлечь своей необычностью.

– Я остаюсь не только из-за нее, – сказал он. – Мне здесь нравится. Может, на следующий год попробую поступить в институт.

Хочу учиться. Тяжелый русский язык. Снова рука помощи

Через  лет, эдак, пятнадцать  я встречу Василия в Ташкенте, и он, счастливо улыбаясь, расскажет, что  женился-таки на Наталке, окончил техникум, стал инженером, получил хорошую квартиру и что у него два сына.  И я был очень рад за него.

А тогда я уезжал, и мне было неловко перед ним.  Когда приехал в Ташкент, так же неловко было перед Виктором, и только его неподдельная приветливость сгладила мое смущение. Но особенно неловко  было перед  директором школы Алексеем Савельевичем.

– Я тебя просил не бросать школу? – спросил он меня суровым тоном. – Ты меня послушался? А теперь пришел  назад? Нет для тебя места в десятом классе…

Я пошел в районо с жалобой, что зажимают рабочую молодежь. Сама заведующая дала мне записку на имя директора. Алексей Савельевич прочитал записку.

– Принимаю обратно не потому, что ты принес мне грозную записку. А потому, что ты победил своей настойчивостью. Больше не подводи меня.

И  скупая улыбка чуть разгладила его обычно суровое лицо. У этой суровости были свои причины: так получилось, что молоденьким лейтенантом Алексей Савельевич попал в плен в самом начале войны и прошел через весь ад фашистских концлагерей.   Как-то на уроке, а он преподавал историю,  рассказывал о Заксенхаузене, где ему довелось находиться вместе с генералом  Карбышевым, которого лагерные палачи убили изуверским способом: зимой вывели из барака и обливали водой о тех пор,  пока он не превратился в ледяную статую. Когда Алексей Савельевич рассказывал об этом, слезы невольно наворачивались на глаза.

В целом учеба наладилась –  математика всегда давалась мне легко, а в «гуманитарке» ничего сложного – читай и рассказывай.  Единственный предмет, который мне был не по зубам – русский язык.  О, этот великий могучий  русский язык! Как ни диктант, то «двойка».  За сочинение хоть первую оценку, ту, что дают за идейное содержание, получал «четверку» или  «пятерку». А в последнюю четверть и того не было. Угораздило меня написать, что «русский мужик никогда не был  первоклассным земледельцем, поскольку  он не знал поливной пашни и всегда надеялся на небесную канцелярию». Преподавательница русского языка и литературы Александра Петровна не оставила этот факт без внимания.

– Не тебе, корейцу, судить русского крестьянина, – возмущалась она, гневно грозя пальцем. – Русский мужик всю Европу кормил хлебом, а ты …

А я ничего не мог сказать в ответ, поскольку не был приучен дискутировать, хотя потом, как это часто бывало, пришли на ум и факты, и слова.  Просто надо было сказать, что этот излишек хлеба давался за счет огромных пахотных земель, а урожайность в целом была мизерной. И что малейшая  засуха приводила к неурожаю. Словом, Александра Петровна рассердилась не на шутку  и перестала на «хорошо» и «отлично» оценивать идейное содержание моих литературных опусов. Так что на выпускном экзамене   сочинение  я писал по шпаргалке.

На работе  я уже не проявлял прежнего пыла. Раньше в порыве азарта чуть не падал с подмостей, к концу смены  рубашка была такая мокрая, что впору выжимать.  Подсобники не хотели со мной работать, и я не понимал почему. Ведь это  честь – быть в паре с лучшим каменщиком бригады.  Тетя Лиза, единственная пожилая женщина нашей бригады, открыла мне глаза.

– Кому охота в два раза больше вкалывать, а получать зарплату одинаковую? Ты-то получаешь по четвертому разряду, на ваш разряд все пашут, а мне какой резон так надрываться?

Два вопроса, и я все понял. Действительно, почему такая уравниловка? Ясное дело, чем выше разряд у каменщика, тем выше должна быть зарплата и у подсобника. Этого нет, значит, получается, что я своим яростным пылом, просто-напросто заставляю людей работать ни за что. И я решил поубавить темп. Да и особой нужды в роли Фигаро не было: уровень мастерства каменщиков более или менее выровнялся, разница ощущалась больше в объеме кладки. Поэтому, когда я второй раз подал заявление об уходе, Виктор не выразил особого огорчения. Лишь спросил:

– Куда собираешься поступать?

– На архитектурный.

– Осилишь?

– Постараюсь.

Честно сказать, я сомневался, что осилю. Если быть до конца откровенным, то я в глубине души вообще сомневался, надо ли мне связывать всю свою будущую жизнь со стройкой. Ведь архитектура тоже связана с возведением зданий, хотя больше имеет отношение с оформлением.

Начальником отдела кадров был бывший военный, не то подполковник, не то  полковник. И как многие старшие офицеры  Советской Армии обладал тучным телом, хотя фамилия была длинная и худая – Сыромятов.

– Зайди к Арабову,  пусть подпишет заявление, – сказал он хриплым голосом, очевидно, сорвавшим в бытность командиром.

 Начальник стройуправления товарищ Арабов мало изменился за три года. Лысина не заросла кудрями, белая рубашка не загрязнилась. В глазах та же  неизбывная печаль. И голос негромкий, уставший.

– Почему не поступаешь   на вечерний?  – задал он вопрос, который я ждал.

– На архитектурном нет вечернего. И заочного тоже. И вообще, я  хочу только на очный.

– На стипендию не проживешь без помощи, – сказано так, будто я уже голодаю.

– Ничего, калымить  буду.  Кладка всем нужна.

– Я не сомневаюсь. Вот только умеешь ли ты рисовать? В приемную комиссию надо ведь представить картины и пройти конкурс. У тебя есть картины?

– Картин нет, но я нарисую. Я умею рисовать.

– Надо хорошо рисовать,  для  этого  дети  годами ходят в кружки, в изостудию.

Я потупил глаза. Если бы у меня были такие  возможности, с чего бы я в пятнадцать лет пошел работать на стройку. Он понимающе вздохнул и повернул тему разговора.

– А зачем ты решил  увольняться?  Можно взять отпуск для поступления в вуз.

– Если не поступлю, на стройку не вернусь, – не помню, был ли тогда мой тон решительным.

– А куда пойдешь?

– На завод.

Арабов вскинул брови.

– Почему?

– Да просто… Хочется поработать там, где порядок, чистота, нет матерщины и грубости.

– И ты думаешь, что на заводе  нет матерщины, бардака?

– Не знаю, но судя по книгам и кино, там все-таки лучше.

Арабов опять вздохнул.

– Бумажку оставь и зайди через пару дней.

– Так я решил твердо…

– Знаю, прошу  тебя, в знак уважения. Хорошо?

Мне оставалось только согласиться.

Через два дня я снова  пошел в стройуправление.    Его не оказалось в кабинете, и мне пришлось несколько часов ждать его. За это время несколько раз порывался уйти. «Какого черта я торчу здесь, – звенело возмущенно в мозгу. – Заявление подано, двенадцать дней отработал, так что никто не смеет меня удерживать». Конечно, я сам не читал Трудового законодательства, но умные люди, а они всегда рядом, подсказали мои гражданские права. Но удерживало то, что  меня попросил не кто-нибудь, а человек, принимавший участие в моей судьбе.

Арабов пришел к обеду.

– Хочу сделать тебе одно предложение. Не примешь его, тут же подпишу заявление, и можешь, как говорится,  идти на все четыре стороны.

Он выжидающе посмотрел на меня. Его предложение вызвало интерес. Я, конечно, не удержался и спросил:

– Какое предложение?

– Наш 153-й стройтрест готов дать тебе направление в политехнический институт, на стройфак по специальности ПГС. То есть, промышленное и гражданское строительство.

– Как это?

– Поступать будешь на общих основаниях, а вот стипендию выдавать будет наше управление, причем, повышенную, на пятьдесят процентов больше обычной. Но, – тут Арабов поднял палец, – после окончания вуза должен вернуться к нам и отработать не менее трех лет.

С инженерами я, конечно, сталкивался, поскольку они следили за ходом строительства. Их звали «мастерами» и были они распределены по объектам. У нас тоже был такой мастер. Он был молод, но все звали его по имени и отчеству –  Владислав  Борисович. Появлялся он обычно к десяти, к обеду исчезал. После обеда мог прийти, а мог и не прийти. Как я понял, жизнь у него была лафа, и ходил всегда в чистой одежде.  Но, как оказалось, оклад у него на уровне каменщика третьего разряда. Что тоже когда-то заставило подумать – а стоит ли получать высшее образование.  И вот теперь и я собираюсь пополнить ряды скудно оплачиваемых советских инженеров.

– Ну что, пойдешь по направлению?

– А что вы мне посоветуете?

Арабов засмеялся.

– Ты, как еврей, отвечаешь на вопрос вопросом. Я тебе советую – иди. Во-первых, будут поблажки при поступлении. Во-вторых, стипендия повышенная. В-третьих,  после окончания не окажешься в  глухомани, в каком-нибудь сельхозстрое.  Так что тебе выпал редкий шанс. И ты его заслужил своим добросовестным трудом, молодостью и тем, что являешься представителем нацменьшинств.

– А на архитектурный нельзя с направлением?

– Нет. Только на стройфак. Согласен?

– Да.

– Хорошо, Володя. Я за тебя поручился, так что постарайся меня не подвести.

– Постараюсь. И спасибо вам  за все.

Я не сдержал своего слова и, наверное,  сильно подвел его. Но об этом речь впереди, а тогда, получив учебный отпуск, стал готовиться к приемным экзаменам. Но больше на словах. Потому что масса свободного  времени существенно повлияла на мой распорядок дня. По вечерам гулял допоздна, соответственно утренний подъем отодвинулся к обеду. День проходил обычно на речке, куда для острастки совести  брал учебники, но разглядывать их было некогда за игрой в карты или  «соображениями на троих». Пили мы тогда больше портвейн, 26-й или 53-й. И тогда же познакомился со Светкой, и влечение к ней отодвинуло на задний план все. По средам мы ходили на танцы в парк имени Кирова, по субботам  и воскресеньям «парачумили» (от русского «пара» и корейского «чум» – танец)   в парке имени Горького. Потому что в эти дни там собирались десятки моих соплеменников с города и его  предместий –  Куйлюка и Бектемира. А после танцев, которые  длились почти  до полуночи, бродили по городу и целовались без конца. Какая там подготовка к экзаменам!

Соблазны на пути к цели. Афоня из «Новой жизни». Первый экзамен

Как я познакомился со Светкой? Да, это очень важно, поскольку в те времена познакомиться с девушкой было трудно в силу подростковой неопытности,  девичьей скромности и бытовавшим пуританским нравам. Но знакомиться хотелось, и это часто происходило через  знакомых. Вот и я так познакомился. Пошел с товарищем   на танцы и встретил свою родственницу с подругой. Она и представила Светку. От души потанцевали, а на прощанье  они пригласили нас   на школьный выпускной вечер в свою компанию.

Югай Афоня, так зовут моего товарища, родом из  колхоза «Новая жизнь» Нижнечирчикского района, один из тех, кто мигрировал из села в город. Работает тоже на стройке и живет в общежитии. Он уже имеет среднее образование, но снова пошел в десятый класс ШРМ, чтобы заиметь два аттестата.

– Сразу подам документы в два института, где-нибудь да повезет, – объяснил он мне свою немудреную тактику.

– А если в оба поступишь? – спросил я.

– Так не шути, – погрозил он пальцем.

Действительно это могло походить на шутку, поскольку учеба ему не давалась. На уроках дуб дубарем, но в школу ходил исправно. И второй аттестат высидел. Так что он, да и я тоже, участие в выпускном вечере заслужили. Но наш класс подобного мероприятия не затевал, поскольку мы все-таки рабочие, а не школьники. Но и на чужом пиру никто не запрещал нам участвовать, а участвовать хотелось, поскольку мы не  просто рабочие, а представители рабочей молодежи. Тем более, если пригласили дамы…

Свое пролетарское лицо, а иными словами – хамство, мы показали  школьникам на этом вечере в полной мере. Может, и было у нас, чем похвастаться перед ними, но мы выбрали не самое лучшее – умение пить. А это, ведь, такое дело, чем больше его показываешь, тем больше имеешь шанс осрамиться. Вот мы и осрамились.  Афоня напился первым, и это уберегло меня. Пока его сносили в сад и укладывали на кровать, специально приготовленную для таких случаев, я протрезвел. А тут еще Светка не пустила меня обратно в дом, разделив мое бдение  за  блаженно храпящим и время от времени  громко пукающим  Афоней.

Я стал встречаться со Светкой. Она тоже подала документы в ТашПИ, только на факультет, пугающий одним своим названием – факультет инженерной физики. И первый же экзамен – математику письменный – провалила.  А я этот же предмет сдал на  «четверку». И тут я обязан сделать отступление и сказать несколько слов о Борисе Моисеевиче Полякове. Он был моим учителем математики, когда я учился в 8-9 классах 103-й школы на Чиланзаре. Тогда, конечно, мне в голову не приходило, да и  никто об этом не говорил, что это был выдающийся педагог. Да, у него была своеобразная методика, но так, наверное, думал я тогда, ведет урок по этому предмету не он один. Представьте, не успел замолкнуть звонок, и он влетает в класс, швыряет портфель на стол и сразу к доске. Общее квадратное уравнение и  тд.  и тп. Успел врубиться – так запомнишь, что дома учить не надо.  Отстал – жди повторения.  Новая тема, повторение, проверка домашней работы, опрос  и часто, под конец урока, миниконтрольная  – кто первым решит задачку. Писать можешь  как угодно, главное, выдай правильный ответ. И тут же в журнал ставится жирная «пятерка». Это была одна из двух оценок, чаще остальных выставляемых Борисом Моисеевичем. Вторая  оценка – «единица». Первая оценка комментировалась по-приятельски, но с уважением – «молодец, садись, пять». Вторая – официально, но с оттенком презрения «придется вам, дорогой, зафиксировать единицу».  У меня были  и те и эти оценки, но приятельского тона я заслуживал больше, потому что постигать математику с ним   было интересно.

Накануне моего следующего экзамена  я со Светкой гулял допоздна. Где-то во втором часу ночи подошли к ее дому. Она каждый раз беспокоилась, как я доберусь обратно, но и особую решительность, чтобы прервать свидание, не проявляла. А тут и вовсе придумала нечто. Когда подошли к ее дому, она сказала, чтобы я подождал немного, и исчезла за калиткой. А спустя минуту открылось окно.

– Залезай сюда, – велела Светка.

– А родители? – испугался я.

– Они спят во дворе. Залезай.

Какой юноша откажется от такого предложения.  Я мигом пробрался в комнату, забыв, что у меня завтра, то есть уже сегодня, после обеда – экзамен по физике.

Светка усадила меня за стол, принесла школьный учебник  и вазу с яблоками.

– Вот тебе физика и витамины. Учи, а я иду спать, – и скрылась в соседней комнате. Но дверь почему-то закрыла не плотно.

Я съел яблоко и попытался  сосредоточиться на учебнике. Но какая к черту физика, когда в соседней комнате лежит девушка и, скорее всего, делает вид, что спит! Я подкрался к ней и стал гладить волосы, лицо. Неужели спит? Но стоило мне прилечь рядом, как она зашевелилась. Ты что, ты что, нельзя, немедленно иди учить физику! Словами гнала, а руками удерживала. Несмотря на отчаянное сопротивление, удалось снять с нее «ночнушку» и  ощутить на ладони  скользкие упругие груди. Мы целовались, ласкали друг друга, но насчет того, чтобы перешагнуть границу и в мыслях не было.  По крайней мере,  я этого никогда не делал раньше. Она, скорее всего, тоже, потому что на каждый дерзкий выпад моей руки, перехватывала  ее и яростно шептала – нельзя, от чего хотелось еще больше. Но поскольку границу, все же, перейти было нельзя, мы, истаяв от ласок и нежности, неожиданно заснули.

И нас, конечно, застукали. Яркий свет резанул глаза, когда я открыл их. Передо мной возник   пожилой кореец. Лицо  его, хоть и удивленно-рассерженное, удивительно напоминало Светку, и я, естественно догадался,  что это ее отец.

– Ты кто такой?  – спросил он.

А то он  не видит, кто я такой. Я есмь возлюбленный вашей  дочери. Но ситуация была не та, чтобы ерничать. Хорошо еще, что на мне брюки и майка – немые свидетели того, что никто не посягнул на честь его дочери. Ведь книги и фильмы достаточно  показали, на какие безумные поступки способны   отцы обесчещенных дочерей.

– Да-а, – вздохнул он. На корейском это прозвучало как «ай-гу». И вышел.

Еле шевелившийся комочек за моей спиной, вдруг распрямился.

– Быстро через окно, пока он не вернулся! – вскричала Светка.

– А как же ты?

– Ой, не знаю. А ты беги скорей…

И я ретировался.  Сдал экзамен на «уд» и в этом не было никакого чуда. Еще  в приемной комиссии мне как бы по секрету сказали: «Только сдай хоть на тройку контрольную по математике, считай, что поступил. Потому что на устных экзаменах, прежде, чем отвечать, скажи, что ты с направлением от производства». На экзамене по математике устному мне не пришлось об этом говорить: экзаменатор, увидев мою «четверку» по письменному, не стал особо мучить и, когда я кое-как ответил на два вопроса из трех, тоже поставил «хор». А вот на физике попался трудный билет, и я первым делом сунул справку о направлении. И это сработало.

Мне было стыдно не знать физику. Ведь  в нашей школе преподавал  лучший в Ташкенте  преподаватель  этого предмета Лев Яковлевич Рудницкий. Так говорили все, и это определение    я должен был воспринимать на  веру, поскольку мне не с кем было сравнить его и вопреки тому, что мне он не казался таковым. Был он строг, точнее, суров, не объяснял, а снисходил, а язвительности хоть отбавляй. Сегодня я понимаю, хороший преподаватель это тот, кто делает свой предмет увлекательным. А Лев Яковлевич, по крайней мере, мне так кажется,  вышиб из меня на всю жизнь любовь к физике.  Помню, на первом уроке он вызвал меня к доске и попросил нарисовать один метр в натуральную величину.  Я изобразил  мелом на доске небольшой отрезок и написал сверху  «1 м.». Нет-нет, говорит новоявленный педагог, в натуральную величину.  До меня  и до всех остальных тоже  никак не доходило, чего хочет этот старый, хромой, очкастый,  худой  и, судя по всему очень  желчный человек. А когда разобрались, о каком простом задании идет речь,  то я  долго чувствовал себя тупицей.

С другой стороны, согласитесь,  что начало урока и первое знакомство с классом довольно оригинальное, и насколько оно прошло бы теплее, если сюда  добавить улыбку и юмор.   Но я не помню «физика» улыбающимся,  тогда как его сын Витя, который учился в нашем классе, был веселым, скорым на розыгрыш и свежий анекдот парнем. И последнее, Рудницкий редко кому ставил  «пятерку», сыну же никогда. А автор этих строк  выше «тройки» у него не котировался: он считал меня посредственным учеником, и я старался в этом не разубеждать лучшего педагога-физика Ташкента.

Впрочем, что это я о нем. Человек всегда чувствует, как к нему относятся, отсюда и наше ответная реакция. Понятна снисходительность человека образованного  по отношению к человеку малообразованному:  неравенство возникает само собой при общении,   и обычно  покорно принимается нижестоящим.  А вот высокомерие, порожденное национальными отличиями, всегда есть продукт  внушения, точнее сказать, идеологии. Бывали случаи, когда меня воспринимали, как  «чурку», но потом взгляды менялись,  и я уже мог спокойно сам обзывать его «чуркой». И это принималось, еще раз подтверждая, что ум, образование, интеллигентность уравнивает всех.

«Обмывание» физики». Что бывает после портвейна. Поздравьте, я студент

День сдачи физики стал памятным еще потому,  что завершил  я его в милиции. А получилось это так.  На пути к дому вдруг встречаю  ребят из бригады – Юру и Леню. Они как раз шли  с работы. Обрадовались, словно не виделись полгода.  Слово за слово, решили обмыть  мои успешные сдачи экзаменов. Выпить, закусить, а потом пойти в кино. В те времена популярностью пользовался кинотеатр «Искра», в нем было три зала, так что через каждые полчаса можно было попасть на сеанс. А напротив кинотеатра  находилась сосисочная с автоматами для розлива вина. Бросаешь «полтинник»,  и  в стакан бодрой струйкой натекает  двести грамм темно-бордового «портвейна».

Мы сделали по два захода к автоматам, съели по полкило сосисок и пошли в кино. Там меня сильно развезло, и я весь кинофильм проспал. А когда вышли, захотелось отлить.  Прошел  к  пустырю и только начал облегчаться, как откуда ни возьмись дружинники. Схватили меня как какого-то бандита и потащили к «воронку», который стоял за углом. И  рапортуют милиционеру – вот, мол, пьяная мразь нарушала общественный порядок. Меня в крытый кузов, там темно, но кто-то есть.   Реплика:

– Еще одна рыбка попалась.

Смех, и я тоже смеюсь. В течение двадцати минут  двери открывали еще три раза, и каждый раз эта реплика пользовалась неизменным успехом. Да и то сказать, люди все поддатые, перегар такой, что поднеси спичку –  полыхнет.     Но  таких, чтобы в стельку, нет. И напуганных тоже,  хотя в темноте, поди, разберись.    Пьяный кураж  проходит, действительность остается. Уже пошли разговоры на тему –   куда повезут,  какое наказание дадут. А в мозгу начинает стучать – что будет?

Пятнадцать  суток  не пугали, в этом даже усматривалось  некое геройство. Но я-то не в том положении, чтобы храбриться. К тому времени, когда нас привезли в вытрезвитель, многие отрезвели окончательно.  Шутки прекратились, глаза потухли, движения стали задумчиво-замедленными.

Утром повезли на суд. На все вопросы отвечал заискивающим тоном,  виновато опускал голову, словом, всем своим видом  изображал величайшее раскаяние. Но судья, крупная женщина-узбечка с властным голосом, смилостивилась  лишь после моего ответа на вопрос  – кто мои родители?

– Отца у меня нет. Но есть брат, который работает в республиканской прокуратуре?

– Как его зовут?

Я назвал, и судья переглянулась с заместителем.

– Брат в такой солидной организации работает, а ты его позоришь.  Только из-за уважения к нему…

Короче меня тут же отпустили.

К тому времени мой брат Ким Илья Наумович действительно перебрался в Ташкент  и работал в этой солидной организации. Как он сумел вырваться из КНДР, когда его вызвали туда из Болгарии, и полгода о нем не было ни слуха, ни духу, никто не знает. Думали все, пропал. Но он объявился  и, когда ему стали предлагать  различные сферы деятельности, он выбрал прокуратуру, поскольку закончил юрфак  МГУ.

Последним экзаменом было сочинение.  Мандраж  был,  но была и уверенность, что проскочу. Особенно, когда увидел, как поредел наш строй абитуриентов.  А тут еще  экзаменаторы выдали темы и вообще ушли куда-то. Так что не воспользоваться шпаргалками было бы глупо. У меня тоже были  домашние заготовки  –  вводные части, которые годились на  разные сочинения, цитаты и изречения, имена литературных героев, несколько эффектных концовок. Словом, слепил сочинение, даже соседку попросил проверить. Но все равно получил «Уд», что меня вполне удовлетворяло: три года стажа и направление от производства давали мне право пройти вне конкурса даже среди «внеконкурсантов».  И все равно был удивлен и обрадован, когда по радио зачитывали имена поступивших, то после слов «на  промышленно-гражданское строительство»  первым назвали мою  фамилию.

Накануне этого судьбоносного дня я получил от Светки письмо, в котором она поведала, что убежала из дому и скрывается у тети, проживающей  в поселке Кучлук. И чтобы я приехал к ней: она будет ждать меня  ближе к обеду на конечной остановке  рейсового автобуса. Указала – откуда отправляться, стоимость билета, время в пути. И я, конечно, поехал.

Это был восхитительный  день. Встреча  на автостанции, где Светка возникла как в сказке, обед в  доме тети, которая по всему видать, обожала свою племянницу, потом купание и загорание на речке, бесконечный  диалог слов, взглядов, рук и губ. И чем ближе вечер, тем неизбежнее вопрос, что делать Светке? Я убедил ее вернуться домой.

Еще два часа блаженной поездки на автобусе, и вот мы  снова у знакомой калитки.  А потом я один, опустошенный, но счастливый поехал через весь город  домой. Я тогда не знал, что это была наша прощальная  встреча.

Первый вузовский день. Студенческий стройотряд. Как собирается хлопок

Говорят, как начнешь, так и кончишь. Первый день занятий в институте мне запомнился тем, что я поехал  на стройфак, который располагался в отдельном здании. Но как оказалось,  там будущие строители занимаются с третьего курса. Первые же  два года учебы, так называемые общеподготовительные, они проводят в главном учебном корпусе политехнического института. Пока переориентировался, на первую пару, естественно, опоздал. На второй – неожиданно заснул, поскольку давно отвык днем сидеть   на уроке. Не просто заснул, а свалился на пол, чем изрядно оживил аудиторию.

Светка уехала в Чимкент, где поступила на вечернее отделение какого-то техникума, и я подумывал в ближайшее  воскресенье съездить туда.  Но не успел: 5 сентября нам объявили, что буквально через два дня студенты строительных факультетов  политехнического и транспортного институтов  вместо выезда на хлопок  поедут в Каракалпакию. Это был первый в Узбекистане студенческий стройотряд, который направили в автономную республику, где намечалось создать десятки риссовхозов.

Год назад  я возвращался в Ташкент, разочарованный своими поисками романтики, скептически улыбаясь, слушая песни Александры Пахмутовой  про  самолеты над тайгой и Братскую  ГЭС. А теперь снова будоражат душу слова о тревожной молодости и Карелии, которая будет долго сниться. В нашей группе оказался гитарист Толя Карасев, и всю дорогу он радовал нас своей  музыкой и  песнями.

Через десять лет я напишу повесть «Первый сводный»  о тех незабываемых днях, когда в нелегких условиях  будущие инженеры-строители на своей шкуре испытывали все тяготы  своей профессии, как вчерашние мальчики  и девочки, учились жить в рабочем коллективе. Ну а те, кто уже имел трудовой стаж и армейскую закалку, могли в полной мере проверить, как все это пригождается в жизни и в избранной специальности. Мне, например, мои три года работы на стройке сильно помогли утвердиться в коллективе. Так получилось, что я попал в состав отдельного ССО,  который был направлен в город Кунград. Нас было пятнадцать человек:  четверокурсник-бригадир,  двое с третьего курса и остальные  «пегеэсники-первокашники».  Отряд должен был  построить отделение банка.  Здание  возводилось из кирпича, так что роль первых скрипок сразу заиграли каменщики. Нас было двое – сокурсник Ринат Хуснутдинов из Денау, поступивший в институт тоже с направлением, второй, как вы догадались, ваш покорный слуга. Мы с ним  подружились с первых дней занятий и, наверное, со стороны являли собой известную комическую пару – Пат и Паташонок.  Ринат был статен, рост выше 180, волосы каштановые, словом, из тех татар, которых поскреби и обнаружишь русского. Во мне же рост 160, соответственно этому и комплекция, а внешность типично корейская – черные волосы, узкие глаза и плоский затылок.  Профессионального соперничества не получилось, с первых же дней он безоговорочно признал превосходство столичного стиля работы над провинциальным.  В повести я, конечно, написал по-другому,  там были и дружба, и соперничество, и любовь.

Мы вернулись к празднику 7 ноября, который традиционно широко отмечался в стране. Военный парад  на Красной площади, демонстрация трудящихся, лидеры партии и правительства на трибуне. Много новых лиц, ведь пока мы вкалывали в глуши, произошла смена руководства: вместо Никиты Сергеевича Хрущева рулевым стал Леонид Ильич Брежнев, соответственно со своей командой. Особых эмоций это ни у кого не вызывало, поскольку мы не видели в связи с этим каких-либо перемен. А в мире прошла Олимпиада в Токио. Говорят, что там случившееся в Кремле восприняли как переворот, и листовки с этим сенсационным фактом сбрасывали с вертолетов над стадионами. И еще рассказывали, что один из «вольников» (спортсмен по вольной борьбе) решил сходить в японский публичный  дом. Как водится у нас, кто-то его заложил.  Возмущенное  руководство олимпийской сборной устроило собрание, чтобы попинать молодого человека, поправшего нормы морали советского спортсмена. И так доконали его, что он не выдержал, и на очередную злобную критику из уст какого-то моралиста, громко спросил с грузинским акцентом:

– А ты что нэ ебё… нэ трахаешься  что ли?

Все онемели, а потом так стали хохотать, что собрание пришлось срочно закрыть. С кавказцами связываться – себе дороже.

После праздника только начали втягиваться в учебу, как снова нас сорвали с занятий. Едем на хлопок. Погода была  переменчивой – то ясно, то хмуро и дождливо. В совхозе жили  греки, у каждого полный погреб молодого вина. Литр – рубль.  Деньги у нас еще оставались, но пить вино не умели, вливали в себя как пиво кружками.  В итоге – голова ясная, а ноги заплетаются.  Известно, что в пьяном угаре время летит  стремительно, так что не успели опомниться, как хлопковая кампания закончилась, и снова начались студенческие будни.  Но учеба у меня не пошла.

Смотрю в книгу, а вижу… Побег из студенческой жизни.

Конечно, я потом  не раз  анализировал  причины столь неважного отношения к занятиям. Казалось бы, судьба подарила мне такой шанс –  поступить на лучшее отделение стройфака, получать  повышенную стипендию,  после окончания  остаться в Ташкент, а не ехать в глушь по распределению.  Ведь я только недавно в Кунграде видел такого распределенного выпускника,  курировавшего наш объект и страстно желавшего как можно быстрее уехать оттуда. Ко всем плюсам можно было добавить и такой:  как раз в 1964 году вышел указ о том, что студенты-очники  освобождаются от обычного призыва в армию  и служат лишь год после окончания вуза. Десять месяцев срочной службы, затем 2-х месячные сборы офицеров запаса и домой. Кстати, я забыл упомянуть, что Афоня, товарищ мой по вечерней школе,  не смог поступить в институт связи и уже тянул солдатскую лямку  где-то под Челябинском.

Причин моего фиаско на студенческом поприще – вроде две. Не знаю, с какой из них начну бичевать себя, но независимо  от местоположения, считайте, что обе причины на первом.  Начав работать с пятнадцати лет, я как-то пропустил  отрочество, тот самый период, когда стихи проникают в самую душу и слово «любовь» воспринимается не как пустой звук, когда мечты и действительность переплетены в грезы, когда, как сказал поэт, « и жить торопится, и чувствовать спешит».  Все это я попытался наверстать, благо, свободного времени у студента   больше, чем у рабочего. Но так только казалось, поскольку, как гласит народная поговорка – на дело и гулянье одинаково не хватает времени. А тут еще в Ташкенте, на массиве Чиланзар, собралась компания моих одноклассников, с которыми я учился в Пхеньяне. Флора, Люция, Алла, Бэла, Володя первый, Афоня – все они не сумели пройти сквозь сито приемных экзаменов  и собирались на следующий год снова штурмовать  облюбованный вуз. А пока вечеринки, вино, танцы.  Это было веселое  прощание со школьной порой, потому что независимо от того, как у кого сложится судьба, мы вступали во взрослую жизнь, и пути наши расходились.  А я, уже вступивший на другую стезю, нет, чтобы примкнуть  к отряду своих сокурсников, отстал от них  и приблудился к резерву, который только завтра  рассосется кто куда.

Другая причина – учеба не увлекла меня. Начерталка еще, куда ни шло, но высшая математика со всеми своими интегралами и дифференциалами так и осталась  для меня  до сих пор темным лесом. Тем более, когда допоздна гуляешь, первую пару пропускаешь. А стоит раз пропустить, два, уже ни бельмеса не  понимаешь на лекции, и хочется все послать к черту. Зимнюю сессию я еще кое-как одолел, но   летние зачеты и экзамены могли выявить   огромный дефицит знаний в моей голове.  И я стал думать, как выйти из ситуации. А поскольку  желания и силы воли день и ночь заниматься не было, оставалось одно – бросить институт. И тут сразу  возникали мама, брат, родственники, друзья,  чьи мнения  мне не безразличны. Время ведь такое было, что все корейцы – выпускники школ любой ценой старались поступить в вуз. Неважно в какой, лишь бы получить высшее образование и диплом. А этот идиот бросил институт.    Было еще  стройуправление, трест, товарищ  Арабов и наставник Виктор. Уж они-то более ясно, не стесняясь в выражениях, выскажут  свое мнение по поводу моей неспособности  грызть науку. Я слишком ясно представлял все последствия своего поступка, чтобы решиться на нее. Кто-то из великих философов сказал, что именно воображение  делает людей умных не очень храбрыми. Это, конечно, утешает, поскольку я не из смельчаков,  но в жизни бывает немало моментов, когда надо перебарывать свою робость и сделать решительный шаг. И я его сделал – решительный шаг трусливого отступления. Потому что я решил не просто бросить  институт, но и бежать из дома.

Естественно, мне в первую очередь понадобились деньги. После летней экзаменационной сессии          должна была состояться  практика по геодезии. Я  изменил место, увеличил срок, а главное,  сдвинул начало этого мероприятия на несколько недель вперед. В итоге получилось, что уже через несколько дней мне надо ехать в Кашкадарьинскую область  на целых полтора месяца, а у меня нет  ни копейки денег. Главный бухгалтер стройуправления с сочувствием выслушала мои слезные доводы, но денег сразу не дала. Люди, имеющие дело с казенными деньгами, легковерностью не страдают. Она пошла к главному инженеру за подтверждением  о существовании такой практики, попутно опрашивая всех мастеров, находящихся в тот момент в управление. И все сказали – да, практика по геодезии обязательна для студентов стройфака.

Домашним я привел эту же причину своего отъезда, чтобы иметь возможность легально собрать свои  вещи. И чтобы они особо не тревожились на первых порах. А  за месяц я успею написать им письмо и все объяснить.

Теплым июньским днем я садился на поезд «Ташкент – Красноводск». Провожал меня Алексей Хан, сокурсник, о котором я до сих пор молчал, поскольку сошлись мы близко не так давно. Это был молчаливый парень, со стеснительной улыбкой. Успел отслужить в армии, поработать на стройке.  Кстати,  поступил в институт тоже  с направлением от производства.   Ничем не выделялся на курсе, сидел на задних партах, не  лез с вопросами к препу, и не умел рассказывать анекдоты. Жил он в общежитии, и я у него ночевал перед отъездом.

Оказывается, Алексей вот уже несколько лет увлекается культуризмом. Под железной койкой в ряд стояли гири и гантели. А его тело было на зависть мускулистым и красивым. Ради меня он не стал пропускать  свою тренировку, и я полчаса наблюдал, как он играется с двухпудовыми гирями. Зимнюю сессию, помнится, он сдал  еле-еле, хотя по всему видно, что человек старается, никто не помнит, чтобы он пропустил хоть одно занятие. Глядя на него, невольно подумалось, что именно такие люди своим упорством добиваются  того, чего хотят. Хотя, внутренний голос шепотом задавал мне вопрос – разве ты не замечал, что физически сильные люди не нуждаются в большом уме. Впрочем, это во мне, наверное, говорила  зависть.

Алексей пытался пару раз отговорить  меня. Но в глазах его и словах читались и удивление моим поступком, и восхищение, и  даже зависть. Кто его знает, может, и его к тому времени учеба достала до самых печенок. Но, как бы там, ни было, он оставался в студенческом строю, а пишущий эти строки  вильнул в сторону.  Поезд  тронулся, и он еще раз мелькнул перед глазами на фоне убегающего перрона, с высоко поднятой рукой, на запястье которого сверкали часы, которые я ему подарил. Потому что они ему были нужней, чем мне, поскольку  я собирался жить как бродяга, который, как известно, определяет время по солнцу.  Я еще встречу своих бывших однокурсников – Рината Хуснутдинова, Алексея Хана и Толю Карасева. Но об этом попозже.

Поезда на то и созданы, чтобы нас увозить и привозить. Почти год назад мы ехали по этой дороге и пели про тайгу, озера и туманы, и все кругом дышало молодостью и весельем. А теперь я ехал в пропахшем потом и кислым молоком плацкартном вагоне под заунывную  узбекскую песню, которая словно комментировала тоскливую картину за окном вагона – нескончаемую высохшую степь.  Однообразный ландшафт  не навевал особых мыслей, и потому в блокноте были лишь куцые записи о времени отправлении, да названия станций. А я твердо решил вести путевые записи – это придавало моей поездке хоть какой-то смысл, поскольку начавшаяся моя одиссея в целом выглядела примерно как в русской сказке – иди  туда, не знаю куда,   найди  то,  не знаю что.

Хоть я и жил на Корейском полуострове, но моря никогда не видел. Поэтому в Красноводске сразу поехал в порт и оставался там до самого отплытия корабля, который по технической терминологии звучал скучно – «дизель-электроход». Или еще унизительнее – «паром». Так и представляешь трос, протянутый через реку, дощатый настил, и людей изо всех сил тянущих канат. Но все эти представления мигом исчезли, когда я увидел настоящий белый корабль, носом пришвартовавшийся к  причалу, и как береговые рельсы соединились  с рельсами, проложенными прямо в трюме. И загипнотизированный смотрел, как в раскрытую пасть парома-удава вползал целый железнодорожный состав.

Я купил самый дешевый билет до Баку. Назывался он «палубный». Действительно, на палубе под навесом были скамьи, предназначенные, скорее всего, для таких, как я. Ничего страшного, подумаешь, всего-то плыть восемнадцать часов. Пока полюбуюсь морем, поплюю на волны, и глядишь, на горизонте уже возникнет столица солнечного Азербайджана.

Все было внове, и все было интересно:  прорезиненный трап, рифленый металл палубы, поручни и море. К моему удивлению и легкому разочарованию оно не было синим, скорее, темно-серым с белыми барашками  легкой зыби. Впрочем, Каспий – это же не море, а озеро, а с озера что возьмешь. Главное, вода до самого горизонта и вдали, как у Лермонтова,  романтично белеет одинокий парус. Молчаливое море,  как я понял, может быть прекрасным собеседником. Хотелось не просто говорить, а говорить стихами. Гудок загудел, и сердцу тревожно в груди… Кругом вода и я навсегда… Прощайте, прощайте, нас не забывайте…

Я пробовал писать стихи, но вот проклятье, никогда слова не складывались в рифму  само собой. Хотя какие стихи, я и нормально-то, без матерщины, научился говорить лишь в последнее время, общаясь со студентами.  Но как заметила одна девушка – у тебя, Володя, очень язык вычурный, как у иного писателя. Замечание это кольнуло меня на всю последующую жизнь.

Отчалили. Сначала на палубе было много народу, но по мере того, как удалялся берег, ветер крепчал, а волны  становились все шаловливее. Специально бились о борт корабля, чтобы обдать пассажиров брызгами. Кто ж это будет терпеть, и вскоре я остался на палубе в единственном числе. Во-первых, по незнанию: билет хоть и назывался палубным, но не возбранялось находиться в кают-компании. Во-вторых, что важнее, мне хотелось себя ощутить  настоящим морским волком.

Но тонкая куртка, плохо защищала  от ветра, который ну никак нельзя было назвать июньским.  И первые симптомы морской болезни тоже в восторг не приводили. Почему-то я был уверен, что кому-кому, но мне не грозит тошнота при качке. Но, как замечено, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Каждый раз, когда паром падал вниз, у меня наоборот все поднималось  в животе. Я встал у борта, чтобы в случае чего не обрызгать палубу. Но там было еще хуже. Громадные волны накатывались с неумолимой ритмичностью,  то подкидывая, то пуская вниз наше суденышко.  И что  удивительное, морская глубина притягивала, в голове даже мелькнула шальная мысль, не броситься ли туда. Это желание было таким призывным, что тело само собой отпрянуло  от борта. И тут пришла спасительная мысль, что клин надо вышибать клином. Я пошел искать буфет.

В первый раз я выпил водку  в пятнадцать лет, когда только начал работать на стройке. Тогда бригада  Николая Радченко получила новый объект, и по традиции полагалось обмыть углы  здания. Помню, мне налили первому, как самому молодому. Мне бы отказаться, но как решишься на это перед мужиками, которые приняли тебя как равного в свою компанию. И я осушил пиалу, словно в ней была не до краев налитая водка, а ароматный чай. С тех пор всю жизнь  пью ее, проклятую, и всегда чувствую тот отвратительный вкус, который испытал тогда. Но то, что тогда испытали мои рецепторы обоняния и  вкуса, было ничто по сравнению с тем, что испытывал весь организм, когда он отторг  и исторг в виде блевотины насильно залитую огненную жидкость вкупе с ошметками еды.  Вывод – с тех пор я из пиалы  пью только чай или воду.

Но  на пароме я принимал  водку как лекарство. А приятного лекарства не бывает, чем горче, тем лучше. То ли внушение сыграло свою роль, то ли  клин действительно помог, но я почувствовал, что тошнота прошла. Я устроился на мягком диване, почитал газеты и журналы, валявшиеся на столе. Затем поспал часа два, умылся,  поиграл с кем-то в шахматы (два раза выиграл и один раз проиграл), попил чаю с бутербродом, снова почитал, словом, всячески старался убыстрить  бег восемнадцати часов беспрерывной качки. Было уже далеко за полночь, когда на горизонте показался  Баку.  Конечно, самого города видно не было, но было море огней. Тысячи светящихся точек  переливались, словно в сказочном калейдоскопе, создавая фантастическое зрелище.  Такое ощущение, что этот южный приморский город и не думал засыпать. Это ощущение   усилилось, когда, сойдя с корабля, я шел по бульвару, заполненному нарядными группами юношей и девушек. И только услышав песню о  школьном вальсе, догадался – елки-палки, так ведь сегодня бал выпускников. Светлое  и радостное настроение  передалось и мне.  Особенно, когда очередная группа молодежи окружила меня и заставила выпить  бокал шампанского.

Рассвет я встретил  на набережной. В какой-то момент нашел уголок на каменной лестнице, примостился на широкой ступеньке, притулил спину к перилам и сладко заснул.  Но не долог был сон: чья-то рука затеребила меня. Открываю глаза, уже светло, и два милиционера передо мной.

– С вами все в порядке? – спросил один из них, постарше возрастом и званием, то ли сержант, то старший сержант. Он был русский, а второй, чернявый, скорее всего,  азербайджанец. Оба молодые,  на их чистых лицах искреннее беспокойство.

– Да, – ответил я.

– Приезжий?

– Да, ночью сошел с парома.

– В порту есть гостиница, могли бы остановиться там.

– Хотелось погулять по ночному городу.

– А вы случайно не японец?

– Нет, я случайно не японец. Я случайно кореец.

Милиционер нахмурил брови. Видимо, пытался вспомнить, кто такие корейцы. Его напарник воскликнул:

 – А-а, с Узбекистана. У меня там дядя живет, рассказывал, что там живут корейцы. Рис выращиваете?

– Не только рис. Сейчас среди нас есть и рабочие, и строители, и инженеры…

Хотел добавить, что вот милиционеров-корейцев почти нет, но не сказал, подумал, что могут не так понять.  Да и после вопроса насчет национальности, вижу, у русского интерес ко мне поостыл.

– А что плохо, что я не японец?

– Нет, все нормально. Но бдительность, сам понимаешь, не помешает.  И как тебе наш Баку?

Думал, я  из Японии,  то есть иностранец из капстраны, на «вы» обращался. А  как узнал, что свой, так сразу перешел  на «ты». Но вопрос задан  и надо ответить,  хотя очень хотелось в туалет.

Я оглядел кругом. Город огромным спускающимся полукругом охватывал залив. Невысокие дома  увиты зеленым плющом, которые, как занавески, закрывают балконы, и круглые отверстия вместо окон  придают сходство со скворечником.

– Красивый город, – сказал я. – Зелень свежая, сочная и совершенно нет пыли. Что стоит посмотреть у вас?

Вопрос сорвался машинально, хотя времени у меня в обрез. Вот и ноги уже сами собой переминаются от нетерпения.

– Что есть у нас, Ашот?  Ну-ка перечисли, – велел сержант рядовому.

Азербайджанец не спеша стал перечислять, тут же загибая пальцы:

– Днем, первым делом фуникулер. Весь город  увидишь, брат. Потом Ботанический сад. Дельфинарий. Музей истории. Вечером театр эстрады.  Повезет, попадешь на концерт Муслима Магомаева.  Обязательно попробуй наш  люля-кебаб…

Он говорил совсем без характерного  кавказского  акцента, и, казалось, был готов перечислять без конца красоты и достоинства своего города.

– Да, конечно, я обязательно все посмотрю. А туалет где у вас общественный?

Переход к прозе был неожиданным, и они  не сразу поняли мой вопрос.

– А-а, пойдешь вон туда до конца набережной, повернешь направо  и увидишь.

Мы попрощались, и я поспешил по своей нужде. Уже потом, гуляя по городу, старался отметить те особенности, которые отличают Баку от Ташкента.  Первое отличие – город спускается к воде, или наоборот, убегает от моря.  Что позволяет снизу хорошо разглядеть дома, улицы, деревья. А сверху ко всему городскому пейзажу добавляется широкая панорама моря. Зелень, как я уже говорил, действительно сочная. Особенно понравились многоэтажные дома, увитые  плющом. На балконах в зеленых занавесях были искусно проделаны круглые  окошки, напоминающие скворечники.  А все, что связано с птицами, дает ощущение простора, неба и полета.

Вопрос насчет японца нет-нет да приходил на ум в тот день. Потому что везде, где  ни был, ощущал любопытные взгляды:  в Баку проживает, наверное, немало людей  разных национальностей, но я, видно, все же выделялся. Да и сам я не встретил ни одного узкоглазого азиата, какого-нибудь китайца или японца, не говоря уже о корейцах.

Так получилось, что к вечеру ноги сами меня привели на железнодорожный вокзал. Оказалось, через два часа отправление поезда в сторону Тбилиси. И вот, когда я покупал билет, мальчишка-кавказец, разглядывавший меня  просительным взглядом, наконец-то обратился ко мне:

– Дядя, помогите мне добраться до Зугдиди…

Я не знал, где этот Зугдиди, да если бы и знал, это не подстегнуло бы мое сомнение – а  надо ли  помогать мальчишке. Может, он просто цыганит у меня деньги, или, скорее всего, убежал из дому

– А ты зачем туда едешь?

– Там брата живет, на лето меня позвала. Я ехаль, а тут вокзал шайка пацан налетел, мешок и деньги отбирал. Помоги, дяденька. Брата найдем, он вернет таньга.

Было мальчику лет двенадцать, большие черные глаза вот-вот брызнут слезами.

– А где это Зугдиди?

– От Тбилиси еще  пять-шесть часов надо. Совсем недалеко.

Я вытащил карту Черноморского побережья. Да, вот Зугдиди  –  в цепочке  городов вдоль железной дороги  Тбилиси – Туапсе и дальше. А я собирался как раз пройти пешком такие курортные города, как Очамчире, Сухуми,  Сочи.  И столицу Грузию проехать не транзитом, а с остановкой,  чтобы  осмотреть кое-какие достопримечательности.  Мальчишку, конечно,  жаль, но кто будет жалеть меня, если буду обманут.   И тут меня осенило:

– Покажи адрес брата?

Это же резонно, если мальчик ехал к брату, то у него должен быть записанный адрес. Он вытащил из кармана рубашки клочок бумаги, на котором карандашом значило:  г.  Зугдиди, ул. Первомайская,  д. 16. Возле почты.  Гасанов  Арсен».

– Арсен твой брат?

– Да.

-Ему сколько лет?

– Двадцать пять.

И я решил помочь, хотя денег у меня кот наплакал.  Но их так и так не хватило бы для дальнейшего путешествия, и  надо было  где-то подзаработать. Брат мальчика  мог бы помочь своими советами.

-Тебя как зовут?

– Арчил.

– Хорошо, Арчил,  поедем вместе. Но в Тбилиси мы задержимся на сутки.  Согласен?

Мальчишка лишь счастливо закивал головой, не сводя с меня преданных глаз.  Хорошо быть в роли неожиданного спасителя для попавшего в  беду человека.

Тбилиси встретил нас дождем, который лил, не переставая, ровно сутки. Так что  особенно не поглазел на город.  Запомнился памятник витязю в тигровой шкуре, хотя одноименную поэму Шота Руставели так и не смог прочитать от начала до конца. Обычно фамилию автора забываю, но эта запомнилась, поскольку в Ташкенте одна из центральных улиц носит его имя.

Из-за дождя пришлось памятник разглядывать  издали. Могучий воин готовился к сражению, наполовину вынут меч, голова приподнята, чтобы лучше разглядеть приближающегося врага, все тело напряженно подобралось. Последний миг перед решительным действием. Еще неизвестен итог сражения, но уже отброшены все сомнения. Враг может победить, но поставить на колени никогда. Тогда, перед этим памятником я вдруг понял, что талант любого художника – это умение чувствовать и думать. Что любая картина, написанная кистью ли, пером ли, камерой ли, до воплощения в действительность выношена, выстрадана и продумана творцом. В детстве меня поражала одна вещь, это – как  писатель  узнает о мыслях героя. И когда до меня дошла истина, что это автор все сам выдумал, то уже не мог  нормально читать книги. Все казалось нарочитым и неестественным.  Но потом это исчезло – сознание приняло условность искусства. Ведь я сам сколько раз присочинял, рассказывая о разных случаях, потому что нет ничего скучнее, чем повторять одно и то же несколько раз. И каждый раз убеждался, что выдуманное звучит и убедительнее, и интереснее.

До Зугдиди мы добирались  в общем вагоне. Кругом было полно народа, вагон пропитался кислым запахом овчины и сыра, что лежит чуть ли не на каждом столике. Интересно, что азербайджанец Арчил мало чем отличается от грузин, но языки совершенно разные. Мало того, сами грузины делятся тоже на разные народности, которые с трудом понимают друг друга. Это на таком тесном пространстве, как Кавказский перешеек, что же говорить о Советском Союзе, где проживает 130  национальностей. О земном шаре, где их свыше шестисот!

На меня смотрели с любопытством, спрашивали, кто я и откуда. Доброжелательность такая, будто мы сто лет знакомы. С Арчилом обходились суховато, пару раз даже посмеялись над  чьей-то репликой, произнесенной явно в адрес моего юного попутчика. Я, конечно, знал, что грузины – это христиане, а азербайджанцы – мусульмане, но поскольку принадлежал к племени атеистов, то не придавал большого значения этой разнице. Но сами носители веры, видно, считали не так. Казалось бы, верь в кого хочешь, кому какое дело? Но нет, религиозные войны – самые жестокие и непримиримые.  А вот отношения между армянами и грузинами, их пикировки в анекдотах, которые есть отражение жизни, связаны, скорее всего, простым соперничеством, которое тянется, Бог знает, с каких времен.  Да и союзное руководство в какой-то мере поощряло республиканских начальников желание обойти соседа в разных областях деятельности – будь то народное хозяйство или культура. Особенно, это выражалось в спорте. Взять, к примеру, футбольные баталии казахстанского «Кайрата» и  нашего «Пахтакора».    Так нагнетали страсти, что  даже не болельщики желали победу своему клубу, а что говорить о фанатах.

Дом, в котором жил брат Арчила мы нашли быстро. Дверь открыл  сам Арсен – невысокий, но крепко сколоченный парень. Был он в трико и белой майке, которая контрастно выделяла его загорелое мускулистое тело, сплошь покрытое темной растительностью, которую  так и хочется назвать «шерстью».   Курчавые волосы, невысокий лоб и плотно сжатые губы наводили на мысль об очень упрямом характере. Глаза круглые, взгляд  цепкий, так сразу охватил меня всего.

– Арчил, дорогой мой! – парень обнял братишку, легко приподнял и закружил. Он целовал его, гладил и что-то спрашивал на своем языке: Арчил тоже смеялся и не сводил восхищенных глаз со своего брата. После такого бурного проявления родственных чувств, Арсен, наконец-то, обратил на меня внимания.  Между братьями состоялся краткий диалог. Даже не зная языка, можно было догадаться,  о чем речь. А я немного знаю узбекский, а узбекский и азербайджанский языки схожи между собой, но сделал вид, будто ничего не понимаю, и только улыбался, то есть изображал радость по поводу их встречи.

Арсен подошел ко мне.

– Спасибо тебе, брат, – он крепко  сжал мою ладонь, и сделал приглашающий жест рукой. –  Будь как дома.

Дом, то есть квартира на втором этаже представляла собой большую комнату без прихожей, ванной и туалета. Ни лоджии, ни балкона. Одежда висит на гвоздях, вбитых прямо в стену. Два стола, один обеденный, другой кухонный, судя по примусу на нем, резальной доски. Противоположная сторона от окна отгорожена большим занавесом, там, видать располагалась спальня. Именно в ту сторону обратил голос Арсен:

– Галя, можешь выходить.

Занавес раздвинулся, и в проеме показалась девушка. У меня перехватило дыханье, так она была прекрасна. Волосы – чистое золото, лицо белое и нежное, а глаза  голубые-голубые.   А улыбка такая, что действительно душа пела. Мы поздоровались, и голос Арчила, в котором явно сквозили неприятные нотки, заставил меня глянуть на него. Да, он действительно не жаловал подругу брата, и я подумал, что это обыкновенная мальчишеская ревность.

– Галя, будем отмечать встречу.  Я сейчас схожу на базар за мясом, а вы пока почистите лук, картошку.

– Можно я с тобой, брат? – попросил его Арчил.

Арсен глянул на меня и улыбнулся. И эта улыбка была проявлением доверия.

– Хорошо.

Они ушли.  Галя выложила на кухонный стол картошку и лук, а сама стала разжигать примус. Делала она это не очень умело.

– Давайте, я разожгу.

Она охотно согласилась. Поршень в примусе  скользил очень свободно, и я отвинтил крышку. Так и есть, края кожаных прокладок так отшлифовались,  что не могли туго качать воздух. Я разлохматил их и снова сунул поршень в трубку. Через минуту примус загудел ровным сильным пламенем.

– А у вас руки хорошие, – сказала Галя одобряюще. – Арсен тоже умеет много чего делать, только он больше по строительству. Штукатурить, кирпичи класть.

У меня чуть не вырвалось, что и я владею  таким ремеслом, но вовремя сдержался. Даже изобразил  восхищение:

– Молодец. Он на стройке работает?

Она смешно поджала губы.

– Нет, он работает по его словам коммивояжером.

– Кем, кем? – переспросил я.

– Коммивояжером, – засмеялась она. – Проще говоря, торговым агентом.

Ну, это другое дело. Но то, что Арсен пытался этой иностранной специальностью облагородить свое занятие, заставляло по-новому взглянуть на него.  Хотя  и русский аналог «коммивояжера»  мало что объясняло.

– Что-то продает?

– Да.  Но мы тут временно,  хотим уехать в Сибирь. А познакомились мы с ним, когда он служил в армии. Есть такой маленький город  Вешняки, это за Псковом. Там я работала в библиотеке после техникума.

И тут она вздохнула, а взгляд опечалился. Мое воображение сразу набросало сюжет – он привез ее домой, а родные не приняли ее, и они были вынуждены ютиться  где-то, чтобы заработать деньги и уехать далеко-далеко, где никто  не будет мешать им  любить друг друга и жить вместе. И самое удивительное, все оказалось именно так. Уже после праздничного ужина, когда Арсен уложил разомлевшего братишку спать, а Галя ушла за занавеску, и мы остались допивать вино, он стал рассказывать:

– Родители мои люди образованные. Отец инженер, мать – учительница. И, если бы они не приучили меня к чтению, никогда не познакомился бы с Галей. В первое же увольнение пошел в библиотеку и увидел ее. Только на третьем году осмелился пригласить на свидание. И вот представь себе, мои родители, считавшие себя всегда выразителями передовых взглядов, не приняли Галю. Сами меня воспитали  таким, и сами отринули. Корейцы, наверное, тоже хотят, чтобы их дети женились только  на своих?

Я пожал плечами. Мать, если разговор заходил на эту тему, особо не напирала на единокровие, но почему-то  советовала – только на татарке не женись.

– У нас вроде как не сильно возбраняется.

– Я вот в армии служил, а там каждый человек как на ладони. Национальность не играет роли, человеком надо быть в первую очередь. Образованным человеком в самом широком смысле этого слова. Образование, запомни, всех уравнивает. И я все сделаю, чтобы закончить институт. Через две недели поедем в Москву, буду поступать в институт нефти и газа. Ну, за мою удачу!

Мы чокнулись и выпили. А потом он спросил:

– А тебя, каким ветром сюда занесло?

После его слов, я не мог сказать правду.

– Захотелось посмотреть Кавказ, столько воспетый поэтами и писателями. Сам я учусь в политехническом, на стройфаке.

– Будущий строитель значит. Это прекрасно. Еще раз спасибо, что помог Арчилу. Вот  возвращаю долг, – Арсен вынул из кармана рубашки красную десятку.

– Это много, – развел я руками.

– Бери, бери. Я нормально зарабатываю.

– Галя сказала, что вы работаете коммивояжером, – я еле выговорил впервые вслух употребляемое слово.

Арсен засмеялся.

– Это я так, начитался О’Генри. На самом деле продаю на вокзале и в поездах  различные приправы, лавровый лист, гвоздику, имбирь и так далее.  Если хочешь подзаработать, пойдем завтра со мной.

– Я хотел бы подзаработать, но продавать что-то, наверное,  не смогу.

– У многих эта условность сидит в мозгу. А торговля это двигатель прогресса.  Ладно, что умеешь делать?

– Кирпичи класть, я каменщик.

– Это хорошо, но сейчас не сезон ремонта, сейчас сезон курорта. Тебе, я так понял, надо быстро заработать и дальше в путь. Чай никогда не собирал?

– Нет. Это сложно?

– Думаю, что нет.  Хочешь попробовать, надо доехать до Очамчир,  там есть чайсовхоз. Платят  хорошо, люди даже приезжают на лето зарабатывать на машину.

Я решил поехать в Очамчире тем же утром, но не смог подняться рано. Арсен и Галя уже ушли на работу, а Арчил, видно, ждал моего пробуждения. Есть не хотелось, но я заставил себя выпить чаю. День прошел большей частью  в лежании на матрасе  – спал, проснувшись, пытался читать книгу, не помню о чем, и снова засыпал. Но к приходу хозяев был на ногах, вместе с Арчилом даже приготовил ужин.

– Может, погостишь еще? – спросил меня утром Арсен. –  В горы сходим, шашлык на природе  поедим…

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, – улыбнулся я. Так хотелось верить, что впереди возможна встреча с этой необыкновенной парой. – Спасибо вам, Галина. И тебе, Арчил.

Арсен проводил меня до автостанции и хотел дождаться отправки автобуса. Но я видел, что он спешит и настоял на коротких проводах.

– Если что случится, приезжай обратно. Ну, счастливо тебе,- он крепко обнял меня и зашагал по площади. С виду обыкновенный кавказец, но я-то знал, какая открытая душа у этого парня, какой пытливый ум и какой твердый  характер. Дай, Бог, тебе удачи, Арсен!

Автобус нарушил расписание на полтора часа. Причем подъехал к стоянке, уже с пассажирами. За это время, погода, довольно прохладная с утра, снизилась еще больше, и я изрядно продрог в своем легком пиджаке. Поэтому теплый салон да еще с местом на заднем сиденье мигом подняли настроение.  И садясь рядом с русской пожилой женщиной, не удержался и весело воскликнул: «Ну и холодина сегодня!».  Соседка внимательно посмотрела на меня и заметила:

– Как это вы чисто по-русски произнесли «холодина».

– А как я должен был произнести это русское слово? – удивился я.

– Возможно, я не так выразилась, – улыбнулась она.  –  Если бы так произнес европеец, никто бы и не заметил, а у вас другая наружность и потому было неожиданно услышать исконно русский оборот речи.

– Совершенно с вами согласен, – склонил я голову, едва не добавив слова «мадам». –  Я бы тоже удивился, произнеси  вы сейчас фразу на корейском языке.

-Так вы кореец, –  то ли обрадовалась, то ли удивилась женщина. – В нашей школе учится мальчик-кореец, правда, не в моем классе. Но я слышала, что у него поразительные способности по математике.

– А диктанты, наверное, пишет на двойку? – грубоватый вопрос вырвался машинально, и я поспешил сгладить его. – Извините, сравнил  этого ученика с собой.

– Нет, почему на двойку?  И потом вы же прекрасно говорите по-русски.

Я смущенно кашлянул. Знала бы эта дама, скорее всего, учительница русского языка и литературы, чего мне стоил мой русский, сколько диалогов и монологов я произнес про себя, и как они звучали хорошо с самим собой, и как неестественно и литературно с кем-то. И только вырвавшись из того политехнического мирка я заговорил так, как всегда мечтал – свободно и красиво.

– … и у вас совсем нет акцента. Это говорит о том, что русский язык вообще  легко дается или корейцы имеют способности к языкам.

– Ни то, ни другое. Просто я с детства разговариваю на русском. Если бы вы жили среди корейцев…

– О да, конечно. А вы встречали не корейцев, хорошо знающих ваш язык?

– Да, – кивнул я и тут же вспомнил, где и как встретил такого человека. – У нас, в Узбекистане, каждую осень тысячи людей заняты на сборе хлопка.  Отправили и меня, мне тогда пятнадцать лет было, на стройке работал. Пособирали неделю, потом  пошли дожди. Ноябрь уже, а нас и не думают вывозить.  Маемся от безделья, лишь  картежникам лафа, режутся в «дурачка»  на интерес  с утра до ночи. И вот среди игроков был  татарин, шумливый такой, поскольку часто проигрывал. Однажды он позвал меня на улицу  и по-корейски спрашивает – ты кореец? По-корейски гуторишь? Да, отвечаю я.   Вот и хорошо, на пару будем играть в карты. Я буду петь песню на татарском языке, и подсказывать, с какой карты ходить. Мне стало интересно, как это получится. Мы вернулись, и татарин объявил –  вот мой напарник.  Все получилось, как он наметил. Как только начинают раздавать карты, мой напарник заводит заунывную песню, куда вставляет корейскую фразу – ходи, мол, с такой-то карты. А в «дурачка» с такой подсказкой только дурак может    не  выиграть.  Мы начали  обыгрывать всех подряд.  Но все кончилось крахом.

– Почему?

– А он напился на выигранные деньги и всем разболтал. Нас чуть не избили.

Соседка долго смеялась, а потом сказала:

– Славный рассказ, даже выдумывать ничего не надо. Как это по-русски, придумать такую уловку и так глупо попасться.

А через полчаса, жизнь подкинула сюжет для другого рассказа. И отнюдь не веселого. Дорога, по которой ехал наш автобус, была узкой, обе стороны ее засажены деревьями. Встречные машины разъезжались впритирку, и это каждый раз вызывало оживление в салоне. Но очередные «ох» и «ах»  вызвал юный велосипедист, ехавший впереди. Услышав требовательный гудок сирены, он вильнул в сторону и странно запетлял. Видно, сильно занервничал. Обгоняя его автобус  все же задел бампером велосипед. Пассажиры с криками вскочили с мест, все смотрели назад: упавший белобрысый мальчишка  встал, неожиданно погрозил нам кулаком, чем вызвал облегченный вздох. Тут автобус остановился, и два дюжих водителя, удивительно похожие  своей дородностью, сталинскими усами и огромными кепками-аэродромами не спеша сошли на дорогу и направились на место ДТП. Может, хотели убедиться, что ничего страшного не произошло. Но мальчик не стал их дожидаться, поспешно развернул своего двухколесного друга, но убежать не успел. То ли был неопытен, то ли страх сковал движения, но он никак не мог вскочить в седло. Водители как  команде рванули вперед и настигли его в тот момент, когда он все же оседлал велосипед, но не успел набрать скорость. Весь автобус в немом изумлении наблюдал, как два дюжих мужика опять повергли велосипед на землю и стали топтать ногами тонкие спицы колес, отталкивая руками ревущего юного владельца.  А потом пошли назад, весело смеясь и ни разу не оглянувшись на мальчика, который горестно застыл на коленях перед изуродованной машиной.   И только, когда автобус  тронулся, моя соседка, похоже, перевела дыханье и тихо пробормотала:

 – Господи, и это люди…

После инцидента с юным велосипедистом разговор с соседкой больше не клеился: от нее исходило отчуждение, и я это сразу почувствовал. Уже сойдя с автобуса в Очамчире, я подумал, что,  возможно, неприязнь к черноволосатым невольно перелилась и на меня. Возможно, русским здесь не очень рады, но ведь есть за что. Одно только завоевание Кавказа чего стоит.  И сами завоеватели всегда отмечали свободолюбие и героизм горцев.

В Очамчире решил выпить пива. Впервые этот пенный напиток я попробовал в 12 лет, и было это в вагоне-ресторане поезда «Пхеньян-Москва». Брат Илья  заказал мне и Игнату по бутылке лимонада, а сам  стал пить нечто другое. Причем с таким смаком, что я невольно спросил – неужели такой вкусный напиток. Брат сказал –  попробуй. Я сделал глоток и чуть не выплюнул. Прошло шесть лет, мне по-прежнему больше нравится лимонад, но пиво это так по-мужски.

В Ташкенте пиво, может, кое-где и не  разбавляли водой, но недоливали везде. И две копейки с двадцати забывали отдавать (кружка пива стоила 18 копеек) все пивники. Но  очамчирский коллега превосходил их по всем статьям. Я ему дал рубль за кружку пива и две пачки «беломора». Не трудно подсчитать, что 18, ладно, пусть 20, плюс 22х2 равняется 64, округлим до 65. Значит, остается сдача 35 копеек. Так вот, очамчирский пивник, а им оказался грузный мужчина, конечно же, с орлиным взором и пышными усами, открыл краник на полную мощь, чтобы половину  кружки составила пена,  тут же протянул его мне и наглухо забыл про сдачу.  Но я-то не забыл и потому, проглотив пену с остатками пива, остался стоять у ларька. Старикан, словно только что увидел меня,   ласково спрашивает:

– Ты чего ждешь, сынок?

– Сдачу.

-Какую сдачу?

– Как какую? Я вам дал рубль за кружку пива  и две пачки «беломора»…

Мои математические выкладки мужчина  выслушал, с изумлением выпучив орлиные глаза.

– Ты куда приехал, сынок?

– Я приехал на Кавказ, который был воспет  великими поэтами Пушкиным и Лермонтовым, как край свободолюбивых горцев. А, оказывается, попал в край торгашей и мелочников, которые обирают бедных корейцев?

– Ты кореец? – вскричал пивник. – Ты из самой Кореи?

– Да.

– Что ж ты сразу нэ сказал, что ты кореец! Да я, дорогой, сейчас, сейчас…

Он стал поспешно  закрывать пивной ларек.

– Пойдем со мной, дорогой.

– Куда?

– Ко мнэ домой, сынок. Гостем  будешь, дорогим гостем. Почему, знаэшь?  Я, – тут он поднял указательный палец, – в сорок пятом  Корея освобождал, шесть месяц там быль.

 Я был его гостем почти сутки. Вечером у Самвела, так звали пивника, собралась довольно большая компания свободолюбивых горцев, и хозяин все рассказывал, кто такой его гость, как познакомились. И, само собой о том, как он, в 45-м, освобождал Корею. Вначале, когда я еще не напился вина, мне тоже удалось  кое-что рассказать, а потом все стало очень туманным. Помню, что гости пели песни и даже танцевали.

Утром он, узнав  о моих планах, сказал:

– Есть такой чайсовхоз «Очамчир» называется.  Километр  дэсять надо ехать.  Туда много люди приезжай. Обратно ехать будешь, заходи.

Я, конечно, обещал, но, как будет видно из дальнейшего рассказа, не сумел сдержать своего слова.

Маленький автобус покатил меня  вправо от  побережья, отодвинув желанную встречу с Черным морем  на неопределенный срок. Зато вскоре  я был вознагражден видом  чайных плантаций, зелеными волнами спускающихся по склонам невысоких гор. Кипарисы, голубое  небо, а главное, удивительно красивые, я бы даже сказал, бутафорские на вид  дома из  розового и серого  камня,  чьи белые парадные подъезды с выточенными перилами, вели прямо на второй этаж. А перед каждым особняком  постриженная зеленая лужайка. Не верилось, что в этих домах живут сельские труженики.

Зато здание дирекции чайсовхоза  оказалось неказистым: обычная двухэтажная коробка без всяких выкрутасов, двухскатная шиферная крыша,  серая штукатурка, осыпавшаяся местами.  Но перед зданием была огромная арка, облицованная мрамором, и вывеска с наименованием чайсовхоза.  Во дворе – клумба, огромный платан, под которым на скамейке с удрученным, как мне показалось,  видом сидел худощавый парень. Я уже прекратил попытки по кавказской внешности определить национальность, но одно понял – они все коммуникабельны.  Поэтому смело поздоровался на трех языках:

– Гамарджоба!  Салям аляйкум! Здравствуй!

Он печально, я не ошибся насчет его удрученности,  улыбнулся  и ответил мне на непонятном языке.

Мы обменялись рукопожатием и именами. Его звали  Левон, он сказал, что это имя армянское, но я могу звать его Левой.  Первый вариант мне больше понравился.

– Ты работаешь в совхозе?

– Да. А ты что хочешь сюда устроиться?

– Думаю. А ты кем работаешь?

– Чай собирал. Тут другой работы сейчас нет.

– А я никогда не собирал чай. Даже не видел, как он растет. И как заработки?

– За кило двадцать пять копеек.

– И сколько ты в день собирал?

– Двадцать-двадцать пять.

Я тут же подсчитал. Пять рублей в день, совсем неплохо. А если удвоить усилия, то все десять. Это же здорово! Одна декада и можно двигаться дальше.

– Где тут отдел кадров? – мой голос звучал воодушевленно.

– На первом этаже. Только я дам тебе совет – паспорт не отдавай.

– Почему?

– Отберут, и назад только осенью получишь. Я не знал и теперь не могу уволиться.

– А что мне тогда показать? Студенческий билет или призывной?

– Что угодно только не паспорт.

– А живешь где?

– У них для приезжих куча домов. Можешь со мной, я один живу. Просись в бригаду Гиви.

– Хорошо, – кивнул я.

Начальником отдела кадров был дородный пожилой  кавказец и почему-то без усов. Наверное, подумал я,  бывший военный.

– Из Узбекистана? Специально чай собирать?  Молодец, давай паспорт.

– А вот паспорта у меня нет. Есть студенческий билет.

– Э-э, билет не пойдет. А какой еще есть документ?

– Книжка допризывника.

– Это пойдет. И теперь напишешь два заявления. Один о приеме, а второй об оплате проезда. Авиа или желдорбилеты  сохранил? Тоже давай сюда…

Он взял мои заявления и, велев подождать, вышел. Я, недолго думая, выдвинул длинный узкий ящик из шкафа, куда он положил мое удостоверение допризывника, и забрал его обратно.

Насчет первого заявления   я понял, а вот, насчет второго вроде догадался, но поверил только тогда, когда в кассе получил двенадцать рублей с копейками. На минутку даже мелькнула мысль, а не двинуться ли мне   прямиком дальше? Но на улице меня ждет Левон, чтобы отвести к себе, и мы, скорее всего, отметим наше знакомство  и мое  поступление на работу. А завтра узнаю, как собирают чай и постараюсь не отстать от других.

Все было так, как предполагалось. По обе стороны небольшой улицы располагалось около двадцати однотипных домиков с козырьком и крылечками на торцах. В каждой квартире две комнаты, кухонька. По пути в поселок мы зашли на склад, где мне выдали  комбинезон, резиновые сапоги, шерстяное одеяло, две простыни, наволочку и полотенце. Все это было новое. Застилая постель на железной кровати, я невольно вспомнил хлопковый барак, деревянные нары,  аромат носков. От такого сравнения  настроение только выиграло.

Левон взял у меня пятерку, сбегал куда-то. Принес  курицу, разную зелень, кусок брынзы и бутылку какой-то светлой жидкости.

– Это чача, – сказал он, улыбаясь.  И  только сейчас я заметил, что он щербатый. – Пробовал?

– Нет, но читал, – признался я. – А из чего ее делают?

– Тот же самогон, только из винограда.

Мне это ничего не говорило, так как самогона я не пробовал. Но со знающим видом кивнул. Уже потом, когда  стол накрыли кусками вареной курицы, пучками лука и кинзы,  ломтиками брынзы,  рваными лоскутами лаваша  и разлили  чачу, я понюхал виноградный самогон и поморщился. Тот же противный запах водки. А на вкус он оказался еще отвратительнее. Но только успел влить в себя огненную жидкость, как  она прошлась по всему пищеводу, нагнетая приятное тепло и  оживляя  каждую клетку организма подобно сказочной живой воде.  Сразу пробудился зверский аппетит.

Наши молодые зубы легко справлялись с жесткой курицей (подсунули, видать, старую птицу), молотя мясо, косточки и все другое. Вторая рюмка, согласно поговорке, влетела соколом. А там третья – воробышком. Мы рассказывали о себе, признавались в каких-то пристрастиях, пожимали руки и клялись в вечной дружбе. Проснувшись рано утром, я попытался вспомнить концовку сабантуя, хотя знал по прежним случаям, что это безрезультатно.  Такие выпадения из памяти всегда вызывали ощущение чего-то невозвратно утерянного, словно ты опоздал куда-то, и все свершилось без тебя. Ну, как не поверишь фразе, что за все надо платить.

Для тех, кто никогда не собирал чай, думаю, мой рассказ будет интересен. Чайный куст, как вам известно, растение многолетнее. И растет он в субтропиках. Но это не значит, что для него не существует сезонов года. Весной на шаровидной поверхности темно-зеленого куста появляются побеги. Каждый такой побег с тремя маленькими листочками составляет основу чая высшего сорта. Мне дали легкую плетеную корзинку и показали, как ее подвесить к бедру. Затем я последовал примеру Левона,  и  вытянул руки ладонями вверх. Так обычно просят подаяние. Но если у нищего пальцы прижаты друг к другу, чтобы монета не выскользнула, то у сборщика чая они растопырены, чтобы пропустить побеги между ними.  Легкими ножницеобразными сжиманиями пальцев  начинаешь рвать листочки, которые сразу оказываются у вас на ладони.  Если у вас хорошая координация движений, проворные фаланги на обеих руках и плюс некоторый  навык, то вы можете работать даже на ощупь.  У женщин сборка чая получается лучше, не случайно лучшие труженики чайных плантаций – представители прекрасного пола. Я слышал, что есть чемпионки, которые собирают за день до 100-150 килограммов листа. Мужчины так не могут, они вообще не в ладах с мелочной и  однообразной работой. Да и пальцы у нас обычно заскорузлые.

Сбор чайного листа это не сбор хлопкового волокна. Не надо ползать по грядке, согнувшись раком, чтобы обобрать нижние ярусы. Чайные побеги растут только поверх куста, который вам по пояс, так что и нагибаться не надо. А если учесть, что плантации расположены на склонах гор, обдуваемых свежим ветерком, то получается курорт, а не работа.

Но в этой жизни нет легкой работы. Есть работа, которую ты делаешь в охотку, потому что она тебе нравится. Любая другая  – обязанность. А целый день заниматься одним и тем же – тяжелая обязанность. К концу работы в глазах уже рябило, а пальцы словно онемели от десятков тысяч легких ножницеобразных сжиманий.   Корзина вроде полная, но стоит надавить, как зеленая масса уменьшается в несколько раз.  И так ничего не весит, а тут еще  целый день сушится. Словом, в первый день я собрал 19  килограмма. А казалось, что соберу все пятьдесят.

На другой день решил – кровь из носу, но соберу все тридцать. Ни разу не присел перекуривать. На обед затратил лишь полчаса. И  все равно еле дотянул до 23 кг.  Вроде ничего мудреного – шевели пальцами быстрей и все получится. Но, видимо, мои пальцы не так  скроены.

Бригадир Гиви встречался нам два раза в день – утром, когда распределял людей, и вечером, когда шло завершающее взвешивание корзинок. Это был крепкий мужчина лет тридцати, с очень негромким,  но не терпящим возражений голосом. Его пятнадцатилетний сын Заки был весовщиком и, несмотря на юность, уже научился бойко занижать цифры и при этом нагло глядеть в глаза. Еще два представителя местной национальности – племянники бригадира числились звеньевыми, но, скорее,   выполняли роли надсмотрщиков. Остальные члены бригады, то есть сборщики чая,  были приезжие.

 К концу второго  дня  Гиви отозвал меня в сторону и спросил:

– Твой друг говорит, что ты работал каменщиком?

– Да.

– А штукатурить умеешь.

– Умею.

– Хорошо. Будешь работать у меня дома.

– А что надо делать?

– Пристройку надо.

– Я один буду?

– А тебе нужен кто-то?

– Да. Подсобник нужен. Чтобы раствор мешал, подавал…

– Друга возьмешь. Буду записывать вам в день по семь рублей.

– Хорошо бы по десять, – сказал я, быстро сообразив, что платить он будет не из своего кармана. –  Через неделю я бы стал собирать по пятьдесят килограммов чая.

– Ты не соберешь столько, – Гиви сощурил глаза, словно я находился далеко.  – Ладно, пусть будет по десять, но чтобы хорошо построил.

– Будет сделано на совесть, бригадир.

Следующие  два  дня мы с Леоном  работали на «кускуте».  «Кускут» – это сорняк и первейший враг чайного куста. Представьте себе желтую шершавую леску с мелкими листочками, которая  сетью хищно опутала одомашненное растение  и питается его соками.  Иной «кускут» тянется на десятки метров – тянем-потянем вытянуть не можем. Работа, где без мужской силы не обойтись. Платили в день по пять рублей.

Я уже решил, что бригадир передумал, как он сам обратился ко мне.

– Все, завез стройматериалы. Завтра с  утра придете ко мне. Твой друг знает, где я живу. В семь часов.

Левон обрадовался смене занятий, но заворчал, когда узнал, что рабочий день начинается на час раньше. Ворчал долго, так что в лице Гиви досталось всему эксплуататорскому классу.

Оказалось, бригадир позвал нас раньше, чтобы накормить завтраком.  За шикарным двухэтажным домом прилепилась большая пристройка, это была кухня-столовая.  Ее размеры можно представить таким образом: возле  одной из стен, никому не мешая, лежало  деревянное корыто, длиной в пять, шириной  в два и глубиной  один метр.

– В нем мы давим вино, – как нечто само собой разумеющееся пояснил Гиви. Он не сказал, что давят ногами, это я уже понял сам.

Завтрак состоял из кукурузной каши – мамалыги и желтого, пахнущего чесноком, соуса. Ну и, конечно, зелень, брынза, вареные яйца. Печка, как таковая с плитой и духовкой, отсутствовала, зато было нечто вроде камина, внутри которой висел крюк. С него и сняла хозяйка – пожилая молчаливая и с виду суровая  женщина в черном одеянии – котелок с мамалыгой. Я еще подумал, что в таком очаге разносолов не приготовишь.

За те дни, что работал у бригадира,  я не видел, чтобы кто-нибудь поднимался  на второй этаж по парадной лестнице (я-то поднимался и подсмотрел через окно громадную комнату с европейской мебелью, с коврами на полу и стенах, развешанные ружья  и кинжалы с серебряными насечками).  Жизнь семьи Гиви, видно, большей частью проходила в кухне-столовой, мне казалось, что хозяева даже ночевали здесь. Откуда это ощущение?  Во-первых, я понял, что с баней они не в ладах, и вид у них всегда щетинисто-неопрятный даже после умывания. Так что представить их на чистых простынях было затруднительно. Во-вторых, одежда у них была  серовато-темного цвета, можно носить,  годами не стирая, и никто из соседей не заметит. Потому, что сами, наверное, такие,  а на других им плевать. После Сталина для них, как я понял, другие – никто.

Итак, дом Гиви был похож на перевязь Портоса из «Трех мушкетерев», помните, спереди она была богато  разукрашена, а сзади – обыкновенная кожа. За пристройками был довольно большой огород, небрежно ухоженный,  и сад с южными плодовыми деревьями. Меня особенно, поразил лавр: чьи  сухие листочки я видел раньше только в маленьких бумажных пакетиках, продававшиеся в магазинах. А тут крона целого дерева – рви, суши, продавай.

Мне захотелось пройтись по саду-огороду, потому что я из крестьянского роду-племени, и тяга к земле у меня в крови.  В дальнем углу на деревянных колодках стоял старый  грузовик с изъеденными шинами.

– Это чей? – естественно, поинтересовался я.

– Когда-то был мой. А теперь, не знаю, – ответил бригадир с присущим кавказцам своеобразным  чувством юмора.

И еще одна примечательность, которую я не мог не заметить. Утром не было ни чая, ни кофе. И когда после мамалыги захотел пить, Гиви сказал – вот вино в графине. И добавил с железной логикой –  зачем пить воду, если есть вино.

Сказать, что вино мне понравилось, значило, соврать. К нему еще надо было привыкнуть, как привыкаешь к пиву. А это лишь вопрос времени: полный пятилитровый графин вина все время стоял на столе. Пей, не хочу.

Я спросил:

– А чай вы не  пьете совсем?

И нарвался на гордый ответ:

– Запомни, сынок, может и есть такие, кто пьет чай, но настоящие грузины пьют вино.

И я действительно не видел, чтобы в доме бригадира  пили чай. Разве не удивительно – попасть из Узбекистана, где чай не растет, но очень любим, в Грузию, где сплошь чайные плантации, но чаю предпочитают вино.

Пристройка, которую затеял Гиви,  состояла из двух комнат и предназначалась, как я понял, для гостей. Дети бригадира, а их было трое, учились в вузах: дочка в Тбилиси, сыновья в Москве,  и на каникулы  часто приезжали с друзьями. Приедут и этим летом, так что надо успеть приготовить гостевые комнаты.

Фундамент был заложен еще зимой.   И тут меня ожидал не очень приятный сюрприз – оказалось, стены будут не из кирпича, а из тесаного камня, традиционного стройматериала в округе. Конечно, приноровиться ничего не стоит, но смогу ли я соперничать с местными мастерами?

Я объяснил Леве его обязанности, вместе с ним размешал раствор в большом деревянном ящике, и начал заводить уголок.  Надо ли говорить, что хозяин  ради такого случая   не пошел на работу, и стоял рядом, внимательно  наблюдая за мной. Сначала меня это нервировало, но потом я забыл о нем, целиком войдя в роль строителя. Тесаные камни были пористыми и  на удивление легкими. Их пугающе большие размеры оказались только достоинствами – стена так и росла на глазах. Когда я выложил ярус, и стал расшивать ее,  Гиви нарушил молчание:

– Ты, где так научился работать?

– А корейцы  все так умеют класть кирпичи, – не знаю,  почему соврал я ему. Чем-то хотелось подколоть этого советского чайно-цитрусового куркуля.

– Неужели?

В самый разгар работы на объекте  появился пожилой невысокий  мужчина с уже привычным для меня грузинским небрито-темным лицом и огромной кепкой. Хозяин к тому времени уже  расположился  в удобном кресле-качалке напротив объекта, и ласкал свой взор растущей на глазах стеной.  При виде гостя он сделал попытку встать, но не встал. Лишь вяло протянул руку ладонью вниз, словно католический священник, сующий свою длань для поцелуя.  Но мужчина не обратил на это никакого внимания, поскольку его изумленный взор ощупывал стройку и, естественно, ее главное действующее лицо. Потом шлепнул Гиви по руке и произнес уже знакомое мне слово:

– Гамарджоба!

– Привет, сосед! – ответил  бригадир. И в дальнейшем они так и разговаривали: гость что-то спрашивал на грузинском языке, а ответ следовал на русском. Скорее всего, Гиви хотел, чтобы мы понимали, о чем идет речь.

…?

– О, это кореес из Ташкента. Специально пригласил его через Пака. Помнишь Пака? Он еще сеял лук в нашем колхозе в прошлом году?

…?

– О, все корейцы хорошие работники. Смотри, как работает. Каждый  шов заполняет раствором.  Сто лет, нет, тысячу лет простоит. Дети наши, дети наших детей, еще дети будут жить и радоваться.

…?

– О, даже не спрашивай, сосед,  дорогой, очень дорогой специалист.

– …?

– Хорошо я поговорю с ним. Но когда он закончит у меня. Но предупреждаю, дорогой, очень дорогой.

Когда сосед поплелся к себе, Гиви,  расплывшись в улыбке и кивая в сторону соседского дома головой, сказал:

– Опять живот заболел от зависти.

Я чуть не выронил мастерок. Потому что корейцы точно такими же словами характеризуют  эту нормально-ненормальную человеческую черту  характера.

– Понял, Ким,  что он хочет? А ты три раза дороже попроси, ладно?

– Как скажешь, бригадир, – согласился я.

Кладка заняла ровно неделю. Плотники и штукатуры в Очамчире не составляли дефицита, и я еще раз с уважением подумал о своей профессии каменщика.

Полученные от Гиви  деньги, а рассчитывался он именно со мной, как с главным поденщиком,  я разделил с Леоном поровну. И точно также поступил, когда  за десять дней выложили домик соседа. На очереди был третий заказ, но мой напарник стал сетовать, что ему надо ехать. И тут пора рассказать, как Леон Левокян родом из Кировокана  вообще попал в этот чайсовхоз.

По его словам ехал он в  Мурманскую область, где служил в армии. И где познакомился с одной девушкой, полюбил ее и обещал к ней вернуться после побывки на родине. Но не доехал: в поезде сел играть с какими-то типами в карты, которые его обчистили, как говорится, до нитки. Думал, подзаработать в чайсовхозе и двинуться дальше.  Но, увы, и заработок оказался неважный, да и паспорт не отдавали обратно. Но теперь все, надо ехать. Отдам, говорит, кадровику сто рублей, пусть подавится, собака!

Третий «калым» мы все же решили добить. Но наши планы поменялись в один вечер. Я уже говорил, что не видел, как местные женщины собирают чай. Может, они работают в других бригадах, на других склонах, ведь я сам читал в газетах о грузинках-чаеводах, имевших высокие награды и даже звание Героя Соцтруда.  Но в нашей бригаде, ни орденоносных, ни простых сборщиц местной национальности не было. Зато были  женщины с мужьями и детьми из Украины, Молдавии, Белоруссии. И девчата, много девчат, приехавшие одни. И вокруг них, словно пчелы вокруг цветов, вились местные парни. Как только  наступал вечер, они приезжали на машинах или мотоциклах и рассасывались по домикам. Допоздна неслась музыка, смех, веселые крики.

Парней этих можно было понять. На стройке я работал с одним лезгином, так он  рассказывал, как в юности изнывал с друзьями от сексуальной озабоченности. Как сейчас помню его слова: «Аул, понимаешь, ни одна девушка  тудым-сюдым нету».  И вот однажды кому-то из парней пришла в голову хорошая мысль – пойти в гости  к Мариям, тридцатипятилетней вдове, которая недавно вышла замуж за семидесятилетнего старика. Логика была проста – ну никак не может такой  аксакал  удовлетворить молодую женщину, так что мы можем помочь. Старик каждый день уходил в горы за дровами. Выбрали момент и пришли к ней. Не оторвалось. Второй раз – тоже ничего. А в третий она говорит – ребята, напрасно ходите. Меня старик и так замучил – ночью ибёт, утром ибёт,  на обед придет и снова ибёт. Так что я даже думать об этом не могу.

Нам девчата до сих пор жить не мешали: Левон, сами понимаете, хранил верность своей заполярной подруге, а я как-то не испытывал особого желания  общаться  с хохлушками и бульбашками. Да и денег не было, и времени тоже. А тут получили расчет у соседа  Гиви, денек выдался выходной, вот мы и решили устроить вечером сабантуй и, если удаться,  пригласить дам на посиделки.

Все шло наилучшим образом. С утра я закинул в озеро ловушку для раков, которую сделал из бамбуковой корзины, с которой собирают чай. Изобретательности особой не требовалось: верх закрыл тряпкой с входным отверстием, на внутреннюю стенку прикрутил проволоку для наживки, уложил на дно два булыжника и привязал веревку, чтобы тащить ловушку из воды. Одно смущало, Левон сказал, что раков до фига (слово «фига» он произносил с присвистом, потому как  был щербатый),  но местные их  не едят.

– Почему? – спросил я.

– Считают, что они грязные. Трупами питаются.

– Какими трупами, –  испугался я.

– Разными. Животные, птица…

– А-а, так это и мы трупами питаемся, – резонно заметил я. А сам подумал, на кой черт мне  эти раки. Я и пробовал-то их два или три раза всего, никогда не ловил и, тем более, никогда не варил.   Но в сельпо привезли свежее пиво, а я столько раз читал и видел в кино, как янтарную пенную жидкость смакуют с красными вареными  раками. Конечно, для того, кто не видел раков это сродни скорпионам, только последних мы почему-то считаем омерзительными и опасными.  Крабы, а их я половил в детстве в Корее, тоже существа малосимпатичные, но мясо – деликатес. Хотя, кто знает,  в принципе все, что ползает, летает и плавает, скорее всего, съедобно для человека.

Улов превзошел все ожидания. Я еле вытащил корзину и, когда сорвал тряпку, то оказалось, что она доверху наполнена шебаршащими   зелеными  раками. Я  взял за спинку одного и поразился его огромному размеру. Удачная добыча всегда тешит душу. Напевая о чем-то,  я  сварил их  в ведре,  предварительно продержав  часок в холодной воде.  А как же укропчик и соль, спросите вы? Ну, не без этого, конечно. Это же не кулинарные секреты, а само собой разумеющиеся компоненты  к  простейшему вареву, которое и блюдом-то не назовешь.

У Левы тоже улов оказался удачный: он выловил свой паспорт не за сто, как предполагал, а за полста рублей,   и потому  вернулся с конторы оживленный.

Мы накрыли шикарный стол –  жаркое из поросятины, грибочки маринованные, селедка с лучком, салат из только-только появившихся огурчиков, просто зелень с контрастно белыми кусочками брынзы. И, наконец, поднос с раками. На краю стола – батарея охлажденного в ручье пива, бутылка чачи и разумеется графин сухого вина вместо воды.  Все угощенье накрыли  газетами, и Левон пошел звать в гости знакомую девушку. С ней он познакомился еще до меня, говорит, что сама прибегала к нему за солью.

Не успел я допить бутылку пива и высосать  мясо клешни, как показался мой товарищ с двумя девушками. Одна брюнетка, рослая такая, ну это для Левона, а другая, беленькая, ростом невысокая, но  прямо под  меня. Я быстро заскочил в комнату, сдернул газеты, водрузил в центр стола цветы в двухлитровой банке и успел вернуться в тот момент, когда они уже подходили к крыльцу.

– Здрасте? – поздоровались они первыми.

Я вытянулся как корнет при виде генерала, щелкнул каблуками  и кивнул головой:

– Здравия желаем! Милости просим к нашему шалашу, – никогда так не вел себя с девушками и потому сам удивился своей развязности. Но, оказывается, шутовство отлично помогает скрыть  стеснительность.

Девушки засмеялись. Я открыл дверь и перед глазами сразу предстал праздничный стол.

– О,  да тут целый банкет! – воскликнула брюнетка, уверенно прошла вперед и выбрала место напротив входа. Левон сел рядом с ней.  А я с радостью примостился  к блондинке.

– Володя, познакомься с девушками, – сказал Левон. – Мою соседку зовут Ульяной, а твою –  Настей.

Я привстал:

– А меня Володей.

– Это мы уже слышали, – засмеялась Ульяна. – Нам Лева сказал, что ты из Кореи. Это правда?

– Да,  в детстве жил там. Теперь живу в Ташкенте.

– Ой, там, наверное, жарко, – махнула рукой она и без всякого перехода. – А где вы раков достали?

– Да вот выловили в озере.

– В нашем озере? Что вы говорите? Насть, ты слышишь? Ты посмотри, какие они аппетитные!

Возможно, моя соседка  плохо слышала и плохо видела, так настойчиво призывала ее услышать и увидеть подруга. А потом догадались, что эти слова больше относится к нам, что пора, мол, начинать, раз они такие аппетитные.  Левон стал открывать пиво, а я – выкладывать перед каждым  на тетрадный листок  раков.

– За знакомство! – железные кружки весело звякнули.

Хорошо, что мы наловили раков. Когда люди едят руками,  официальность быстро отходит на задний  план.

– Как вкусно! – это уже подала голос моя соседка. – Налейте мне  еще пива.

– Извините, что не заметил…

К концу добивания раков, за столом сложилась непринужденная обстановка. Не надо было казаться умным и для этого искать какие-то мудреные слова, цитаты из прочитанных книг, вспоминать фамилии авторов этих самых книг.  Слова лились сами собой, и шутки, и меткие замечания тут же оказывались  под рукой.

– А теперь а ля жаркое  «поросенок по-очамчирски», – объявил Левон. Похоже, и ему не приходилось лезть в карман за словами.

– А к нему напиток  крепче,  называется он чачи, – добавил я и поднял бутылку.

– Ой, что это? – удивление Насти мне показалось деланным, что тут же подтвердила Ульяна.

– Ты же пила чачи, помнишь,  Ваха приносил,- сказала она и тут же прикусила губу.

Мы с Левоном сделали вид, будто не слышали ничего.   Только мы выпили, подбадривая девушек криками «давай, давай», как послышался треск мотоцикла. Вот тебе и лихо, говорят же, не буди его. Дверь распахнулась, и на пороге возник  парень, принеся с собой длинную паузу.  И пока мы молчали, нежданный посетитель смотрел на нас, чуть повернув голову в сторону, отчего взгляд казался надменным и в то же время обиженным. Но независимо от позы он все равно был удивительно красив.  Высокий, стройный как, конечно, кипарис. Черные курчавые волосы, чуть  с горбинкой нос,  чувственные губы, а главное,  глаза, поражающие не умом, а совершенством формы.  Постарался, творец, ничего не скажешь.

Левон, тоже ведь кавказец, первым почувствовал угрозу, выскочил из-за стола.

– Гамаржоба,  генацвали! – поспешил он к парню, одну руку прижимая к сердцу, другую протягивая вперед. – Проходи, дорогой, гостем будешь.

И тут венец природы взорвался. Он яростно отпихнул руку:

– Козел вонючий твой гость! – не замечая, что в запальчивости сам себя обозвал,  вперил грозный взор в Ульяну. – Ты, сука такая, почему сюда пришла?

– Тебя не спросила вот почему, – вдруг с вызовом ответила она. Да так дерзко, что  в душе моей что-то захолодело. – Ты мне кто, чтобы допросы учинять? Иди свою молодую жену поучи, а меня нечего учить.

– Я, я, – замешкался  парень, видно, не ожидавший такого ответа. – Я к тебе ходил…

– Знаю, зачем ты ходишь. Будешь хорошо вести себя, может, и получишь то, что хочешь. Садись за стол, пока порядочные люди тебя просят.

Глаза грузинского Донжуана сверкнули:

– Да я тебя … Быстро пойдем со мной!

– Как же, ишь, ты,  так-таки побежала, – подбоченилась Ульяна. – Может прямо к тебе домой забежать?

Это был ход козырной картой, которую  незваный гость отбить не смог. И всю свою ярость обратил на Левона, поскольку меня он просто не замечал:

– Запомни, армяшка, чтобы завтра вас  уже не было. Рэзать будем, рэзать. Завтра, понял?

– Зачем так, генацвали? – сделал еще одну попытку примирения Левон, но грузин уже шагнул к двери, прошипев какое-то слово, отчего мой товарищ побелел и сжал кулаки.

Мотоцикл укатил и увез с собой наше веселье.

– Ой, что будет, – поежилась Настя, когда мы снова все уселись и не знали, как вернуть прежнее настроение.

– Да ничего не будет, – усмехнулась Ульяна. – Так же будет страдать из-за п…ды. Все они п…дострадальцы.  Левон, что сидишь, как неживой?  Испугался их что ли?

– Армяне никогда не боялись грузин, –  гордо ответил  мой товарищ  и стал разливать чачу.

– А корейцы? – спросила Ульяна, улыбаясь.

– А мы кроме Сталина и грузин-то не видали толком. А Сталина все боялись, и больше всего сами грузины.

– Вам надо уехать, мальчики. И чем быстрее, тем лучше.

– А вы?

– О нас не беспокойтесь. Нас, девчат, много, и мы договорились между собой держаться вместе. Если хоть кого-нибудь обидят, всем парням от ворот поворот. Они знают об этом и сами стараются следить   за порядком. Вы – другое дело, так что решайте быстро.

Девчата еще посидели немного и собрались уходить. Не таким, конечно, представлялось продолжение вечеринки, но и на том спасибо. Перед тем, как выйти их провожать,  заметив, что Левон засунул за пояс большой кухонный «мясор», я же за не имением другого ножа, прихватил вилку.

Мы проводили  Ульяну и Настю до их домика, и пошли обратно без обычной болтовни о том, о сем.  И только дома, скинув напряжение, попытались с разных точек зрения взглянуть на создавшееся положение. Но, как, ни смотри, была сплошная тревога.

– А что нас здесь держит? – вдруг вскричал Левон. – Отчалим  отсюда  и никаких проблем!

– Правильно, – поддержал я его. – Завтра же и уволимся.

– Зачем увольняться? Они заставят отработать двенадцать рабочих дней. Мы прямо сейчас соберемся  и в Очамчир.  Двадцать километров – ерунда,  дойдем пешком и к утру будем там.

Мы стали спешно собираться. Совхозные  шерстяные одеяла, простыни сложили в стопку на одну кровать, комбинезоны на стульчик, а перед ними  в ряд поставили резиновые сапоги. Чтобы сразу было видно –  мы не расхитители социалистического добра.

Через час мы уже бодро шагали по асфальтированной  дороге  и, само собой, громко разговаривали и смеялись, словно школьники, сбежавшие с уроков.   И к утру действительно были  Очамчире. И первый автобусным рейсом двинулись в Гудаут.

Вот уже много лет, когда речь заходи о Гудауте и….., Сочи или Сухуми,  я небрежно бросаю, что бывал там и ничего особенного не видел. Это действительно так: что я мог видеть особенного, если  мы с Левоном делали все, чтобы наше кратковременное пребывание  в курортных городках  было однообразным и беспамятным. Комнатку подешевле, а дешевые комнаты все похожие, пляж, шашлык с пивом, вечером напиток покрепче, с утра снова пляж и тд. Наверняка были какие-то достопримечательности, музеи,  памятники истории или архитектуры, словом, то, что ищут бывалые туристы. А нас и туристами-то назвать нельзя было, так, как уже говорил, сбежавшие с уроков школьники. И не успели опомниться, как оказались в конце курортной цепочки, в городе Туапсе. С неутоленной жаждой в груди, но  с сильно опустошенными карманами.

 Путь от  Туапсе до Новороссийска  мы планировали проделать пешком, и ранним утром вышли на дорогу. Нашу решимость даже не смутила цифра «176 км» на указателе. Левон быстро подсчитал – в час по пять кэме, в день по  сорок кэме, так за четыре с половиной суток будем на месте. А там  до Ростова рукой подать.

Вы когда-нибудь шли пешком по горной дороге вдоль побережья? Все хорошо – голубое небо, свежий воздух, ветерок с моря. Если бы еще дорога была прямая. Но, увы, она серпантином огибала склоны гор, и получалось, что на каждый километр продвижения вперед приходилась петля в три-четыре раза больше.  Это может вывести любого из равновесия.

Первую загогулину мы прошли бодро, но на второй – сначала я, а потом и Левон стали поднимать руки проезжающим машинам. Легковые мы и не пробовали останавливать: человек  человеку, конечно, друг и брат, как записано в моральном кодексе строителя коммунизма, но ведь есть и другая, проверенная жизнью, поговорка, что, мол, конный пешему не товарищ.  А грузовым машинам, как потом мы узнали, на горной дороге категорически запрещено брать  пассажиров на борт, то есть в кузов.

Два дня мы только и делали, что шли. Время от времени останавливались, чтобы попить, отлить, покурить, загрузить живот, чтобы потом облегчить, а ночью, разумеется, еще и поспать, пока не наткнулись на щит перед развилкой дороги: «Всесоюзная  ударная комсомольская стройка  – возведение  молодежного туристического комплекса «Орленок». И рисунок – молодой строитель показывает рукой вниз, на побережье, где действительно строилось что-то грандиозное, судя по нескольким подъемным кранам  над  скелетами зданий.  Туда вело ответвление от основной  дороги.

– Левон,  давай поработаем на этой стройке? – предложил я. – Прямо у самого моря объект, каждый день будем купаться.

Он пожал плечами и без особого энтузиазма согласился. До стройки было километров пять, и мы решили, что пойду я один. Если скажут, что берут нас на работу, то уже идем оба и устраиваемся. А нет, так незачем таскать туда-сюда рюкзак и сумку. Мы спустились вниз, нашли зеленую лужайку, где я  надел пиджак, сунул во внутренний карман  свои и Левины документы  и бодро зашагал  к новому повороту судьбы.

Но нового поворота не произошло, хотя, как покажут дальнейшие события, именно с попытки устроиться на эту стройку связан наш будущий крутой вираж. В отделе кадров посмотрели на наши документы и сказали, что меня готовы взять, а Левона нет. Что ж, решил я, значит, наши пути расходятся.

Левона на месте не оказалось, и я только подумал, что он сбежал, как услышал крики – оказывается,  он с какими-то двумя цыганистого вида подростками играл в карты за кустами.

– Свара, это свара! – выкрикивал непонятное для меня слово мой товарищ  и рукой прикрывал деньги на кону.

Игроки-противники, естественно, пытались отвести его руку и кричали свое:

– Свары нету, мы хотим  делить.

-Я вам не дам делить, это свара…

Тут  они  увидели меня и притихли. Пристыженный вид  Левона явно свидетельствовал о его неудачах.     Подростки  начали подбирать карты, деньги, явно собираясь улепетнуть.

– Вы куда? Выиграли и уходите?  Это не честно, – голос  продувшего игрока  всегда слаб и просителен.

– Дяденька, нам надо идти, – сказал один из подростков, и оба, не прощаясь, шмыгнули в кусты и испарились.

– Вот сволочи, –  заключил Левон. – Понимаешь, специально немного проиграл им, чтобы потом все выиграть, а они сбежали.

– И много проиграл? – спросил я. Вообще-то мне было все равно, поскольку  твердо решил расстаться с ним.

– Около  сорока,- небрежно ответил он.- Понимаешь, я хотел…

– Подожди, Левон, – остановил  я его. И выложил итоги похода в отдел кадров. – Так что пути наши расходятся. У меня есть около восьмидесяти рублей, шестьдесят отдаю тебе, этого должно хватить до Мурманска или Кировокана, если только опять не встретишь картежников.

– Ты, ты не можешь так поступить, – растерялся он. – Мы же договорились ехать вместе…

– Куда?

– Не знаю. Ты говорил насчет Ростова.

– Но тебе ведь надо в Мурманск? Так что мы все равно должны разойтись.

– Это не честно бросать меня. Мужчины так не поступают, –   Левон был готов заплакать.

Мне стало ужасно неловко:  никогда я не был так необходим кому-то, кого должен бросить, и эта моя жесткость пугала меня самого.   Да и потом, так ли важна  для меня какая-то стройка, пусть даже у самого синего моря.

– Ладно, Левон, – смущаясь от собственного  благородства, махнул я рукой. – Едем в  Ростов, там  видно будет.

– Спасибо тебе, Володя, – пробормотал Левон и краем ладони провел по глазам. Я сделал вид, будто ничего не заметил. Мы снова вышли на основную дорогу. У меня был  рюкзак,   а Левон нес спортивную сумку, которую сконструировал явно какой-то недоумок. Представьте себе  обыкновенный мешок из замши без лямки или на худой случай хотя бы  ручки. Горловина затягивалась тоненькой бечевкой, за которую, по замыслу дизайнера,  надо было ухватиться  двумя пальцами и небрежно забросить модную штуковину за спину. Так носили ее в каком-то фильме,  и было ощущение, что она пустая. А Левон нес полную торбу, продев плечо сквозь бечевку, которая, конечно же, впивалась  в его худую армянскую ключицу. И я ему предложил подложить свой пиджак. Судя по тому, как он сразу бодро зашагал,  мой совет  пришелся кстати. А через несколько минут  возле нас остановился  мотоцикл «Урал» с коляской.

– Куда идете, пацаны?

– В Новороссийск, – всколыхнулись мы.

– Садитесь, подвезу до Геленджика.

С криками «ура» мы взгромоздились  на мотоцикл – Левон  в коляску, а я за спину водителя. И понеслись с ветерком. От избытка чувств мы смеялись, громко кричали и даже запели.

Но всему хорошему приходит конец. Снова развилка  дороги, указатель направо – Геленджик, куда и укатил мотоциклист.  Я пытался всунуть ему трояк, но он отказался и пожелал нам счастливого пути.  Преимущество конного перед пешим не только в скорости, но и в том, что он всегда может стать последнему товарищем.

На  развилке  стоял большой памятник – группа людей с винтовками, идущая нам навстречу,  в сторону Туапсе. Надпись  гласила, что по этой дороге в 1918 году с боями прошла Красная Таманская армия. И я сразу вспомнил  книгу Серафимовича «Железный поток», написанную своеобразным телеграфным стилем. Спустя годы довелось увидеть и художественный фильм под одноименным названием. Там есть такой эпизод: жара, бойцов мучает жажда и голод, сзади наседают «беляки», поток «красных» растянулся на десятки километров и изнемогает от физических и моральных тягот отступления. Слева – горы, справа – обрыв. Никуда не свернуть, не спрятаться, не перевести дух.  И в такой трудный момент кто-то додумался завести граммофон. А на пластинке записан лишь смех, и горное эхо разносит его далеко. Сначала люди яростно недоумевают, что за сволочь смеется в такой трагический момент, а потом сами начинают невольно улыбаться. А  из граммофонной трубы  льются все новые «ха-ха» и «хи-хи», которые буквально заражают людей.  Хохот передается по цепочке, и вскоре тысячи людей буквально корчатся от смеха.   И этот взрыв положительной эмоции в трудный, можно сказать, смертельный час, вдруг придает людям силу и отвагу.

Сорок лет спустя я буду писать роман «Кимы», куда вставлю сходный эпизод. Корейский партизанский отряд после трудного ночного  боя получает приказ обойти укрепрайон противника и устроить засаду.    Бойцы  бредут по заснеженному полю, силы на исходе, нет, не успеть им  к положенному сроку. И тут кто-то запевает   народную крестьянскую хороводную песню  «Он хея». Тонкий голос  захлебывается на последней строчки куплета,  и, казалось, вот-вот умолкнет,  когда один, другой, третий подхватывают припев.  И вскоре весь отряд, подбадривая себя песней, рвется вперед, пританцовывая.

Мы лежали в тени памятника, рассупонившись, положив свой багаж под головы. А Левон даже подстелил мой пиджак и наслаждался отдыхом на спине, задрав штаны и закинув одну волосатую ногу на другую. Почему-то обилие растительности на груди и ногах считается мужским достоинством.  Может потому, что отсутствие таковой  у женщин считается их достоинством?  Не знаю, как там,  у негроидной расы,  но  у европейцев вместе с кавказцами волос  хватает. А как быть нам, бесшерстным монголоидам?  А никак, просто удовлетвориться мыслью, что азиаты раньше других  превратились из волосатых обезьян в людей.

Сначала мы пытались голосовать по всем правилам – выскакивали к обочине дороги и махали руками подряд всем машинам. Но вскоре нам надоело впустую рассекать воздух – стали подавать знаки только грузовикам. Не знаю,  сколько их пронеслось, обдав нас пылью, как вдруг один из них, проскочив метров тридцать,   остановился.  Сначала мы не поверили, что это ради нас, и только тогда, когда шофер, высунувшись из кабины, махнул рукой, вскочили и с криком «ура» побежали к желанной попутке.

Поскольку  на мотоцикле Левон ехал в коляске, то кабина грузовика теперь была моя.   Об этом  мы договорились, когда  прохлаждались в тенечке и делили места еще не остановленного транспорта.

– Куда  едете? – спросил  шофер. С виду ему было  лет тридцать, но конопушки, усеявшие его лицо,  делали его похожим на мальчишку.

– В Новороссийск, – ответил я. – А вы куда?

– Ну, Новороссийск-то я в любом случае не проскочу. Дорога край порта задеват. Но в город заезжать не буду, потому как мой причал – Ростов-папочка.

То ли машину тряхнуло, то ли я сам,  словом, тело мое  подпрыгнуло от такого удачного стечения обстоятельства.

– Нам вообще-то тоже в Ростов. Подкинете?

– Подкинем, почему же не подкинуть, если заплатите?

– А сколько надо?

– А сколько не жаль.

– Десятки хватит?

– Лады.

Дорога все так же петляла серпантином, но шла под уклон. Сверху хорошо был виден город, обхвативший полукольцом бухту. Словно огромная застывшая панорама – маленькие дома, игрушечные корабли. И только море с бегущими барашками волн оживляло пейзаж, в котором, увы, я уже не буду действующим лицом, ибо Новороссийск останется за бортом моего  путешествия.

Машина спустилась с гор, и картина Цемесской бухты исчезла. Перекресток, указатель «Новороссийск – 5 км», и наша дорога, уже прямая и ровная. Но не успела машина насладиться  скоростью, как  на ее пути возник  милиционер. Жезла у него не было, но судя по тому, как он  повелительно ткнул указательным пальцем на обочину, явный гаишник.

– Куда едешь?

– В Ростов, товарищ начальник.

– Подбросишь меня до Карпухина.

Это была не просьба, но и не приказ. Так, нечто само собой разумеющееся. Шофер зашипел мне:

– Быстро в кузов.

Я, молча, повиновался. И вот, перекидывая ногу за борт кузова, первым делом заметил, вернее, не заметил своего пиджака. Где-то в мозгу, с того самого момента, когда мы садились на попутку, билась мысль, что на спине  впереди бежавшего  со спортивной сумкой Левоне, чего-то не хватало. А потому уже в кабине я пытался через заднее стекло разглядеть напарника с пиджаком, но окошко было закрыто каким-то грузом.

Мало того, что я не увидел желаемого, Левон тут же мне задал нокаутирующий вопрос: «А пиджак ты в кабине оставил?». Мой рот недолго оставался разинутым.  Мы забарабанили по крыше кабины, и вразнобой принялись объяснять шоферу одно и то же.

– Ну, ребята, я же не поеду назад.

Машина укатила, обдав дымом нас, ошалевших от такого поворота судьбы. Оказаться за полста километров от пиджака, в котором лежали наши документы. Мало того, свои деньги  я держал  в паспорте, и это убивало всякую надежду, что кто-то, найдя нашу потерю, заявит тут же  в милицию.  Скорее всего, где-то в другом населенном пункте, этот кто-то может забросить документы в почтовый ящик. Говорят, так поступают даже карманники. И еще в глубине души таилась надежда, что пиджак лежит на месте. Ну, кому, скажите, он нужен, такой серенький, старенький и маленький.

Но надо было подобрать слюни и, первым делом, подсчитать наши финансы. Вопреки  заверениям, Левон  проиграл в карты  все свои деньги. Мы вывернули карманы и наскребли три рубля с копейками. Хорошо, что не успели далеко уехать от Новороссийска: через полчаса мы добрались  до развилки, откуда  начинала свой подъем в горы дорога на Геленджик. Куча народу на остановке внушала мысль, что автобуса давно не было. Значит, скоро будет. Оказалось,  надо брать билеты, но кассир в будочке сказал, что  откроет окошечко только после информации о наличии свободных мест, а это будет только после очной встречи с водителем. А вот ответ на вопрос о стоимости билета последовал незамедлительно. И тут нас  ожидал новый удар  под дых.  Наших денег не хватало на два билета.

– Что будем делать? – спросил Левон.

Я пожал плечами.

– Подождем автобуса, – решил он. – Сунем прямо водителю трояк, может, согласится.

Нам повезло, водителем оказался армянин. Левон перекинулся с ним  парой фраз на своем языке и радостно засмеялся. Мы первыми залезли в автобус, который вскоре был набит под завязку. Но наша радость была временной: чем ближе мы подбирались к заветному памятнику, тем сильнее сжималась душа. Лишь бы пиджак был на месте!

Наши надежды не оправдались. Еще оставались следы нашего пребывания: булыжник, поставленный на попа в метрах  семи, и две кучки мелких камешков, которые мы бросали в цель. Окурки от «Беломорканала» и даже пустой коробок спичек с наклейкой «Береги электроэнергию».

Что делать? Идти в милицию, вот что делать.  Мы поплелись в сторону Геленджика.

Дежурный сержант выслушал нас и покачал головой:

– Никаких документов никто не сдавал. Придется ждать.

Хотя водитель автобуса оказался соплеменником Левона, трояк он забрал, так что у нас оставались копейки. Мы купили буханку хлеба и устроились на аллее какого-то парка. Там же и заночевали на широких деревянных  скамьях.

Несколько дней мы слонялись по городку, время от времени забредая в отделение милиции и получая неутешительные новости. С куревом вопрос решался  за счет окурков, а вот еда на дороге не валялась. Один раз Левон снова встретил армянина и выцыганил рубль, потом я заговорил двух узбеков, использовав весь свой скудный запас тюркских слов. Они вошли в наше положение и дали трояк. На него мы по-человечески пообедали и даже съели по порции мороженого.

Конечно, мы хотели подколымить, но город жил в курортном ритме – гуляй, Вася, а все заплатки и ремонты отложи на  осень. Наше вольное, но полуголодное существование закончилось неожиданно. Левону пришла в голову блестящая идея, которая родилась от логической цепочки: Италия – туристы – фонтаны – монета.  Он поменял первое звено этой цепочки на слово «Геленджик».  Действительно, наше пристальное наблюдение за  местным фонтаном подтвердило – есть, есть желающие еще раз приехать сюда. Глубокой ночью мы полезли в воду и начали тралить дно ступнями ног. Но нам не пришлось  долго радоваться груде  монет, в основном, гривенников, как  целый отряд дружинников оцепил нас и доставил в знакомое отделение милиции. И там, после составления протокола о нашем злостном хулиганстве, мы на законном основании были заключены в камеру предварительного заключения, то есть в КПЗ. Как сказал  потом дежурный офицер, в отделении милиции давно хотели изолировать подозрительного беспаспортного бродягу-азиата, выдающего себя за корейца и слоняющегося по городу с напарником-армянином.  Ну, а мы нашли законное прибежище и  впервые за две недели спали под крышей и надежной охраной.

Пребывание в КПЗ мне запомнилось тем, что мы очень вкусно питались.  Конечно, многие скажут, что это мне показалось с голодухи, или я просто привираю, но дело обстояло так. В отделении милиции города Геленджика не было своей кухни, и обитатели камеры состояли на довольствии в ближайшей столовой. А за едой каждый раз ходил только Тенгиз, наш сокамерник и местный уроженец лет двадцати пяти, естественно, в сопровождении помощника. Возьмите лицо Давида из скульптуры Микеланджело, добавьте к нему обаяние Остапа Бендера  в исполнении артиста Басилашвили, и вы получите приблизительный портрет  нашего главного провиантщика.  Почему приблизительный? Да потому что  у Тенгиза ко всему прочему был удивительно бархатный голос.  Слушая его, невольно хотелось улыбаться. Если голос творил такое с суровыми небритыми обитателями КПЗ, то, что говорить о женщинах вообще и местных красавицах и не красавицах в частности. Весь коллектив столовой, состоявший преимущественно из  представительниц прекрасного пола, знал  причину его правонарушения.  Однажды Тенгиз пришел домой и застал свою жену-мегеру с другим и, как нормальный железный мужчина, а его имя  означает «железо», решил зарубить их топором. Но потом опомнился, но было поздно. Замах был, заявление жена-стерва в милицию настрочила, свидетель-любовник есть,  так что разговор короткий – пятнадцать суток ареста. Надо ли говорить, какое сочувствие он вызывал у порядочных замужних женщин, и какие надежды стали питать незамужние. Я тоже один раз был у Тенгиза помощником  в челночном рейде за обедом. И шел назад, сгибаясь под тяжестью двух ведер. В одном из них было мясо с борщом, а в другом –  легкий гарнир с горой увесистых котлет.  Еды было так много, что хватало и на дежурных по отделению милиции. Редкий случай единения интересов и арестантов, и их охранников.

А вот Левону  пребывание в КПЗ, скорее всего, запомнится тем, что ему повезло целыми днями играть в карты. И не просто играть, а чудовищно выигрывать. Счет шел на миллионы рублей.  Расплачивались, правда, спичинками в масштабе один к тысяче, но какое это имело значение для  везения и мастерства.  Все были должны Левону, и чтобы расплатиться, им, наверное, не хватило бы всех спичечных запасов Геленджика и деревьев в его окрестностях. И я поверил, что мой попутчик великий картежник, которому почему-то просто не везет при игре на настоящие деньги.

Но, как говорится, любая лафа когда-нибудь кончается. Однажды утром, когда после сытного завтрака Левон во второй раз шел «ва банк», а я исписывал очередную страницу своих путевых заметок, открылось окошечко, и  казенный голос  милиционера известил: «Ким и Левокян на выход с вещами!».

Раньше я никогда не задумывался, почему спецтранспорт, перевозящий арестантов, называют «воронком».  А теперь знаю: из-за цвета. Что в Ташкенте, что в Геленджике эти фургоны окрашены в траурный цвет. Ворон, как известно, черный и репутация у этой птицы мрачная. А уменьшительно-ласкательное  название «воронок» потому, что блатной мир не может без куража и  своеобразия.  С одной стороны – ворон, а с другой – воронок, то есть вороной конек.

Рассуждать о лагерной поэзии хорошо где угодно, но только не в «воронке», несущемся по горной дороге Геленджик-Новороссийск. Конечно, когда в третий раз за столь короткое время едешь от А до Б, вроде и смотреть нечего. Но лучше в сотый раз  глазеть на одно и то же, чем трястись в глухом ящике, где  нет никаких ручек, за что можно было  держаться.

Я сейчас не помню, куда нас привезли сначала. То ли в суд, а потом в спецприемник. Или наоборот. Если бы я жил, скажем,  в Англии, то точно знал бы, что без суда меня нельзя посадить на десять суток. Но я рядовой советский гражданин, юридически подкован очень слабо, но почему-то твердо верящий, что у нас все делается по закону. Так что не помню насчет суда.

Заметили, я употребил слово «спецприемник» – так, оказывается, именуют  изолированное помещение для лиц, не имеющих документов и соответственно  постоянного места жительства. Название универсальное и для бездомных людей, и для бродячих собак. Особо описывать спецприемник не стоит, поскольку все имеют представление о камерах с железными дверями, на которых окошечки, глухом коридоре, решетках на окнах и даже на лампах, которые горят день и ночь. Именно в этом спецприемнике я понял, почему в известной уголовной песне о Таганской тюрьме есть такая строка: «Таганка, все ночи, полная огня…».

Первое, что меня поразило, когда мы с Леоном оказались в камере, это вонь, которого, кстати, перестал замечать  на второй или третий день. Чем кормили, тоже не помню, но, конечно, о кусках мяса в борще  и котлетах на второе пришлось быстро забыть.  Чего было в избытке, так это разных колоритных людей, повидавших  жизнь и  не раз топтавших зону. У них был своеобразный язык и живописная манера рассказывать, сопровождая эпизоды телодвижениями и жестикуляциями. Помню, один из них, дядя Коля, худощавый старик в очках, рассказывал содержание кинофильма  Юрия Германа «Один год». И хотя я читал книгу и видел картину, было необыкновенно интересно слушать о герое-зеке из уст его коллеги, с яркими примерами и компетентными  комментариями.

Этот дядя Коля сам рассказывал, как оказался в спецприемнике. Каждый раз, когда ему удавалось разжиться  одним или двумя рублями, он покупал огуречный лосьон (флакончик 350 грамм, цена 80 коп., на спирту, крепость около 80 градусов). И в этот раз он пошел в аптеку, но девушка перепутала флакон и сунула ему вместо лосьона какую-то мазь. А он в спешке не разобрался  и залпом  осушил кружку. Что с ним было, нам все равно не понять, но, видать, было плохо, поскольку он побежал обратно в аптеку насчет  обмена пустой склянки на полную, а когда отказали,  стал скандалить. Вызванная милиция долго не стала разбираться: так дядя Коля очутился в нашей компании на радость всем, поскольку своими рассказами  скрашивал досуг.

Был еще с нами дядя Леша, здоровый такой бугай с кучей наколок. Этот все вспоминал про Колыму да Нарым. И пел песни, которые вышибали слезу. Один куплет я помню даже сейчас, хотя прошло почти полвека. В общем, там поется про лагерную любовь и заканчивается так:

Так, здравствуй, поседевшая любовь моя,

Пусть кружится и падает снежок.

На берег Дона, на ветки клена,

На твой заплаканный платок.

В этом спецприемнике со мной случился один казус, который наглядно продемонстрировал  мне простую истину  о том, как плохо быть в заключении.  Нас выводили на прогулку утром и вечером, и в это время  первым делом надо было опорожнять желудок и мочевой пузырь. А я однажды легкомысленно пропустил это действо, и ночью мне захотелось по-большому. Сначала я терпел, потом стал стучаться в дверь, из-за чего проснулся дядя Коля.

– Ты чего, сынок?

– Да я вот, в туалет хочу…

– Так тебе никто не откроет. Ты поссы в парашу.

– Да я не поссать, мне…

– Все равно в парашу.

Я лег, лучше, думаю, потерплю. Но не терпелось. И я пошел в угол и взобрался на парашу. Но странное дело, только сел и не могу. Хочется дико, но не могу.  Уж как я тужился, сжимал двумя руками бока живота, нет и все. Я снова лег. Но и заснуть не мог, поскольку снова захотелось. Опять залез на парашу, и снова запор. Словно какой-то ключик срабатывает – нельзя.  И тут слышу сочувственный совет:

– А ты, сынок, потерпи. Запекется…

Я снова лег. То ли совет бывалого человека сработал, в общем, запеклось. Да так, что  всю утреннюю прогулку просидел в туалете. Большего унижения и стыда я еще не испытывал в жизни.

Как я понял, в  спецприемник сажают бродяг в среднем на десять суток. За это время выясняют личность задержанного, а потом куда-то определяют. Ежедневно кто-то убывал из камеры, и также кто-то прибывал. На шестой день мне уже стало невмоготу находиться за решеткой. И тут как раз  с утра в камеру зашел начальник спецприемника с вопросом – есть ли жалобы?

– У меня есть, – сказал я, и сам удивился тому, что вылез из толпы. – Не жалоба, а предложение.

– Какое? – живо спросил начальник.

– У вас кирпичный забор нуждается в ремонте. А я как разу каменщик и штукатур. Мог бы с другом Левоном  все подмазать.

– Хорошее предложение, –  улыбнулся офицер. – Я распоряжусь.

Через час  всех обитателей спецприемника вывели во двор и заставили перетащить  к забору горку песка, железный ящик для замешивания раствора и несколько мешков цемента и гашеной извести. А потом мы с Левоном принялись за привычное дело.

 Когда человек увлечен работой, время летит незаметно. Только разохотился, уже обед. Но и результаты труда видны хорошо – свежие темные заплатки на заборе.

– Володя, ты не очень-то спеши, – урезонил меня Левон. – А то завтра к вечеру мы уже закончим.

– Тогда будем мазать снаружи, – подмигнул я ему.

– Ты думаешь, нас выпустят наружу?

– Выпустят, – ответил я уверенно. – Мы же удирать не собираемся. Тем более, наши вещи у них.

Моя уверенность зиждилась еще на том, что с начальником у нас  сложился своеобразный контакт на допросе. Когда он попросил меня вынуть все, что у меня в рюкзаке, я исполнил его просьбу. И тут он произнес такую фразу:

– Ты как-то очень хорошо положил буханку хлеба на стол.

– Как это? – не понял я.

– Очень бережно и уважительно. Это характеризует человека.

А потом он принялся читать мой дневник, предварительно спросив разрешения. И я понял, что начальник человек воспитанный и деликатный, а такие люди умеют доверять.

Через день мы, прозванные в камере «штукатурщиками», уже работали с наружной стороны стены. И это было замечательно. С одной стороны, появились зрители, а это всегда невольно вдохновляет. С другой, нашлись просители песка, цемента и извести. При этом считали нужным обязательно отблагодарить рублем. А когда ты можешь свой рабочий перекур  скрасить не только хорошей папиросой, но и порцией  мороженого или бутылкой лимонада, то жизнь действительно кажется замечательной.

Предпоследний день и вовсе был сюрпризным. Начальник разрешил нам после обеда отлучиться в порт, чтобы мы могли полюбоваться Цемесской бухтой. Так что впоследствии я всегда мог сказать, что я был в Новороссийске, был на Малой земле.

Наше с Левоном десятидневное заточение в спецприемнике кончилось. С утра последовала команда «на выход с вещами», но прежде, чем выдать нам вещмешок  и спортивную сумку, велели подписать бумагу с обязательством в течение 24 часов покинуть город Новороссийск. При этом  любезного мне начальника не было, и моя просьба выдать справку, что я хоть и без документов, но проверен чин по чину, была отбита железной логикой:

– Где вас задержали? В Геленджике? Вот туда и обращайтесь за справкой.

 И вот мы снова стоим на знакомой автобусной остановке у развилки, откуда начинается горная дорога на Геленджик. При этом положение наше хуже, чем в прошлый раз: в кармане всего два рубля с копейками. Долго описывать,  как мы порознь  добирались до курортного городка, словом,  разница во времени прибытия между мной и Левоном  составила шесть часов. Первым отправился Левон. Когда я, наконец, явился в отдел милиции, мне сказали – да, твой дружок был здесь, ждал  тебя, а потом отправился на автостанцию. Я кинулся туда, но его там не было. Тогда я пошел на нашу аллею, к спальным скамейкам, пробыл там до утра, но Левон так и не явился. Что ж, когда-нибудь мы бы все равно расстались, но меня тогда мучила мысль, что он мог подумать, что я его обманул, что просто не приехал в Геленджик. Может быть, случайно, Лева, ты прочитаешь эту книгу и простишь меня за то давнее опоздание.

Утром я снова потащился в отдел милиции. К этому времени в моем мозгу уже родился план – куда ехать и как. Но мне нужна была справка, где черным по белому было бы написано, что моя личность проверена органами милиции, чтобы ни один бдительный постовой не заподозрил во мне японского шпиона.

Справку мне не дали, зато подсунули такую же бумагу, как и в Новороссийске, только с обязательством покинуть город Геленджик в течение двенадцати часов. Я отказался.  Бояться мне было нечего, что мне могли сделать. Оштрафовать? У меня не было денег. Посадить на десять суток? Я уже их отсидел. Завести на меня уголовное дело? Но я никого не убил, не ограбил, не обманул.

– Ладно, – сказал дежурный офицер. – Приедет начальник и разберется. Иди отсюда.

Он думал, что  я сам уйду из города. Как бы не так. Настреляв окурки, я снова вернулся к отделению  милиции, чтобы устроить сидячую демонстрацию. Устроился на другой стороне улицы, прямо напротив окна начальника. Для пущей важности достал дневник и стал перечитывать свои записи.

Оказывается, сидячая забастовка очень трудная вещь. Через час от жесткого асфальта задница очугунела, как после хорошей порки ремнем. Но я мужественно терпел, поскольку заметил, как во двор заехал «газик», потом открылось окно,  и в проеме показался офицер, который внимательно  разглядывал меня. Начальство приехало, начальство решит.

И решение последовало. Ворота открылись и выпустили урчащий милицейский мотоцикл с коляской, которым  управлял пожилой старшина. Он  сделал лихой разворот и подлетел ко мне.

– Садись, сынок.

Сказано было добродушным тоном, соответствующим обращению отца к своему любимому отпрыску.

– Спасибо, отец, я лучше посижу,  – ответил я ему в тон и демонстративно повернул голову в сторону.

– Я дважды повторять не буду, сынок.

Старшина слез с мотоцикла и двинулся ко мне. Я хотел вскочить, но ноги так затеклись, что чуть не упал. Хорошо, что железные руки тут же меня подхватили и поволокли к железному коню. Вслед за мной в коляску был брошен вещмешок. Мотор взревел, и мы помчались наверх к горной дороге. Возле злосчастного памятника Таманской армии старшина высадил меня. Порылся в кармане брюк и достал железный рубль.

– Держи и счастливого тебе пути, сынок.

С этим рублем мне предстояло добраться до Ростова-папы.

Еще в спецприемнике, наслушавшись  от бродяг об их бесплатных путешествиях по всему Союзу, я уяснил одно, на поезд прорваться больше шансов на небольших станциях. Первую остановку поезд  «Новороссийск – Москва» делал на станции Крымская, и до него было 60 километров. Я много раз за прошедшие полвека рассказывал, как преодолевал это расстояние, каждый раз добавляя художественные подробности. И почему-то выходило, что я шел ночью, а днем, якобы, спал. Потому что в темноте  ночевать было страшно. А голод утолял  хлебом и ягодами тутовника.

Что из этого –  правда, а что – вымысел, сам не знаю. Какую-то часть пути действительно прошел пешком, особенно последние километры, которые частил по шпалам, уложенным каким-то умником совершенно не в такт нормальным шагам. Но что особенно запомнились, так  это ягоды тутовника. Уж я-то  их поел в Узбекистане, где на каждом шагу встретишь эти деревья, листья которых идут на корм шелковичным червям. Только у нас, в Средней Азии,  ягоды – белые или красные – по размеру на одну фалангу пальца, а в Краснодарском крае в два раза больше. Я набирал этих двухфаланговых ягод  в котелок, а потом горстями запихивал в рот, и они таяли во рту, вызывая восторг всех моих вкусовых рецепторов. Вот пишу сейчас и глотаю слюнки, так живы в памяти те ощущения.

Название станицы Крымской потом будет много раз встречаться мне в жизни. И каждый раз я, как лягушка-путешественница,  хочу похвастаться – как же, как же был там.  Но  вовремя сдерживался. Да, я там был, только не в станице, а на станции, а если еще точнее, только на вокзале. Вот его я мог бы описать, если бы был обычным пассажиром, который в ожидании поезда ужинает в ресторане, выходит покурить на привокзальную площадь, покупает в ларьке сувениры, разглядывает архитектурные изыски зала и тому подобное. Но мои мысли были заняты одним, как мне сесть на поезд, и потому я не помню  подробностей. Так что и хвастаться было нечем.

Общий план посадки на поезд у меня имелся, но детали пришли на ум, когда провел рекогносцировку перрона. Для осуществления задуманной операции мне мешал рюкзак, и надо было найти пассажира, который согласился бы пронести  его в вагон. Я пошатался по залу ожидания, набитому  будущими моими попутчиками и их провожающими.  Мое внимание привлекла группа парней. Я сел рядом с ними, сразу вычислил отъезжающего, которого все звали Андреем и  который, как  понял, ехал поступать в вуз. Несколько раз наши взгляды встречались и, когда в очередной раз это вызвало взаимные улыбки, я решился.

– Можно обратиться к вам, ребята, с просьбой…

Трудно сохранить достоинство в роли просителя, но сама ситуация подсказывает, как надо держаться. Я выдержал паузу, чтобы подогреть интерес, и продолжил:

– После первого курса  Московского  политеха хотел подзаработать в чайсовхозе. А там нарвался на банду хапуг и еле убежал. Паспорт  и студенческий украли, деньги отобрали, словом, добираюсь до столицы зайцем. Но мне нужна помощь. Нет, нет, помощь не материальная. Мне надо, чтобы ты, Андрей, дай, Бог, тебе удачи на вступительных экзаменах, занес мой багаж в вагон. В нем кроме брюк и пары рубашек ничего нет.

С этими словами я скинул на пол  тощий рюкзак, откуда заранее выбросил все кроме вышеперечисленных вещей. Взоры провожающих обратились к Андрею. Это был  высокий статный парень с волосами цвета спелой пшеницы. Глаза серые добрые, но губы твердо сжатые. Без тени колебания он сказал:

– Хорошо. А если ты не сядешь на поезд, что мне делать с твоим рюкзаком?

– Можешь оставить в поезде, – милостиво разрешил я.

– Ладно, договорились. Мой вагон шестой, купе девятое.

– Спасибо,- поблагодарил я и пошел  к выходу на перрон.

Объявление о прибытии поезда я прослушал в общественном туалете, который находился в конце перрона.  Спешно переоделся в старое трико, сменил туфли на кеды. Высвободившуюся одежду завернул в газету.

Стоянка поезда пять минут. Все это время я по-прежнему торчал в туалете. И вот отправка: вагоны медленно поплыли в мою сторону. Пора!

Я выскочил из туалета и, прижимая к груди газетный сверток,  помчался к ближайшему вагону. Проводница, стоявшая на подножке, с криком «быстрее, быстрей» подхватила меня за руку и помогла влезть в тамбур.  Ей, конечно, не впервой помогать опаздывающим пассажирам, которым вечно надо что-то купить на станции.

– С какого вагона, молодой человек?

– С шестого.

– Идите туда скорей, а то ваши будут волноваться.

– Спасибо, бегу.

Не знаю, волновался ли Андрей, но встретил он меня обрадовано. В купе кроме него никого не было. Он сразу понял, почему я переоделся и одобрительно хмыкнул.  Мы пожали друг другу руки, словно не виделись сто лет. Я назвал свое имя, он – свое. И тут же спросил:

– Есть хочешь?

– Не отказался бы…

С другим парнем я, возможно, не вел бы себя так сдержанно. Но от Андрея исходила такая  интеллигентность, что хотелось тоже быть таким же – вежливым, но дружелюбным, спокойным, но  наблюдательным.

Он достал увесистую корзинку,  открыл крышку и начал доставать различную снедь. Именно  этим словом почему-то хочется назвать весь припас, что оказался на столике. Может еще от того, что в нем не было ничего покупного. Добротный кусок копченого гуся, домашняя колбаса, вяленая рыба, каленые, да-да, именно, каленые  яйца, баночки с маринованными грибами, ватрушки, варенье. И даже бутылка багрово-красной вишневой наливки, которая оказалась удивительно приятной на вкус.

Живи я на западе, то возможно, вином или наливкой запивал бы еду. Но у нас, у советских, по-другому. Мы вино или наливку сначала выпиваем, а потом едой закусываем. Там, на западе стараются не пить на голодный желудок, а мы не видим смысла в возлияниях  после еды. Они желают с кайфом смаковать,  мы хотим много выпить и при этом как можно дольше не пьянеть.  Не уверен, что мы с Андреем тогда обсуждали именно тему культуры пития разных народов, но о чем-то таком умном  толковали наверняка. Оба были молоды, начитаны. Кое-что повидали (это я о себе), да и всегда  хочется произвести впечатление (это я об Андрее) на представителя иного роду-племени. Точно запомнил, что он ехал в Харьков поступать не в вуз, а в военное училище. Что он из семьи  потомственных военных, и я еще задал себе вопрос, а выйдет ли из него хороший офицер?

Вопрос не праздный. Незадолго до своего путешествия я прочитал книжку об адмирале Нельсоне. Оказывается, во времена знаменитого флотоводца будущие офицеры английской армады служили на корабле юнгами с семи лет. Представить это было невозможно, но факт говорил сам за себя – не случайно долгие годы Великобритания была владычицей морей. Следуя этому примеру, надо признать, что  во многих странах  существовали  училища, где детей сызмальства готовили к военной службе. В России это были кадетские и юнкерские корпуса, в СССР – суворовские училища.

Андрей был из пай-мальчиков, это я определил сразу, поскольку еще вчера сам был школьником. Хорошист, скорее, ближе к отличнику, чем к троечнику.  Поведение, наверное,  было всегда примерным. Вот это меня и смущало, об этом мы много спорили: у человека, всегда покорного общепринятым нормам поведения, есть характер, сила воли? Вот из моего московского друга и хулигана Витьки Банникова, я почему-то уверен, вышел бы отличный офицер. Бесстрашный, волевой настоящий командир. А вот из Андрея… Впрочем, зачем мне гадать. Скоро я окажусь в армии и сам увижу – из кого произрастают Нельсоны и Кутузовы.

Наше пиршество вдвоем длилось часа три, пока на какой-то станции в купе не ввалилась целая семья – папа, мама и дочка-подросток. Нам пришлось освобождать столик, куда новенькие тут же принялись вываливать свои припасы. Взаимосвязь между скоростью и выделением желудочного сока замечено давно, так что поезд не успел тронуться,  как новички принялись утолять голод.

Мне надо было куда-то определяться, хотя так не хотелось уходить из купе в неизвестность. Но все мои сомнения разрешила проводница, заглянувшая забрать билеты у новичков. Она, естественно, спросила:

– А вы с какого вагона, молодой человек?

– С плацкартного, – ответил я, улыбаясь.

– С восьмого или девятого? – своим вопросом она подсказала мне,  в какую сторону идти.

– С девятого.

– Уже поздно, мальчики.

Я встал после ухода проводницы.

– Завтра приходи, Володь, – сказал Андрей, подавая мне рюкзак.

– Хорошо, – повеселел я.

В плацкартном вагоне свет был притушен. Я выискал свободное место на верхней полке и проворно взобрался на нее. Снял кеды, носки, которые уже пованивали, и сунул их быстро в рюкзак, который в свою очередь приспособил под голову. Как всегда перед сном полезли в голову разные мысли. Роясь в них, сразу и не заметил,  как заснул. Но ненадолго. Меня разбудила тишина, поскольку  поезд стоял. Но вагон почему-то покачивался. Сначала я подумал, что это мне кажется: даже повернулся  на спину и замер.  Точно, качается. И тут я услышал явное фырканье лошади. Глянул в окно – мама, почему-то рядом с вагоном стояли телеги, лошади. Внутренний голос поспешил меня успокоить – это тебе сниться. Я повернулся к стенке вагона и снова заснул.

Ночное видение оказалось не сном. Планируя сесть на поезд «Новороссийск – Москва» я имел в виду, что он пройдет через Ростов-на-Дону. Там я бы нашел знакомую одноклассницу, затем написал бы домой, чтобы на ее имя выслали деньги. Но, оказалось, существует два маршрута  от «Н» до «М».  Один через желанный Ростов-папу, а другой – через Керчь. Я попал на «другой». Так что, ночью поезд действительно покачивало, рядом и в правду стояли телеги и фыркали лошади. Потому что мы плыли на пароме через Керченский пролив.

 Дальше я рассказывал всем так:

«Меня, конечно, в Керчи замели в поезде и высадили. Что делать? Я снова решил последовать испытанному способу, то есть быстрее убраться из города, в котором, вполне возможно, существовал пограничный режим.  Так что человек, похожий на японца, да к тому же без всяких документов, был бы быстро задержан, и тогда – привет, спецприемник. Словом, снова пришлось  считать шпалы, уложенные, как я уже говорил, совсем не в такт человеческому шагу. Как бы там ни было, через пару дней я оказался на какой-то товарной станции, совершенно обессиленный от голода. И тогда решил – была, не была, постучусь в первый попавший дом. И тут я заметил, как в одном из дворов женщина развешивает белье. Я к ней. Она, конечно, очень удивилась, увидев меня. Я сразу  сказал ей всю правду, и она ни капли не усомнилась. Тут же накормила меня и сказала, что в восемнадцать ноль-ноль придет  муж Алексей и что-нибудь придумает. Я  тогда удивился, что она время обозначила как-то по-военному, но не придал этому особого значения. Оказалось, что  ее муж  служит в железнодорожной охране.  И это обстоятельство послужило на пользу.  Он нашел  товарняк, следующий в сторону Москвы, договорился с коллегами, чтобы они доставили меня до ближайшей от Москвы сортировочной станции.  А оттуда уже я пешком добрался до столицы».

Много раз описывал  этот отрезок пути до Москвы, приукрашивая  всякими деталями. И ни у кого рассказ не вызывал  сомнения. Никто не задался вопросом, как это боец железнодорожной охраны  мог нарушить служебный устав. Потому что русский человек может так поступить, когда хочет помочь. Но, на самом деле ничего такого не было. Я благополучно доехал до Харькова вместе с Андреем, добивая припасы из его корзинки, а когда он сошел, нашел пустое купе возле туалета в другом вагоне. Там я лежал сутки на верхней полке ниже травы и тише воды. И лишь перед самой Москвой  попался.

В столицу поезд должен был прибыть в  в шесть утра. Ночью сквозь сон я слышал, как в купе вселились пассажиры – он и она, которые долго занимались любовными утехами, прежде чем угомонились. Проснулся, когда уже рассвело. Слышны были голоса двух женщин, ведущих о чем-то мирную беседу. Утром, ясное дело,  всегда тянет в одно место, и я, повинуясь позыву мочевого пузыря,  спустился вниз. И тут увидел, что одна из женщин – совсем юная девушка, но в форме  проводницы вагона. Только я шагнул из купе, как она сзади схватила меня:

– Ты кто такой? Где твой билет?

Я сунул ей билет Андрея.

– Это же билет до Харькова, да к тому же от шестого вагона. А ну-ка идем к бригадиру!..

Я не знал, кто такой бригадир, но понятно было, что встреча с ним не сулит ничего хорошо. Но меня так просто не испугаешь.

– Хорошо, идем.

Она удивилась моей покорности, и тут я выпалил в ее большие синие девчоночьи глаза:

 – Только учти, этот билет не мой.

– А чей же?

– Попросил на перроне в Харькове. А так я еду без билета в твоем вагоне с самого Новороссийска.

– Как? – ахнула она.

– А вот так. Идем к бригадиру, там я расскажу как…

 Проводница растерялась. Ей это надо, чтобы бригадир узнал о таком факте? И потому она вывела меня в тамбур.

– Стой здесь. Через полчаса будем в Москве и чтобы пулей выскочил.

– Хорошо, – засмеялся я. – Вот только схожу в туалет.

Когда я снова оказался в тамбуре,  поезд уже всасывался в каменные джунгли.

В трудные моменты голова хорошо соображает. В этом я убедился не раз. И тогда тоже, когда оказался в Москве. Положение было аховое, но ничего, успокаиваю себя, вот разыщу друга Витьку Банникова,  и все будет в порядке. Но тут судьба нанесла снова удар: его семью из тесной коммуналки переселили куда-то, а куда – никто не знал. Я, конечно, порадовался за них. Но, как говорится, есть еще и своя рубашка, которая совсем пропахла потом и прилипла к тощему животу.  Вот тут голова начала лихорадочно соображать. Надо найти его по адресному столу. Но сколько может оказаться в двухмиллионном городе Викторов Банниковых, тем более, если не указать отчества. Сотня, если не больше. Что же делать? И тут пришла мысль – надо, чтобы фамилия или имя было редкое, а в сочетании вообще редчайшее. И я нарыл  в памяти такого человека. Это был одноклассник моего брата, и звали его Эм Феликс. Я точно знал, что он живет в Москве, поскольку Игнат ездил в позапрошлом году поступать в МГУ и останавливался у него.

Через двадцать минут служительница адресного стола – девчушка (везет мне на юных созданий) – выдала мне клочок бумаги с адресом и сказала:

– С вас двадцать копеек.

Денег у меня не было. Последний гривенник я в ожидании результатов поиска как раз потратил на два пирожка с картошкой, масло от которых еще не высохло на губах.

– Девица, голубушка,  Христа ради, извини, нет ни копейки за душой. Но я обязательно возмещу свой долг…

Мало того, что я начал изъясняться какими-то странными словами, но и голос стал елейно-старческим. Девчушка, школьница,  наверное,  подрабатывает на каникулах, изумленно закивала головой:

– Ничего, ничего. Вы знаете, как доехать?

– Буду премного обязан, если вы подскажете…

Очереди не было, и потому она тщательно  расписала мой маршрут. В метро пришлось вспомнить, как мы с Витей Банниковым перепрыгивали через турникеты, в троллейбусе проехался просто зайцем. И, наконец, оказался в искомом доме, перед искомым номером квартиры.   Дверь открыла опять девчушка, но, уже теплее, поскольку мордашка у нее была наша, корейская.

– Здравствуйте! Феликс дома?

– А его нет. Он на целине.

Видно, на моем лице выразилось вся гримаса тех неудач, которые посылала мне судьба в последнее время.

– А вы  откуда?

Вопрос вернул меня к жизни, заставив живописать свои мытарства. Через полчаса я уже лежал в горячей ванной и, отмывая многодневную грязь, предвкушал  вкусный завтрак.

Неля, так звали сестренку целинника Феликса, действительно накормила-напоила меня, дала телефон и адрес моего одноклассника, и снабдила на дорогу тремя рублями.

Одноклассника, к которому я хотел свалиться, как снег на голову,  звали Филей, а какое у него было взрослое имя, даже не знаю. Филипп, наверное, но я не помню, чтобы кто-нибудь обращался к нему так. Его отец в КНДР был министром строительства, так что жили они в шикарном доме, в котором мне довелось побывать один или два раза. Мы не были близкими друзьями, но годы совместной учебы позволяли надеяться на дружескую  встречу. Я, конечно, позвонил ему несколько раз от Нели, но никто не брал трубку. Тем не менее, я почему-то был уверен, что он в Москве и поехал к нему.

Филина квартира находилась в солидном четырнадцатиэтажном жилом  здании, выстроенным по периметру квадрата. Подъезды находились внутри колодца,  куда можно было попасть сквозь две арки, расположенной друг против друга. Поскольку никто не отозвался на звонок,  пристроился в подъезде. Примерно часа через два, когда я в очередной раз вышел на улицу покурить, вдруг показался  молодой человек явно корейской наружности. Филя? Нет. Но молодой человек – вблизи он оказался гораздо старше меня –  не прошел мимо, поздоровался и спросил:

– Филю ждете?

– Да. А он вообще в Москве?

– Вроде да. Я его видел дня три назад.

Его слова меня обнадежили. Но еще несколько часов ожидания, я снова пал духом.  И тут опять появился   сосед Фили.

– Не появлялся? Знаете что, идемте ко мне. Идемте, идемте, ну что вы будете стоять здесь.

И тут я дико застеснялся. Если бы жизнь заставила меня напроситься к нему, я бы набрался наглости. А тут он сам зовет, и мне стало так неловко за свой бродяжий вид. Не знаю, какое впечатление я произвел на его мать и жену, но приняли они меня радушно. И тут оказалось, что они тоже из советских корейцев, работавших в КНДР. Мало того, Евгений учился с моей сестрой Катей в одном классе в пхеньянской русскоязычной школе, которую мы называли сложносокращенным корейским словом «юкодюнг» (средняя школа №6). Тут я, конечно, сразу почувствовал себя свободнее, и скоро  начал – в первый, но не в последний раз – живописать о своем путешествии по Кавказу.

После ужина Евгений позвонил Филе и, надо же,  сразу  дозвонился. А через десять минут мой одноклассник, улыбаясь,  открывал мне дверь.

Мы не виделись  семь лет. За это время Филя превратился в стройного парня, чуть выше среднего роста,  с внимательным взглядом  и спокойными уверенными манерами. Перешел на второй  курс Института нефти и газа. Имеет первый разряд по самбо.   Словом, это был не тот разгильдяй-троечник, каким он запомнился мне по Корее. Видно, несколько лет, проведенные в Ивановском интердетдоме, не прошли бесследно.

Жизнь, конечно, дарит каждому свою судьбу. Одним почему-то сильно везет. Вот взять Филю – в КНДРе  катался как сыр в масле. Опять же – в Союзе каким-то образом попал в элитарный детдом, созданный специально для детей видных деятелей различных прогрессивных партий,  борющихся или боровшихся против загнивающего империализма. Отец его сумел получить в Москве шикарную   квартиру, хотя сам с женой живет в Алма-Ате, где, наверное, тоже имеет жилплощадь. Какие-то такие мысли, несомненно, бродили  в моем мозгу, но в молодые годы материальная обеспеченность  еще и не повод для  зависти.   Да, в детстве я завидовал ему, что у него дома  много книг. Помню, я впервые от него  узнал о  «Три мушкетера», «Всаднике без головы», «Капитане Сорви-голова».   И когда многотысячная московская районная библиотека оказалась в моем распоряжении, я уже знал, что мне хотелось бы прочитать в первую очередь. А в остальном, что ему завидовать? Тому,  что он студент? Да я недавно бросил институт, потому что не хочу окончить абы как. А когда выберу свою дорогу, то обязательно снова поступлю. А какой из Фили выйдет нефтяник или газовик – это еще надо посмотреть.

Тогда в школе мы как-то не примерялись друг к другу. Прошло всего семь лет и уже хочется сравнить  – кто, как, чего. А что будет через десять, двадцать, тридцать лет? Да то же самое – сравнение. И хорошо, если завидовать будем больше  самому себе – тому молодому «я», который мог  и хотел многого  добиться. Не смог, значит, сам виноват и  любая жалость просто унизительна.

Утром, за завтраком, Филя сказал:

– Сейчас будут приходить сюда парни и девушки. Мне надо, чтобы ты помог  мне. Согласен?

– Да, конечно. А что надо делать?

– Будешь встречать гостей. Тех, кто значится в этом списке, проведешь в зал. Кого нет в списке, тех  на кухню. Когда из моей комнаты выйдут, ты заводишь одного из кухни. Через пять минут заглядываешь  ко мне, и скажу, кого позвать из зала.  Понятно?

– Да вроде ничего сложного, – пожал я плечами. – Кто-то что-то продает что ли?

– Вроде того, –  улыбнулся загадочно Филя. – Потом узнаешь.

Первый звонок прозвучал ровно в полдесятого. В дверях стоял парень в стильной курточке, старше меня года на три.

– Привет!  Филя дома?  – спросил он.

– Да, проходите. Володя, – представился я, чтобы узнать его имя.

– Вячеслав, – его рукопожатие было крепким и энергичным.

В списке он значился. В гостиной он сразу выбрал себе место напротив телевизора и попросил его включить. Судя по всему, он бывал здесь.

Потом пришли два парня, которые на вопрос – откуда? – ответили странно:

– Из колхоза Свердлова.

Они в списке не значились, и я, согласно инструкции, отвел  их на кухню. Заглянул к Филе.

– Кто пришел?

– Некий Вячеслав, и двое с колхоза.

– Одного колхозника давай сюда.

Потом народ пошел косяком. «Гостиные» и «кухонные»  попарно призывались к Филе и уходили уже вместе. И что я успел заметить, что большинство гостиных гостей были: во-первых – старше, во-вторых – вроде как пообтершиеся в столице, а в-третьих – переговаривались между собой на хорошем корейском языке.  Все это продолжалось  до  двух часов.  Я насчитал  двенадцать пар.

Что же все это значит? Этот вопрос то и дело приходил в голову, как вдруг вспышкой молнии блеснула догадка.  Гомосексуализм! Филя занимается тем, что сводит педерастов  друг с другом. Меня аж передернуло от омерзения.

Мое тогдашнее знание  о мужеложстве   представляло собой смесь разных рассказов и фактов, подаваемых, как правило, с глубочайшим презрением. То есть людьми, самим не испытавшим этого. Но и о нормальной половой связи я тоже знал мало: например до двенадцати лет, то есть до того, как приехать в Советский Союз, я полагал, что дети появляются на свет из пупка. Иначе, зачем человеку пупок? – спорил я с теми пацанами, которые придерживались другого мнения.

Я до сих пор не понимаю, как в самом передовом социалистическом государстве, утверждавшем, что семья – это ячейка общества, такое важнейшее воспитание, как половое, было пущено на самотек.

Словом, тогда у Фили я был в шоке. И, видно, это было написано у меня на лице, потому что, когда все разошлись,  товарищ спросил:

– Ты что в не настроении?

– Да нет, все нормально. Просто устал немного.

– А-а, давай, пообедаем.

Он сделал яичницу, я нарезал хлеб, колбасу, сыр.

– Ты как учился в школе? – спросил он, когда мы, покончив с обедом, закурили.

– Неважно. Тройки, четверки.

– А как поступил в институт? Первый экзамен была математика?

– Да. Математика письменная.

– И что получил?

– Четверку.

– Иди ты! Молодец. Подожди, я сейчас…

Он сходил к себе в комнату и принес  книгу с самодельным переплетом, ученическую тетрадь и карандаш.

– Реши вот это уравнение, вот эту задачу  и докажи вот это тождество.

– Зачем это, Филя.

– Хочу проверить твои математические способности.

За полчаса я справился с заданием.

– Вижу, математику ты хаваешь, – похвалил он меня. – Пойдешь сдавать экзамен за колхозника.

– Как это? – удивился я, а самого тут же озарила догадка. Так вот для чего  было парование до обеда.

– Ребята приезжают из колхозов, дуб-дубарем. Учителя  толком не учат, осенью по три месяца на хлопке, откуда знания. Вот мы и помогаем им. Это же наши корейцы. Ну, не бесплатно, конечно. Здесь у меня вроде как штаб. Свожу  пацанов.  Кто один экзамен сдает, кто – два, кто – все. Ты как хотел бы?

– Да я, Филя, как-то не думал об этом. А вдруг поймают?

– Ты сразу стал различать русские лица? То-то, и для них наши рожи,  как одно лицо. Как у негров. Так что, пока еще никого не ловили.

– А в какие вузы?

– Ну, в МВТУ, физтех  мы, конечно, не лезем. Поступить-то можно, но как этот колхозник потом будет учиться? Поэтому рекомендуем вузы средненькие. МЭУ, строительный, политех и пед.

– А эти ребята из списка, они откуда?

– Это сахалинские ребята. Они все время так делали, и нас научили. Очень деловые.

– И как платят? Наверное, есть какая-то такса?

– Конечно. Пятерка – полтинник, четверка – тридцатка, тройка – десятка.

– А если два?

– Два фингала под глаз, – засмеялся Филя. – Но прокола пока не было.  Значит, берешься за дело?

– Только по математике, – я подумал, что смогу заработать денег на дорогу в Ташкент. Этическая сторона как-то стыдливо отошла в сторону.

– Да, конечно. У нас тут специализация. Так что с сегодняшнего дня будешь заниматься по этому учебнику. Здесь собраны многие экзаменационные задачи и их решения. Завтра подберу тебе пару.

Учебник оказался уникальным. Там даже были вопросы на сообразительность, которые задавали на вступительных    экзаменах в МГУ. Например: «Вы стоите на крыше нашего здания. В руках у вас тахометр и секундомер. Определите высоту здания?».  Сам я не решил, но  посмотрел ответ. Оказывается, надо бросить тахометр и засечь время падения. А потому уже по формуле – высота равна ускорению свободного падения тела,  умноженного на время и «пи». Хитроумно, ничего не скажешь.

Моим первым подопечным оказался  уроженец колхоза «Большевик» с библейским именем Моисей. Он собрался поступать  в картографический институт, про который я раньше и не слышал.

– Ты действительно хочешь стать картографом? – спросил я его.

Он  с удивлением посмотрел на меня:

– Не знаю. Я просто хочу поступить. А туда, говорят, конкурс небольшой.

Мы вместе съездили в институт, сдали документы. Договорились встретиться в день экзамена: Моисей сказал, что придет поболеть.

Всего у меня оказалось четыре заказа. Вузы все были экзотические, от метеорологического до архивного. И все время  мне хотелось одернуть ребят, сказать, одумайтесь, как вы можете обучаться профессии, о котором не имеете никакого представления. Как будете учиться, а потом всю жизнь делать то, к чему не испытываете тяги?

Но я им ничего не сказал. Было бы смешно самому  отбить поднесенный к моему рту кусок хлеба с маслом.

Первый экзамен я сдал на удивление легко и получил «пять», потом два экзамена сдал на «четыре» и последняя работа была оценена на «тройку».  Все эти дни мы с Филей, кроме выходов на «работу»,  сидели дома и  усердно занимались. В перерывах играли в шахматы, смотрели телевизор, само собой утоляли голод. Филя оказался человеком, умеренным в еде и питье, но игры его увлекали – будь-то шахматы или карты. И часто выигрывал.  Вечера с нами коротал  выходец из колхоза Свердлова, ставший студентом, тоже пройдя через эту квартиру-контору. С тех пор он – друг и помощник Фили. Звали его корейским именем Догман. В карты и шахматы он не любил играть, книги не читал, в «работе» не был задействован. Но был незаменим, поскольку взял на себя обязанности убирать и готовить.

Как-то я сказал ему, что мой брат женился на женщине из его колхоза.  И назвал ее имя.

– Как же, конечно, знаю. Кстати, ее  сестренка  сейчас в Москве, тоже куда-то поступает.

– Венера? А ты не знаешь, где она остановилась?

– У брата. Сейчас найду ее адрес, – он полистал записную книжку. – Вот, ул. Первомайская, дом 164, ком. 19. Отсюда можно доехать на  двадцать восьмом трамвае.

После очередного экзамена я решил съездить к Венере. Все-таки она недавно приехала из Ташкента и знает, как там поживают  моя мать и  братья.  Указанное здание, скорее всего, являлось общежитием: длинный коридор с множеством дверей. Нашел нужный номер, постучался  и услышал знакомый голос: «Войдите». Две девушки сидели за столом, и при тусклом свете я  не сразу узнал, которая из них Венера. Она, конечно, обомлела, увидев меня.

– Ты, как сюда попал?

– А спросил у первого встречного москвича, где это обитает красавица Венера. Он мне и ответил.

– Все шутишь. В шутку сбежал из дома, в шутку заставил всех переволноваться. Запрос приходил из новороссийской  милиции.  А ты оказывается в Москве. И давно сюда приехал?

– Неделю назад.

– Откуда? Только не ври.

С какой стати мне врать. Но само предупреждение говорило об ее серьезном отношении к несерьезному человеку.

– Был на Кавказе. Документы потерял, сидел в спецприемнике. В общем, нахлебался всяких приключений, – сказал я, ища сочувствия.

– Сам виноват, – резанула она. – Тебя кто просил институт бросить? Люди маются не могут поступить, а ты… У сестры  деньги попросил на туфли, а сам обманул ее.

О, черт, я действительно у Венериной  сестры занимал деньги.  Но ведь это было   до побега, когда я и сам не знал, что так все случится. Меня задела не правда, а то, что Венера колола меня при постороннем. Это делало невозможным какие-то расспросы типа, а как у нее дела, куда поступает и тому подобное. Тем более, она, не обращая на меня внимания, собирала в большую миску какие-то продукты – мясо, картошку, лук.

– Ты мне поможешь, Тань? – спросила она подругу и, выходя из комнаты, заявила: – А ты посиди один.

Я не такой человек, чтобы сидеть один и терзаться виной. Ноги меня сами понесли вон из общежития. К остановке подскочил одновременно с трамваем, который мигом укатил меня от недоброжелательной свояченицы брата.

Второго  сентября, через сто шесть дней путешествий, я вернулся домой, где меня ждала уже повестка из военкомата.

Материнские руки. Науку грызем, лук сосаем. Страсти по Венере.

Мать моя – женщина крепкая, родила двенадцать детей. Хотя пятеро скончались в детстве, семерых подняла на ноги, а это, согласитесь,  в крестьянской семье не так просто. Никогда не видел ее праздносидящей. Или шьет что-нибудь, или варит еду, или убирается.  Рассказывала, смеясь, что был такой период жизни, когда она  жила вместе со своими  родителями и родителями мужа. А корейский уклад жизни тогда был таков, что каждому старику и старухе подавали еду отдельно – на маленьком низеньком столике. Представляете, три раза в день  надо заносить четыре отдельно накрытых столика. Да и самим тоже надо питаться. С ума сойти!

Она не обучалась  грамоте, знала всего  десяток слов на русском языке. С таким скудным лексическим запасом она дважды совершала вояж по транссибирской магистрали из Кореи в Узбекистан.  Все детство и отрочество я, и, наверное, все мои шесть братьев и сестер, проходили в одежде, которую сшила  она. И если мои руки умеют что-то делать, то это от матери. Помню, в классе пятом учитель рассказал нам, как делаются карнавальные маски. Лепится из глины форма, обклеивается несколькими слоями бумаги, сушится, а потом раскрашивается. И я решил сделать сам маску для новогоднего праздника.  Из множества животных выбрал  свинью: почему-то ее рыло показалось мне более знакомым и потому и простеньким.   Стал лепить – не получилось. Смял и заново. Снова не получилось. Главное, свиной пятак торчит перед глазами, а не вылепляется. Тут пришла мать с базара. Понаблюдала, как я пыхчу, и спрашивает:

– Что делаешь, сынок?

– Да вот свиное рыло леплю.

– Дай-ка я попробую…

Даже не примериваясь, она начала мять и хлопать по глине ладонями. Шлеп, шлеп – обрисовался общий контур. Шлеп, шлеп – высунулся пятачок. Шлеп, шлеп – обозначились скулы. То, что я безуспешно пытался сделать два часа, она вылепила за десять минут. Именно тогда я  уверовал, что моя мама может все.

Есть несколько советов от матери, которым  следую всю жизнь. Скажем, «никогда с ходу не бросайся в воду – сначала смочи грудь, ноги».    Или – «старайся не курить до завтрака». Этот совет, правда,  мне теперь не нужен: следование ему помогло мне бросить  вредную привычку.   Случилось это много лет спустя после кончины матери, но я верю, что она и оттуда хранит и бережет меня.

Те родительские нежности, что бытовали в русских семьях, у нас не было и в помине. Не помню, чтобы мать целовала меня или обнимала, говорила  разные ласковые слова. Может, она это делала, когда я был совсем маленьким. Сказки, правда, рассказывала на сон, легонько похлопывая при этом по спине, от чего  сладко засыпалось. Наказывала? Да, не без этого. Ручкой веника по попе, но не очень больно.

Когда я с Василием уезжал на великие стройки, она только сказала – не рановато ли покидаешь родной дом, сынок. Конечно, радовалась и гордилась, что поступил в институт. Мой побег из дому и возвращение  она восприняла спокойно. Лишь спросила – не болел ли я? И ей в голову не пришло бы пытаться  освободить меня от армии. Надо, значит, надо.

Повестка из военкомата еще не означает, что тебя тут же забреют в армию. Надо сначала  пройти медкомиссию, разные собеседования. А потом будет период «маринации» –  «скорее всего, в октябре», «наверное, в начале  ноября», «на следующей неделе». Брат Павел, неделю не разговаривавший  со мной из-за  моего «безалаберного» поступка, как-то сказал:

– Чем сидеть дома, съезди к старику и  поработай на уборке лука.

Под «стариком» он подразумевал своего тестя, который много лет занимался сезонным луководством. Как говорили тогда, коверкая русский язык, «лука сосал».  На этот раз он арендовал поле, в километрах тридцати от Ташкента.  На другой день я отправился туда.   Во-первых, было интересно узнать, как убирают лук, во-вторых, там уже работала Венера и поэтому, что скрывать, меня сразу потянуло туда.

Отец с дочерью вместе с несколькими местными женщинами и детьми трудились на поле. Отец Венеры – высокий неразговорчивый старик лет шестидесяти, скупо улыбнулся мне и снова включился  в работу. Зато Венера не могла скрыть удивления  и явного желания что-то мне высказать. Еле сдерживаясь, показала мне свой балаган, где я мог переодеться в рабочую одежду. Через десять минут я уже  активно включился в луковую страду.

Работа была простая. Отрезать у выдернутого загодя лука подсохшие корешки и ботву, и чистыми янтарными головками затаривать мешки.   Одни резали, другие тарили. Отец Венеры длинной и толстой иглой зашивал мешки суровой нитью.

Пообедали рисовой кашей и баклажанами, жаренными с острым зеленым перцем. Старик плохо знал русский язык, а Венера не была расположена к дружеской болтовне. Поэтому я сразу вернулся на поле. Однообразная работа хороша тем, что не требует большого ума:  руки делают одно, а мозг занят другим.

Уже в описываемый период среди корейцев все шире разворачивалось  движение «гобонди». «Гобонди» – это выращивание риса, лука и других сельхозкультур на основе арендного подряда. Иными словами, сезонщина. Каждой весной «гобондяшники»  заключали договор с каким-нибудь хозяйством Узбекистана или за его пределами, получали землю, обрабатывали, сажали, убирали, сдавали план, а остальное – на заготовительный пункт или на продажу. Зарабатывали хорошо. Бывало,  за сезон  выручали столько, что могли купить  машину или  частный  дом, а то сразу все вместе.  На «гобонди» уезжали не только деревенские: все, кто не нашел в городе призвания, не сделал карьеру, не состоялся как истинный ученый, жаждал  больших денег, решался испытать  себя на арендном поле. Кому-то везло, кому – нет. Многое зависело от бригадира – от выбора хозяйства и устройств балаганов  до покупки семян и реализации урожая. В «гобонди» шли корейцы среднего поколения, среди молодежи пока  еще царил вузовский «бум». Но пройдет чуть больше  десяти лет, и сотни выпускников, разочаровавшихся  в своих абы да кабы выбранных профессиях,  пополнят ряды арендаторов. Вот тогда начнется настоящий луковый «бум».

В то время я, конечно, не знал всей подоплеки этого движения. Но относился к нему неодобрительно, потому что с детства нам привили отвращение к частнособственническому инстинкту. Пусть мало, но зато  общее, пусть бедно, но зато – как все.

 Вечером мы с Венерой при свете керосинки вместе готовили ужин. Я чистил лук, картошку, чеснок. Она что-то варила, жарила. Старик дремал в комнате.

Усталость смирила ее очевидное желание – яростно высказать свое мнение по поводу моего внезапного исчезновения в Москве. Она только с упреком спросила:

– Ты зачем убежал  тогда? Я, как дура, пожарила  картошку с мясом, захожу, а тебя  и в помине нет.

– А ты мне сказала, что ужин готовишь? Набросилась как Ленин на врага революции…

– Сам не мог догадаться? Ну, ладно. С институтом как?

– Отчислили. В армию пойду?

– Когда?

– Не знаю. Сказали в конце октября в начале ноября.

– Может, армия тебя человеком сделает, – при этом она по-старушечьи вздохнула.

После таких слов  пропало всякое желание с ней разговаривать.   После ужина сразу лег спать.

Девичье сердце отходчиво. Тем более, когда стараются его завоевать. Днем я старался руками за двоих, вечером – языком за троих. Все, что не мог высказать девушкам еще год назад из-за языковой скованности, сейчас выливалось из меня хорошим русским слогом, напитанным поговорками и цитатами, стихами и собственными наблюдениями. И был страшно удовлетворен, когда Венера после моего очередного пассажа заметила: «А ты оказывается совсем не такой, каким я представляла».

А дальше случилось вот что. После благополучного завершения луковой страды я вернулся к брату – ждать призыва в армию, а Венера поехала домой – в колхоз. Но через неделю  приехала к нам. Брат, после ВПШ преподававший в ТАШГу,  был со студентами на хлопке, жена его работала врачом и  через двое суток на третий  дежурила по ночам. И мы с Венерой были предоставлены  сами себе.

Сначала целовались без устали. Потом  ночью я пришел к ней. Много усилий стоило снять  с нее лифчик, трусики. Но она отчаянно сопротивлялась. Скрещивала ноги и яростно шептала – нельзя, нельзя. Ее страх перед потерей невинности до замужества  подкреплялось  убеждением, что  мы вроде как родственники, и ЭТО чуть ли не равносильно кровосмесительству. И так было не одну ночь. Мы так и не смогли перейти черту. Корейские девушки 60-х еще умели блюсти невинность.

Странно, что вот это неслучившееся запомнилось ярче и сладостнее, чем много раз случавшееся потом. И, наверное, поэтому  нет во мне сожаления, а только одна благодарность.

Девятого ноября поезд увозил меня в Белоруссию. Туда, где  еще четверть века назад гремели бои, и земля стонала под разрывами снарядов и бомб. Туда, где мне предстояло отдать Родине свой   воинский долг.

Армейские были и небылицы. Чем торопил службу. Мой лучший экспромт. Первый весенний дембиль.   

Про армию я рассказывал много и охотно. Естественно, мои воспоминания отличались по тематике, интонации и юмору в зависимости от того, кому я рассказываю – прекрасному полу, таким же, как я «дембелям» или салагам. Одна женщина мне как-то сказала – странно, многие  проклинают армию, а ты хвалишь. Я задумался – неужели в армии было так хорошо, как я рассказываю?  Нет, служба есть служба, а она не всегда в радость. Но и в тягость она не была. Поставим вопрос по-другому – дала ли мне пользу армия? Несомненно. И в этом смысле – армейская служба есть хорошо.  Рассказывать все подробно слишком длинно и скучно, поэтому лучше выберу те эпизоды, которые ярко запечатлелись в памяти, и о которых не раз рассказывал. Постараюсь особенно не приукрашивать.

Начну с того, что нас, призывников, уже на Ташкентском областном  сборном пункте  разбили на группы, которыми сразу стали командовать прибывшие с БВО (Белорусский военный округ) офицеры и сержанты. Среди  них неожиданно оказался кореец с тремя красными полосками на погонах. Он сразу выделил меня, поселив в свое купе, где обитал еще один сержант. Я, конечно, выполнял разные мелкие обязанности денщика, за что они охотно делились опытом службы. Из многих советов соплеменника я запомнил два, потому что они действительно пригодились мне в дальнейшем. Первое – держись всегда с достоинством. То есть не скули, не проси, не унижайся. Второе –  стой на своем до конца. Что это такое сразу поясню на примере. Уже в карантине я пробежал мимо какого-то сержанта и не отдал честь. Он вернул меня, отчитал, а потом  приказал десять раз пройти мимо сосны строевым шагом со вскинутой к ушанке ладонью. Это показалось мне таким унижением, что я отказался подчиниться. Новоявленный командир стал напирать, грозить гауптвахтой, дисбатом, но я стоял на своем.

– Что же мне с тобой делать? – задумчиво покачал головой сержант.

– А разрешите мне десять раз отдать  честь вам? – спросил я.

Его лицо прояснилось, он оглянулся и согласился:

– Ладно, давай.

Я прошел мимо него, печатая шаг,  и вскинув ладонь. Затем развернулся и пошел назад. Снова отдал честь. Хотел еще раз  повторить, но сержант буркнул – хватит. Дело в том, что он на мое приветствие тоже должен по уставу вытянуться в струнку и ответить тем же движением руки.  Видать, надоело. Или не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он тянется перед салагой.

Когда эшелон с призывниками прибыл в знаменитый партизанский город Борисов, весь состав выстроили на перроне в две шеренги. И тут же перед нами забегали  офицеры  с призывами:

– Художники, музыканты, фотографы, чертежники, артисты  поднимите руки.

Я неплохо рисовал, за год учебы  на стройфаке прилично овладел черчением, но желания поднять руку не было.  Потому что хотел овладеть настоящей воинской специальностью, а не протирать штаны писарем. Что ж, чего хотел, то и получил: воинская часть, куда я попал, оказалась понтонно-мостостроительным батальоном.

Кто служил, тот знает, что такое «карантин». На официальном языке это означает курс молодого бойца. Какое-то время новобранцев  муштруют отдельно, потом они принимают присягу, и их вливают в общий строй. Естественно, муштруют, будь здоров. Для этого отбирают самых злющих сержантов, которым доставляет удовольствие заставлять делать одно и то же по многу раз. Например, команду «отбой» и «подъем». Прежде чем отойти ко сну, надо пять-шесть раз раздеваться и ложиться за 45 секунд, а потом одеваться  и вставать в строй за минуту. Даже если все успевали нырнуть в койку вовремя, находились  причины – у кого-то форма не так уложена на табуретке, сапоги поставлены неровно  и тому подобное.   И снова следует команда «подъем». Главная цель карантина – быстрее приобщить «салагу» к службе, а для этого надо вышибить гражданский дух. То есть заставить  быстро и беспрекословно  выполнять команды.

Не все охотно рассказывают о дедовщине. Кому приятно вспоминать унижения, которым его подвергали? Поэтому я  имел смутные представления о взаимоотношениях между старослужащими и новобранцами.  Незадолго до армии довелось читать, какую-то книгу  о японской армии, где эти взаимоотношения были представлены прямо-таки в изуверском виде. Запомнилось, как один «старик» заставлял  «салагу» вылизывать пол в казарме и избивал до тех пор, пока тот не подчинился.  Но такое может  быть только в капиталистической армии, в нашей армии – никогда.

Вливание из карантина в состав части происходило почему-то вечером, после ужина. Всех новобранцев поделили на три группы по числу рот. В новой казарме показали наши койки – все они оказались на втором ярусе. Старослужащие, особенно, те, кто призвался на год раньше нас, с любопытством оглядывали нас,  мы же  невольно  жались к своим,  словно домашние животные, попавшие к диким.

После команды «отбой» никто из «стариков» не затопал сапогами, не рвал с себя второпях гимнастерку. А лежа в постели,  они еще переговаривались  между собой. После «карантина»  это казалось роскошью.

Утром все молодые бойцы обнаружили, что  их новые шапки заменены старыми. Многим такую же  операцию проделали с сапогами. На утреннем осмотре  проделки «стариков» были видны невооруженным глазом, поскольку истрепанные ушанки  резко контрастировали с новехонькими гимнастерками из  «хебе».

А потом был завтрак. Оказалось, что все новобранцы по трое-четверо разбросаны по разным десятиместным столам.  И были тут же обделены при дележе сливочного масла и каши. Нам достались самые худые ломти белого хлеба и тонюсенькие  кусочки рафинада. И все это пододвигалось  нам, как  милость, ибо сопровождалось  словами – ешь, салага.

Понятно, что на новобранцах ездили, кому не лень. При этом сержанты как бы стояли в стороне, в упор не замечая явных неуставных отношений. Все бы ничего, если бы не достоинство. Оно страдало от унижения, которым подвергался каждый новобранец при общении со старослужащим. Естественно, я задавался вопросом, как такое возможно в Советской Армии?  И невольно пришла мысль, что начальство, наверное, ничего об этом не знает, что его надо известить. И я решил написать письмо командиру части.

Задуманное начал осуществлять в карауле, во время бодрствующей смены. В душе понимал, что я совершаю поступок, который будет  воспринят, как акт доносительства, но для меня  романтическая вера в армию была дороже.

В самый разгар яростного письменного разоблачения  «дедовщины», я поймал на себе взгляд начальника караула – старшего сержанта Ковальчука. Он был одним из тех людей, к которым  сразу проникаешься симпатией и доверим. Как-то чувствуешь в них родственную  душу. Поэтому, когда Ковальчук спросил – письмо на родину пишешь? –  мне сразу захотелось поделиться с ним.

– Нет, не на родину, – ответил я.

Видно, он уловил что-то в моем  тоне.

– А что пишешь?

Не спроси он, может, вся моя служба покатилась бы по-другому. Я протянул ему исписанный листок.  Он прочитал и спросил:

– Ты действительно думаешь, что начальство ничего не знает?

– Да, – с жаром ответил. – Иначе, как  может такое происходить в армии.

– Такое происходило всегда, – грустно заметил он. – Ты вот, наверное,  убежден, что все немецкие солдаты в войну были убийцами и насильниками?  А мне было шесть лет, когда они оккупировали Белоруссию. У нас в доме жил капрал, очень хороший человек. Разве он хотел воевать? Его мобилизовали, дали автомат в руки и погнали вперед. Нас заставят, еще неизвестно,  как поступим. Поэтому, поверь мне, пустое дело ты затеял.  Ничего не исправишь, зато вред себе нанесешь большой. Надо терпеть, все через это проходят. Через год уже будет легче, а там, глядишь, сам старик, будешь новобранцами помыкать.

Я покачал головой. Никогда не унижал, и не буду унижать тех, кто стоит ниже меня.

– Так, порвем эту бумагу, рядовой Ким? – улыбнулся Ковальчук.

– Да. И спасибо вам за совет…

Я, конечно, тогда не знал, что существует прямая связь,  между спецификой части, образовательным уровнем  рядового и сержантского состава и неуставными отношениями. Самая страшная дедовщина царила в стройбате. Наш понтонно-мостостроительный батальон ушел от него недалеко. Да и то сказать, чтобы наводить понтонные или свайные мосты особого образования не требуется. Поэтому в батальоне сплошь и рядом были парни с шести-семиклассным образованием.  А у  необразованного человека, да еще молодого, какая может быть духовная крепость? Его согнуть морально ничего не стоит.

Второй раз судьба вновь протянула мне руку помощи. Это случилось  через семь месяцев службы, когда я уже прошел зимние лагеря, окружные учения, на которых наша часть наводила мост через реку Березину, испытал десятки учебных тревог с марш-бросками до места дисклокации. Так  что кое-что  умел и службу немного понял. И отношение со стороны  старослужащих  стали  действительно терпимыми.  Но замечено, что те, кого сильнее унижали, более злопамятны. Вот и в нашей роте был солдат второго года службы азербайджанец  Гасанов, который все время  пытался достать  молодых. При этом  старался выбрать безответных,  например, русских или узбеков, призванных  в армию из  сельской местности. Но в тот памятный день, на утреннем разводе, перед ним стоял я. И он  стал  носком сапога тыкать  в сгиб моего колена.  Я, естественно, при этом приседал, и это вызывало смех у него и рядом стоящих  дружков его призыва. Один раз, два… Глядя Гасанову в глаза, резко сказал – может, хватит. Он только ухмыльнулся.  И снова повторил свою шутку.  Я был готов к этому, поэтому,  стремительно повернувшись,  врезал ему пощечину. Смачный звук на  замершем плацу тут же вызвал резонанс – к нам кинулся старшина. Что случилось? А ничего, товарищ старшина…

Шагаем к казарме, и Гасанов сзади шипит на меня – ну, кореец, погоди. На площадке перед крыльцом выстроились в две шеренги. Офицеры сразу скрылись за дверью, а старшина, распределив всех и каждого по разным делам,  распустил строй. И Гасанов тут же кинулся ко мне. Но и я не ждал его безучастно. Перед самым столкновением  я сделал  два быстрых шага вперед и выбросил правую руку.  Хороший получался удар, корчагинский. Но торжествовать победу было рано. Кто-то толкнул меня  сзади, другой ударил по голове, и я упал. И тут же  мое инстинктивно съежившееся тело начали охаживать сапогами. Нетрудно было догадаться, что это старались одногодки Гасанова.

Крик старшины остановил наказание строптивого «салаги». Опытным взглядом солдатский «дядька» сразу определил основных героев действа, и через минуту я и Гасанов оказались в  ротной канцелярии.

– Что случилось, рядовой Гасанов? –  спросил капитан Сазонов тоном отца, которого надоедливые дети оторвали от дела. Наш ротный – человек пожилой и сухощавый, лицо которого большей частью выражает смертельную усталость.

– Ничего, товарищ капитан, – скороговоркой ответил представитель солнечного Азербайджана.

– А почему у тебя мор… лицо в крови?

– Упал, товарищ капитан.

– А что с вами случилось, рядовой Ким?

– Ничего не случилось, товарищ капитан. Так подурачились во время перекура.

– Смотрите у меня, – капитан погрозил пальцем. – Идите.

В коридоре Гасанов снова зашипел – ну, кореец, погоди. Но я его не слушал: мне вдруг стало пронзительно ясно, что даже если меня будут избивать до смерти, никто защищать не будет.

По старшинскому наряду я попал в команду, которой было велено снести ветхий сарай. Меня, как «салагу», естественно погнали на крышу отдирать стропила. Орудуя гвоздодером, я явственно представил, как «второгодники» будут издеваться надо мной.  Нет,  я не Плотников, так просто не сдамся.

Плотников Роман был моего призыва. Родом с Алтая и называл себя цыганом. Я цыган толком и  не видел, знал только, что они чернявые. Рома действительно был брюнетом, но был ли он родом из этого бродяжного племени, точно не знаю. У него что-то было с желудком, и ему назначили диету. Представляете, солдат первого года службы, на виду у всех каждый день  ест только белый хлеб, большой кусок масла, тертые супы с тефтелями, парные котлеты и другие с точки зрения солдат деликатесы. К тому же его нельзя ставить на трудоемкие работы, поднимать тяжести свыше пяти килограммов. Что делает умный «салага» в такой ситуации? Правильно, ведет себя ниже травы и тише воды. Плотников же хотел быть на виду, всюду хвалился особым положением и, тем самым, начал вызывать глухую ярость у старослужащих. И они стали его гнобить. Через день в наряд или караул. Особая придирка при утреннем осмотре – подворотничок грязный, бляха не сверкает, сапоги не чищены. Слово, довели парня. Обычно ставили его на охрану склада стройматериалов. Пост этот был ночной и без патронов. Два часа – бдения, два часа – отдыха. И так  четыре раза. Во время отдыха в караулке Плотников украл у Саидова патрон и застрелился. Почему-то перед этим снял шинель. Может, думал, что пуля не пробьет ее?

Среди солдат бытовало мнение, что если самострел произведен в область туловища, то это считается попыткой самоубийства, и бедолагу комиссуют их армии.  Если в руку или ногу, это уже статья за дезертирство путем умышленного членовредительства. Что было на уме у Плотникова, не знаю, но урок наглядный он нам преподал. Но я, как он, стреляться не стану. Если уж доведут, полказармы, весь первый ярус, перестреляю, а потом в себя. Когда в воображении такие  ужасные вещи четко встают перед глазами, впору зажмуриться.

Странно, когда думаешь убить всех оптом, никого не жаль, но только стал думать о каждом в отдельности, понял, что это сделать очень трудно. То один, то второй старослужащий вставал перед глазами, и все они относились ко мне по-человечески. Но, что бы там, ни было, я не застрелюсь, как Плотников.

Мои мрачные человеконенавистнические размышления прервал чей-то громкий вопрос:

– Рядовой Ким здесь?

– Он на крыше. Ким, тебя писарь Афанасьев ищет!

Я глянул вниз.

– Чего надо?

– Рядовой Ким,  срочно в штаб!

Передав приказ, писарь с чувством исполненного долга, стал удаляться. Афанасьев тоже моего призыва, но «деды» его не трогают. Как же, писарь. Завидовал ли я ему? Нет. Чего завидовать канцелярской крысе, которая всю службу проведет  за письменным столом.

Я не знал, зачем меня вызывает начальство, но ничего хорошего не ждал. Возле штаба увидел нескольких своих одногодок,  и какая-то смутная догадка блеснула в голове.

– Велели здесь подождать, – сказал Смирнович, худой и длинный парень-белорус. – Закурить, есть?

Я вытащил пачку «Памира». Пока курили, подошли еще ребята. Всего набралось двенадцать человек, и все, как говорится, нашего призыва. Что от нас хотят?

Наши догадки и предположения разрешил начальник штаба, который подошел к нам с незнакомым офицером и старшиной.

– Вы все переводитесь в другую часть. Вот представители этой части. Сейчас пойдете в столовую пообедаете, потом в казарму. Заберете свои личные вещи, вещмешок,  мундир, шинель, бушлат и в четырнадцать ноль-ноль прибыть сюда. Передвигаться только строем. Старшим назначаю рядового Кима. Рядовой Ким, вы, что не слышите? Что застыли, командуйте.

Я застыл? Да во мне все бушевало от радости. Есть, есть у меня некий чудесный покровитель, который бережет меня!

– Группа в две шеренги становись!

Впервые в жизни дал команду о построении, а вышло так,  будто  приказываю с пеленок.

От Борисова до городского поселка Крупки – три часа езды. Шоссе, а оно, говорят, идет от Бреста до Москвы, было ровным и широким. Мотор  автобуса урчал мощно и весело. По обеим сторонам дороги тянулись леса и поля. О многом думаешь, когда тебе двадцать лет, и машина уносит тебя от беды вдаль, к новому повороту судьбы.

Новая часть располагалась  в буквальном смысле в лесу. На каком-то километре мы свернули с большака, переехали мост и километра через три въехали в ворота КПП. Остановились перед двухэтажным бревенчатым зданием. Нас завели в кабинет начальника штаба, который представился капитаном Сергеевым. Был капитан невысок ростом, чуть полноват, глаза не по-военному приветливые. Он поздравил нас с прибытием в новую часть, и объяснил причину нашего перевода. Оказывается, мы попали  в батальон химической защиты или, как его называют солдаты,  «хим-дым». В части задумали  кое-какое строительство и  понадобились строители.

– Вот, например, вы, рядовой Ким, – посмотрел в список начштаба. – Каменщик четвертого разряда. Будете класть кирпичи. Или…

Моя привычка говорить, а потом думать, дала знать о себе.

– А я в армию призвался не кирпичи класть.

Капитан удивленно посмотрел на меня и развел руками:

– Не хотите, не надо. Никто вас неволить не будет.  Старшина, отведите в казарму пополнение.

До казармы добирались по аллее, обрамленной с двух сторон деревьями.  Лес, самый настоящий лес. В надвигающих сумерках он казался и вовсе дремучим. Метров через шестьсот аллея вывела нас  к трем зданиям похожим на бараки. Два из них  стоят параллельно, это, скорее всего, казармы, а третья, с котельной на торце, поперек им. Явно  кухня-столовая. Посередине – плац, спортплощадка. А вокруг жилого пятачка  опять же вековые сосны и ели.

– Курорт, – сказал Смирнов. – Отдыхал с родителями под Ригой. Такой же лес, воздух…

Этот Смирнов как в воду глядел. Уже потом я узнал, что в годы войны здесь был санаторий  для немецких военных летчиков. Отдыхали и набирались сил после бомбежек и  воздушных боев. Все здания построены немцами и, надо сказать, очень добротно.

Нас завели в казарму. Она отличалась от прежней казармы тем, что была просторнее, выше и светлее. Широкий проход, по обе стороны –  два ряда коек, причем у первого ряда не было второго яруса.

Нас оставили стоять в проходе, и нам ничего не оставалось делать, как смотреть на троих солдат, которые лежали в постели. Один спал, другой читал книгу, а третий тоже разглядывал нас. Был он худощавый, с копной рыжих волос и веселыми шальными глазами. Пока мы мучились в догадках о причинах такого грубого нарушения распорядка дня, этот крайний откинул одеяло и задрал ноги в разные стороны. Кальсоны со штрипками были явно ему маловаты, они сильно натянулись, четко обозначив худые ягодицы. И вот к этой междубугорочной впадине, короче говоря, к заднему проходу,   он поднес зажигалку и щелкнул колесиком. Оранжево-синее пламя пыхнуло вверх,  как из газовой горелки,  заглушив характерный звук пердения. Видать, самого фокусник так обожгло, что он с криком дернулся и  задрыгал ногами.

Это было так смешно, что мы хохотали до слез.  Подошедший старшина, не знаю, заметил он происшедшее или нет, посмотрел  на нас,  затем на шутника и покачал головой. И мне подумалось, что в этой части у меня все будет хорошо.

А потом был ужин. За столом сидели по четыре человека, всем все досталось поровну. А горбушку разыгрывали на пальцах.

Уже после отбоя, лежа в теплой казарме на свежих простынях, я подумал, если бы еще не было «дедовщины».

Так оно и оказалось. Нет, распорядок дня мало изменился, а в наряд ходили даже чаще, чем в понтонно-мостостроительном батальоне. И сержанты также кричали, но в этих криках не было злости и сладости повелевания. Я назвал бы их скорее криками бодрости и поддержки. А как же с дедовщиной? Была, не скрою, но совсем другая. И остановлюсь на ней подробней.

На другой день  новичков собрали в ленинской комнате. Мы заняли один ряд, а другой заполнили солдаты третьего года службы. Разница между нами сразу бросалась в глаза. Тем более, что среди «стариков»  были натуральные мужики, лет под тридцать. Это были те, не достигшие 28 лет, кому отменили брони и отсрочки, когда в 64-м вышел знаменитый указ не брать в армию студентов-очников.

Встречей «стариков» и «салаг» дирижировал  ефрейтор Степанов – высокий широкоплечий дядька с лицом, жестко иссеченным жизненными ветрами. Он заставил каждого из нас представиться, а потом сказал:

– Когда мы прошли «карантин» и влились в роту, с нами также встретились старослужащие и поговорили. Не знаю, кем заведена была эта традиция, но традиция хорошая. Тем, что сразу определяет взаимоотношение между солдатами разного года призыва. Никакой такой жестокой «дедовщины» с нашей стороны не будет, но мы хотим одного, чтобы вы  служили исправно и не борзели. Вы уже, наверное, поняли, что в армии за проступок одного отвечают все. Бывает нарушения случайные, в силу каких-то обстоятельств, это можно понять и простить. Но если кто-то из вас будет сознательно нарушать порядок и дисциплину, ему придется иметь дело с нами. Потому что мы хотим спокойно дослужить оставшиеся полгода. Вам понятны мои слова?

Еще бы не понять такие разумные слова!

Понятно  также желание «стариков» спокойно отслужить оставшийся срок. Тем более, что они пользовались всяческими привилегиями: их никогда не привлекали на уборку помещений,  не посылали за едой, будучи в карауле, в кухонный наряд назначали только старшим, не заставляли делать утреннюю зарядку и вообще старались не тревожить  всякими мало приятными занятиями. У них были своеобразные отношения с офицерами, особенно, с командирами взводов, которые были младше многих своих подчиненных. Рассказывали, что «стариков»  под честное слово отпускали даже в «самоволку», и они всегда возвращались вовремя. И действительно, до самой глубокой осени в батальоне не было ни одного ЧП, связанного с нарушением дисциплины.

Как оказывается мало надо, чтобы служба была нормальной. Чтобы все относились друг к другу по-человечески. Старались понять и помочь, выражали сочувствие и благодарили за сочувствие. Словом, уважали тебя, и ты уважал их.

И тут самое время сказать, что основная солдатская и сержантская масса химбата имела десятиклассное образование, что существенно отражалось в лексических и тематических оттенках разговоров. Сама специальность требовала теоретических знаний, и мы часами сидели в учебных классах. Наш батальон был призван спасать людей и обеззараживать технику от радиации после ядерного удара, отравления газами или ядовитыми веществами,  проводить дезинфекцию после применения противником бактериологического оружия.

Но было удивительно, что для борьбы с самыми современными средствами массового  уничтожения  людей у нас была самая несовременная, прямо скажем, допотопная техника. Цистерны для различных растворов или душевые установки были установлены на шасси грузовиков  ЗИС-151, вышедших из заводских ворот лет двадцать назад. Мало того, зимой со всех машин снимались аккумуляторы и во время учебных тревог водители первым делом бежали на склад за ними. Но стартером заводить двигатель запрещалось, и надо было крутить ручку. Залив предварительно радиаторы горячей водой, которую брали в котельной  из огромного бака, которую дежурные грели зимой  днем и ночью.

Верный своему заявлению, что мой долг в армии учиться военному делу, а не класть кирпичи, я отказался участвовать в строительстве новой караульной. Но меня туда не раз отправляли на земляные работы, подноску кирпича, уборку мусор. Видел, как неумело работают каменщики, но с советами не лез. Но когда начали внутриотделочные работы, не выдержал, стал доказывать, что в штукатурный раствор для внутренних стен цемент не кладется. Меня подняли на смех, а командир взвода Михайлов язвительно сказал: «Кирпичи класть отказался, а с советами лезешь. Может, ты никакой не каменщик». Я не стал настаивать. Но, как видно будет, наступит момент, когда сам пожалею об этом.

В августе к нам прибыли – выпускники учебного полка. Это были ребята нашего призыва, но с самого начала отобранные для пополнения сержантского состава. Один из них – Березняцкий Игорь стал моим командиром отделения.

Говорят, что в учебном полку будущих сержантов так гоняют, что нам и не снилось. Ясно, что после такой школы, новоявленный командир отделения будет крепко держать подчиненных в узде. Вот и младший сержант Березняцкий сразу  разграничил себя с подчиненными  положениями устава и   служебного обращения. Все бы ничего, но ему с самого начала почему-то показалось, что невысокий азиат-кореец относится к нему с иронией. Нет-нет да подаст реплику на его слова, от чего все довольно ржут, во время перекура демонстративно расстегивает воротник  перед ним,  часто разглагольствует о тупости военных вообще и сержантов в частности. На замечания смеется и не спешит реагировать.

Сержант Березняцкий, конечно, был прав, считая, что я отношусь к нему с ироний. Ну как-то не получалось у меня смотреть с уважением на его постоянное служебное рвение, желание сделать замечание.  Он был высок, строен, всегда отутюжен и свежеподворотничковен. Наверное, рожден командиром, тем более, что из семьи военных. Но был у него один недостаток, особенно досадный для командира – картавость.  А рычащий звук «р», сами понимаете, играет «громадную роль в грозном приказе». Выделенные в кавычках слова Березняцкий произнес бы так – «хгомадную хголь в хгозном пхиказе».

Умоха, пхавда. Нет, я не такой человек, чтобы злорадствовать,  и открыто дразнить его. Это за меня стали делать солдаты, которым я рассказал безобидный анекдот о Ленине, который произносит знаменитые слова: «Подайте мне бхоневик!». Стоило мне после этого в присутствии ребят несколько раз сказать –  «а вот бхоневик идет», «опять с бхоневиком в наряд идти», как кличка «бхоневик» намертво приклеилась к Березняцкому. Но и он в долгу не оставался, донимал меня, как мог. И вот что с нами случилось зимой.

По идее перед  каждым вечерним отбоем должны зачитывать боевой расчет на случай тревоги. Тем более, что наступила зима – самое время всяких учений. Когда объявляют тревогу,  каждый должен знать, что делать. Поскольку ее обычно объявляют ночью или на рассвете, надо побеспокоиться о светомаскировке, зажечь керосиновые лампы. Для этого есть специально назначенные солдаты. Есть также  посыльные к офицерам, которые живут в двух километрах от казармы.  Помимо этого существуют команды на различные склады –  НЗ,  продуктовый, оружейный. Ну, а основная масса, само собой, бежит в автопарк заводить машины.  Словом, все это расписано в боевом расчете.

То ли короткая, бросающаяся в глаза фамилия сыграла свою роль, то ли мое молчаливая покорность, но так получилось, что по тревоге  я должен был задернуть светомаскировку, зажечь керосиновую лампу, бежать в команде сержанта Березняцкого на склады НЗ. И помимо всего прочего являлся дублером посыльного к офицерам.  Я  терпел все это безобразие только для того, чтобы на очередном собрании выступить с острой критикой тупого и формального подхода к боевому расчету по тревоге. У меня даже было готов припев: «А если  тревога не учебная?». По аналогии с фильмом, где на собрании  обсуждают проступок водителя-комсомольца, и один все донимает его вопросом: «А если бы ты вез патроны?».

Не успел перед отбоем старшина Нечипоренко взять в руки папку, как тут же раздались крики – да знаем мы, товарищ старшина, боевой расчет. Он не стал нас томить скучным чтением, лишь спросил – точно знаете? Знаем, знаем. Ну, тогда – отбой.

Интересно, что, ныряя под одеяло, я еще подумал о возможной тревоге, и что рядовой Гахович – основной рассыльный сидит на «губе», и на меня автоматически перекладывается его обязанность. И поэтому, когда проснулся от криков «Учебная тревога!»,  эта мысль сразу пришла мне в голову,  будто я и не спал.

Если бы тревога была настоящей, я бы сильно застрял в казарме, опуская светомаскировку на окно, зажигая керосиновую лампу, в которой, может, и керосина-то нет. И только потом, одевшись и прихватив все свое снаряжение – автомат, подсумок, химзащиту, противогаз и вещмешок с бренчащей в котелке кружкой и ложкой – выбежал бы на улицу. Но тревога была учебной, и я собрался быстро.

Но сержант Березняцкий собрался еще быстрее и перед казармой уже собирал свою команду. Увидев меня, естественно, крикнул:

– Хгядовой Ким, ко мне!

Я замахал рукой, что мне надо не к нему, а в другую сторону. При этом я лишь беззвучно разевал рот. И даже повернулся, словно собрался бежать куда-то. Но не тут-то было.

– Хгядовой Ким, стойте. Немедленно  ко мне!

Я сделал несколько шагов к нему.

– Чего ты кричишь? Я же сказал, что мне надо туда!

– Нет, вы в моей команде. И пхошу мне не «тыкать»!

И тут до меня дошло, что я могу и не бежать по глубокому снегу  целых два километра до офицерских домиков. В конце концов,  есть ведь еще рассыльный и его дублер со второй роты.  Для этого нужен лишь приказ командира по полной форме.

–  Я же сказал, мне надо совсем в другую сторону…

И тут терпение ретивого сержанта лопнуло – все другие команды уже разбегались, а его все еще переминалась с ноги на ноги из-за этого упрямого азиата. И сержант Березняцкий произнес слова, которые я ждал:

– Гхууппа в одну шехенгу становись! Хгавняйсь! Смихно! Хгядовой Ким, пхиказываю встать в стхой!

– Есть встать в строй! – ответил я.

И мы побежали на склады НЗ. Опять же, если бы тревога была настоящей, то лучше было быть рассыльным. Поскольку, кто знает, что там надо грузить на складах. Но поскольку тревога учебная, мы добежали до ворот,  где устроились в курилке и, возбужденные тревогой, весело смолили едкий «Памир». Березняцкий  не курил, сидел отстраненно, всем своим видом выражая неодобрение нашему веселью. И все время поглядывал на часы. Вскочил, прервав нас на интересном анекдоте.

– Все,  стхоиться. Напхаво! В стохону  автопахка бегом маш, – и возглавил марш-бросок  группы.

В автопарке команда  разбежалась по своим машинам. Возле моего ЗИСа  возился водитель Нишанов, худенький парень из Ферганы. Он уже поставил аккумулятор и заканчивал заливать кипяток в радиатор.

– Крути ручка будешь? – спросил он.

– Буду. Давай рукоятку.

Машина, сволочь, конечно, сразу не завелась. Но и мучала нас не долго. Я забрался в задрожавшую кабину, протер рукавицей лобовое стекло и стал наблюдать, что творится кругом. Какая-то непонятная тревога овладела мной. Послышался чей-то тяжелый топот и голос командира батальона майора Кузькина:

– Командиры рот и взводов, ко мне!

И тут до меня дошло – отчего душа была встревожена:  в предрассветном автопарке я не увидел ни одного золотопогонника.  И после первой и второй призывной команды комбата не услышал топота бегущих к нему командиров рот и взводов. А вот, когда он позвал замкомвзводов и командиров отделений, сразу началось движение фигур и, наверное, не ошибусь, если предположу, что сержант Березняцкий откликнулся на зов первым.

Предполагать, значит, ошибаться. Как я хотел ошибиться в своем сжимающем душу предположении, что меня обязательно вычислят как виновного в позорном провале нашего батальона  в начавшемся учении. Пока послали из автопарка рассыльного к офицерам, пока те прибежали,  батальон добрался до района  дисклокации с трехчасовым опозданием. И оказавшись никому не нужным, получил команду «отбой». Обедали мы уже в своей части. Меня в тот день определили в наряд на кухню, и я, быстро подшив подворотничок, надраив сапоги, юркнул под одеяло, чтобы сладко покемарить часа полтора. Но сон не шел.  И не напрасно, потому что мои  попытки заснуть  прекратил  крик дневального:

– Рядовой Ким, срочно к командиру части!

Спешить мне к своему наказанию резона не было, но ноги торопились сами по себе. И вот я  захожу, громко докладываю комбату о своем прибытию, и ем его глазами. Боковым зрением отметил командира роты Ванника и старшину Нечипоренко.

– Рядовой Ким, вам вчера зачитывали боевой расчет по тревоге?

– Так точно, товарищ майор, – отчеканил я. Самое главное, не задумываться над ответом, не прятать честные глаза и  не приглушать бодрый голос служаки.

– И вы знали, что основной посыльный сидит на гауптвахте, а значит, вы, дублер, становитесь за основного.

– Так точно, товарищ майор.

– Почему вы не исполнили свои обязанности?

– Я собирался, товарищ майор. Но младший сержант Березняцкий приказал мне встать в строй. Я числюсь в его команде.

– Но вы объяснили ему?

– Так точно, товарищ майор. Но он приказал мне встать в строй.

Комбат резким  движением снял очки и выпятил челюсть:

– Старшина, немедленно вызвать младшего сержанта Березняцкого! А вы, рядовой Ким, садитесь. Как служба?

– Хорошо, товарищ майор.

– Я слышал, что ваш отец погиб в корейской войне?

– Так точно, товарищ майор.

– Он был военным? В каком звании?

– Такого звания в Советской Армии нет, товарищ майор. Он был старшим полковником, что можно приравнять к бригадному генералу. Два просвета и четыре звезды.

Насчет старшего полковника я не сочинял  – такое звание было у моего старшего брата, которого я отождествлял со своим  отцом. А все началось с того, что младший сержант Пупышев как-то в караулке в очередной раз начал хвалиться, что его дядя, генерал-лейтенант, служит в политуправлении Вооруженных сил СССР. Ну и я решил, что мы тоже не лыком шиты. А начальником караула был старлей Михайлов. Мы-то думали, что он спит. Теперь, хочешь, не хочешь, а надо держаться за миф об отце – бригадном генерале КНА.

Младший сержант Березняцкий, надо полагать, прибежал в штаб быстрее меня. Любо-дорого было смотреть, как он вошел в кабинет и отрапортовал о своем прибытии. И был ошарашен вопросом:

–  Сегодня утром, во время тревоги, вы приказали рядовому Киму встать в строй своей команды?

– Так точно, товарищ майор. Он числится в моей команде, которая по тревоге должна…

– Рядовой Ким, сказал вам, что ему надо в другое место?

– Так точно, товарищ майор?

– Тогда почему вы приказали ему встать в строй?

– Так рядовой Ким  числится в моей команде, товарищ майор. Мы должны были бежать на энзе, чтобы…

– Младший сержант Березняцкий, смирно! За самовольные действия при учебной тревоге, повлекших к срыву выполнения заданий батальона,  вы разжалованы в рядовые. А также объявляю вам десять суток ареста на гауптвахте. Старший лейтенант, вызвать из караульной двух автоматчиков. Старшина, немедленно срежьте с него лычки.

Я думал, что так бывает только в книгах или кино. При всей своей неприязни к Березняцкому, такого я ему не желал. Никогда мне не забыть, как онемело его лицо, а в глазах застыл крик – за что? Виновный готов к наказанию, невиновный сродни ребенку, который не понимает,  за что его наказывают.

Много раз, после армии, я рассказывал эту историю, и все смеялись, восхищаясь моей находчивостью. И никто не сказал, что мой поступок был подлым, независимо от того, каким был человеком Березняцкий, и как он ко мне относился. И через сорок пять лет я прошу у тебя, Игорь, прощения. И благодарю тебя за это чувство вины, которое нес в себе все эти годы,  за то, что вспоминая тот случай, я обязательно задаю себе вопрос – а если бы тревога была настоящей?

Над советом сержанта-корейца – постараться, чтобы армейские годы не прошли бесцельно, мне было некогда задумываться в первый год службы. Но по мере привыкания к воинскому распорядку стали вырисовываться цели, которых можно было бы достичь в таких условиях.  Одна из них – умение выступать на собрании. Чтобы кровь не бросалась в голову, а мысль работала четко, чтобы дикция была ясной, а логика железной. Когда стоишь на посту и  мысленно произносишь речи – это одно, там можно всегда  начать заново, исправить что-то, передекламировать.  Истинное же умение обтачивается на оселке практики. А в батальоне часто проводились различные  собрания, так что возможность риторить была.

Мой дебют в искусстве риторики состоялся во время беседы комбата с личным составом о борьбе со сквернословием. Товарищ майор в получасовой речи  рассказал об истоках матерщины в русском языке, которая, якобы, берет начало с татаро-монгольского ига и подпитывалась все время специфической лексикой обитателей тюрем и зон. Ну и, конечно, о несовместимости облика советского солдата с матерщиной. Он говорил хорошо, а главное,  правильно. Но мне хотелось возразить.

Тот, кто испытал и испытывает жгучее стремление выступить на собрании, сказать тост на празднестве или  поминальную речь на похоронах, словом, высказать то, что накапливается в душе и ищет выхода, тот поймет меня. Зуд желания, волнение, смешение мыслей, которые никак  не хотят выстраиваться в логическую цепочку. Но ты уже знаешь, что обязательно попросишь слова, и ничто тебя не может остановить.

Я уже сказал, что хотел не просто выступить, а возразить комбату. Потому что все эти десять месяцев армейского подчинения  бездушных приказов, однообразия распорядка и уклада жизни – все вызывало во мне глухой протест. О чем бы ни сказал комбат, я был готов к возражению. И призвать для этого на помощь все прочитанные книги, в которых есть и «за» и «против» любых высказываний человека. На этот раз я обратился к Джеку Лондону, который устами своего героя в  каком-то произведении, рассуждает о целесообразности ругательств. Что их ценность в том, чтобы употреблять  редко и по делу. Вовремя выругался, и на душе стало  легче. А частая ругань, особенно, не по делу лишает ее смысла. И тут, конечно, надо согласиться с командиром части, что речь наших солдат уж больно изобилует разными матерными словами, и что без них они не могут вообще связно говорить.

В какой-то момент выступления я сделал паузу и заметил, как все меня внимательно слушают. Это удивительное ощущение магического овладения аудиторией наполнит мою душу восторгом еще не раз. Потому что с той памятной речи я буду всегда готов выступить на любом мероприятии – будь то собрание, праздничный банкет, свадьба, юбилей, памятуя, что лучший экспромт – это домашняя заготовка.

Комсомольские собрания батальона устраивались  прямо в столовой. После завтрака отодвигали  столы к боковым стенкам, стулья – в каре, а напротив – стол президиума. Первое разногласие между председателем и залом возникало по поводу регламента, а именно, проводить собрание с перерывом или без перерыва. Докладчик просит двадцать пять минут, выступающим в прениях даются  три минуты, так что вполне можно уложиться без  тайм-аута. Но на дворе зима, а в столовой – тепло, и потому зал хочет собрания с 15-минутным перерывом. И, естественно, побеждает в голосовании.

Доклад прочитан, записные ораторы изобразили прения. До конца первого тайма еще  10 минут. Кто хочет выступить? Нет? Есть предложение прекратить прения? И в этот критический момент на сцену выходим мы – продолжатели собрания в лице  Вирижникова,  Начапкина, Черткова, Бучнева и Кима. Среди нас не было связистов, писарей, поваров, хлебореза, библиотекаря,  каптерщика и иже с ними, пристроившихся в армии на теплое местечко. Ни сержантов, ни   даже ефрейторов. Мы все рядовые, занятые непосредственно тем делом, ради чего нас призвали в армию. И к нашему гласу нельзя не прислушаться.

Мне сейчас трудно вспомнить, о чем я тогда так много говорил с жаром и пылом. В памяти сохранилось лишь несколько тем, и одна из них касалась свиного сала. Попытаюсь воспроизвести это выступление:

«Товарищи! Если я вас спрошу, для чего мы призваны в армию, каждый из вас знает ответ. Мы призваны, чтобы защищать родину. Что это значит? Это значит, что мы должны убивать всех тех, кто нападет на нас. Вот и получается, что мы призваны в армию, чтобы научиться этой главной солдатской  профессии – у-би-вать».

После такого вступления обязательно надо повернуться к президиуму собрания, как бы ища одобрения своим словам. На самом деле проследить реакцию офицеров. Замполит сидит с каменным выражением лица, секретарь комсомольской организации нервно перебирает какие-то листочки, начальник штаба качает головой, мой командир взвода смотрит так, словно вот-вот объявит  мне два наряда вне очереди. Зато зал воспринимает мои слова с величайшим одобрением. И я продолжаю выступление:

«Постижение науки убивать, или как говорил великий Суворов – науки побеждать, что, в общем-то, одно и то же, требует, сами понимаете, огромных затрат энергии. То есть каждый солдат должен получать достаточное количество  килокалорий, чтобы на практике овладеть всеми теми приемами  науки убивать, что выработало человечество в целом, и наша доблестная Советская Армия  в частности. Все мы знаем, как много делается в нашей части для полноценного питания солдат. Есть своя свиноферма, подсобное хозяйство. Но…»

Таков мой стандартный прием выступления: отметить хорошее, а потом вставить вот это «но». И тут снова посмотреть на президиум, чтобы убедиться, с каким нетерпением там ждут раскрытия темы.

«Но…вся эта забота о солдатах, об их энергетической подпитке может одним махом разрушить нерадивый повар. Например, какого огромного труда стоит вырастить свинью, этот могучий сгусток килокалорий. Казалось бы, простая задача, разделать ее и вкусно приготовить. А что делает наш повар? Без всякого творческого подхода он берет куски сала и просто варит их. Какой-нибудь украинец или русский-сибиряк, конечно, проглотит это вареный кусок сала и еще попросит добавки. Но не будем забывать, что наша армия многонациональная. И среди нас есть такие, которые никогда раньше не ели свиного сала. Вот и получается, что после обеда остаются целые кастрюли этого самого вареного сала. Солдат недополучил калории, как он может постигнуть науку уби.., извините, науку побеждать. А ведь это можно исправить очень просто. Надо только, чтобы повара пошевелили своими извилинами, и вместо того, чтобы варить сало, жарили его. Жареное сало в тысячу раз вкуснее, и его скушает и казах, и узбек, и даже кореец».

В этом месте я вскидываю ладонь с растопыренными пальцами. Это сигнал к аплодисментам группе поддержки, которая тут же поджигает аплодисментами зал. И завершение выступления:

«Кое-кому, может, показаться, что я говорю о ерунде. Это не ерунда, товарищи. Ведь повар готовит такую еду для солдат, а офицеру, дежурному по части, который должен снимать каждый раз пробу. Но ему  дают не вареное сало, а кусок постного мяса. И все это происходит не в общем зале, а в закутке столовой. И все про это знают, но делают вид, что ничего страшного не происходит. А ведь любая отрицательная мелочь несет в себе разрушительную силу. Показуха – есть лицемерие, что в свою очередь порождает неверие. А без веры,  какой может быть патриотизм, а без патриотизма нет, и не может быть героизма. А без героизма, извините, нет и победы».

Надо ли говорить, как мне аплодировали солдаты. Как криво улыбались офицеры. Как подлизывались потом повара, предлагая добавку.

Что скрывать, были офицеры, которые не любили меня, и я отвечал тем же. Меня не задевали – я молчал. А если задевали, тогда ничего не оставалось, как огрызаться. Или задавать такие каверзные вопросы,  чтобы посадить золотопогонника в лужу. А офицеры наши, большей частью были людьми среднетехнического уровня, судя по лексике и темам разговоров. Но гонора и самолюбия иным не занимать. Как только почувствует, что над ним смеются, так сразу старается гнобить. Вот и со старлеем  Ванником  у мня сразу возникла нелюбовь. Он старался меня  на чем-нибудь подловить, я же его допекал вопросами. Он грозился посадить меня на «губу» и однажды чуть не осуществил свое намерение.

Поскольку различные сегменты нашего батальона, то бишь казармы, столовая, штаб, автопарк и тому подобное были раскиданы на большой территории, офицеры и старшины-сверхсрочники летом передвигались на велосипеде. Старлей Ванник не был исключением. И вот как-то раз, будучи дежурным по части, он подкрался на велике к моему посту, где я на вышке коротал предобеденную смену – с 10.00 до 12.00. Дневная теплынь после холодной ночи всегда действует снотворно, но я чувствовал себя бодрым, поскольку был занят кое-чем. Но что-то меня заставило посмотреть за колючую проволоку и вздрогнуть: в метрах десяти, за одной из сосен, обступивших периметр складов НЗ, выглядывал  мой командир роты.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал я с чувством, – разве можно так подкрадываться к часовому? Я ведь могу с перепуга  дать очередь без предупреждения.

– Поговори еще у меня, – Ванник вышел из-за дерева. – Вызывай разводящего…

Я крутанул ручку полевого телефона и передал начальнику караула приказ дежурного по части. А сам подумал – видел или нет старлей, чем я занимался. Скорее всего, да, раз вызывает мне замену. По уставу ведь  часовой – лицо неприкосновенное. Чтобы предпринять по отношению к нему какие-то действия  – допрашивать, обыскивать, наказывать,  надо его сначала снять с поста.  А это может сделать только разводящий.

Пока смена спешила к нам, я постарался уничтожить то, чем занимался. Короткая процедура замена часовых – пост сдал, пост принял, и я  оказываюсь целиком  во власти Ванника.

– Сам признаешься, рядовой Ким, или будем обыскивать?

– В чем признаваться, товарищ старший лейтенант?

– Чем ты занимался на посту?

– Кроме онанизма ничем, товарищ старший лейтенант. А это уставом караульной службы не запрещено. Так что могу научить…

– Поговори еще у меня. Снимай шинель.

– С удовольствием, товарищ старший лейтенант, такая жара начинается. Обыскивайте, – разрешил я с улыбкой. – Как говорил Ходжа Нассредтин,  найти трудно, а отобрать легко.

– Я тебе отберу. Скидывай сапоги.

Он обыскал меня всего. Затем, зыркая глазами, обошел кругом вышку, поднялся наверх и заглянул даже вовнутрь снарядной гильзы, приспособленной для гонга.

– Но я же видел, видел, что он что-то делал! – шипел Ванник от злости.

И я при всех врезал ему такими словами:

– Вам, товарищ старший лейтенант, с вашим высоким интеллектом никогда не догадаться, каким низменным делом  я занимался.

– Я тебе покажу интеллект, ты у меня еще поплачешь.

К вечеру о происшедшем знал весь батальон. И все интересовались, чем же я все-таки занимался на посту. Даже офицеры. Одним отвечал, что сочинял стихи, другим повторял, что занимался онанизмом, словом, придумывал что хотел. И только один человек знал правду. Этим человеком был мой друг, рядовой Лях.

На вопрос – что же было в армейской жизни самое-самое прекрасное? – я отвечу: «Солдатская дружба». Не вообще, как ее описывают –  «братство по оружию», «солидарность однополчан» и тому подобное, а конкретное, связанное с белорусским парнем Семеном Ляхом. Говорить об этом вслух, тем более громко, как-то неловко: порывы души это всегда сокровенно. Но в письменном виде проще выразить, если сумею, всю благодарность, которую я испытываю к нему за все то хорошее, что дала мне дружба с ним.

Он появился на излете моего первого года службы. Ростом чуть выше меня, весь крепенький и ладный. Почему-то его не остригли наголо, а на лице не было  настороженности, присущей новобранцам. И этим сразу вызвал интерес. Я без лишних слов протянул руку и представился. А когда он назвал свою фамилию, то  сразу спросил:

– Лях, не потомок ли польских панов?

– Кто его знает? Может польские паны произошли от белорусов.

Тут уместно заметить, что хотя я служу в БВО, белорусов в части не так уж и много.

– Откуда родом?

– Из Минска. А ты кореец, да? Я встречал вашего брата в Навои, когда проходил практику.

Я из тех, кто любит расспрашивать и слушать. Через пять минут я уже знал, что Семен – выпускник химико-технологического института, призван на годичную службу. Этим объяснялось наличие соломенного чубчика на голове и отсутствие, как я уже говорил, настороженности  в глазах.

Старшина Нечипоренко,  подозреваю неспроста, определил новичку место рядом со мной. С этого дня я и Семен целый год  будем всегда вместе – на занятиях, в наряде, в увольнении, в спортзале, в библиотеке и даже, простите, в туалете. Никогда потом в жизни, ни к кому больше я не испытывал такого притяжения и желания принимать и дарить дружбу. Такое, наверное, бывает только в молодости.

Удивительно, что Семен был всего на год старше меня, а уже имел диплом. Объяснение было одно – он рано пошел в школу, и также  рано поступил в вуз. А молодых да ранних не любят нигде, наверняка обижали и в школе, и в вузе.  Как-то спросил его об этом. Он кивнул головой:

– Жизнерадостных рахитиков везде хватает.

«Жизнерадостный рахитик» – это его частое выражение, которое стало и моим. А еще он любил футбол и песню Пахмутовой «Обнимая небо» – о летчике, чьи руки тоскуют по штурвалу.   Семен хорошо играл на аккордеоне, и сам себе аккомпанировал. Голос у него был негромкий, но задушевный.

Я гордился товарищем, всем тем, что он знал и умел, и готов был грудью стоять за него. Дружба с ним не только расцветила мою службу в армии, но сделала ее более содержательной. Урок, который он однажды мне преподал, я запомнил навсегда.

Кажется, я говорил, что никогда не любил химию. Но такова гримаса жизни, как говорится, от чего воротился, на то и напоролся. Поэтому человек, выбравший  «химфак», вызывал много вопросов. Как-то я спросил Семена, а формулу зарина ты сможешь написать? Могу, отвечает он. И зарина, и зомана и синильной кислоты, словом, всех тех отравляющих веществ, которые хотят применить капиталистические армии, и против чего есть мы – химические войска. И вот на занятии, привычка задевать офицера, заставила меня спросить командира взвода – а какова, мол, формула зарина? Тот замешкался и отмахнулся, это вам ни к чему. Нет, почему же, структурное знание вещества никому не помешает. Если вы не знаете формулу, то вот рядовой Лях может написать. Но Семен поджал губы и покачал головой:

– Нет, я не знаю, как пишется формула зарина.

– Но ведь ты говорил…

– Ну,  мало ли что говорил. Формула очень сложная, ее даже не всякий выпускник химфака знает.

Вот те на!  Хотел посмеяться над офицером, а выставил себя в смешном свете. И Семен потом еще врезал такими словами:

– Я мог, конечно, написать формулу, но тогда мы оба совершили бы очень недостойный поступок.

К моим ораторским изыскам он относился с молчаливым неодобрением. Как-то после одного моего выступления на собрании друг сказал:

– Надо не тешить публику. Надо, как сказал поэт, глаголом жечь сердца людей.

Или такое замечание:

– Говоришь хорошо, но пишешь не очень грамотно. В библиотеке наверняка есть учебник по русскому языку.

Такой учебник нашелся, и я почти год носил его за пазухой. Потому что свое замечание он сделал по поводу моей первой заметки  в газету.  Случилось это эпохальное событие, имею в виду свою первую газетную публикацию, вот как.

Я часто помогал старшине Нечипоренко в оформлении различных бирок, которыми были оснащены все вещи – личные и казенные. Лакированные фанерные бирки с фамилиями были наклеены на полках в каптерке, где хранились чемоданы солдат,  на пирамидах для  хранения оружия. Их также пришивали к вещмешкам, подсумкам и сумкам противогазов,  чехлам костюмов химзащиты.  Заметив, что я неплохо владею плакатным пером, секретарь комсомольской  организации части старлей Тимофеев стал привлекать меня к оформлению стенгазеты, назначил редактором «Боевого листка». Как-то готовили очередной выпуск «Химика», и сержант Захаров, прочитав мою заметку, сказал:

– Ким, а ты не пробовал написать в окружную газету?

-Нет, а что?

– Просто у тебя здорово получается.  У нас в   «учебке» был один курсант Андрюшка Павлов. Так он   постоянно  писал  в газету «Во славу Родины». Ему за это деньги платили.

– Как? – удивился я. Трудно было поверить, чтобы опубликовали заметку с твоей фамилией да еще деньги заплатили.

– Я сам видел эти переводы из редакции.

– И большая сумма?

– Три-четыре рубля. А один раз даже семь…

Сказать, что деньги были для меня не главное, значило бы  соврать. Когда родственники собрались проводить меня в армию, старший брат Павел предупредил всех: «Этому сукину сыну ни копейки не посылать. Чтобы в полной мере познал, на что он променял институт». А так хотелось иногда побаловать себя в буфете. Да и в увольнении лишняя копейка не помешала бы. Но о чем же написать в газету?

Тема явилась сама. Начальство решило отремонтировать библиотеку, и в созданной для этой цели бригаде из пяти человек мне отводилась главная роль как каменщику и штукатуру.  И вот когда мы переставляли стеллажи с книгами, столы и прочую мебель, мне бросились в глаза пустые фанерные коробки для посылок.  Оказывается, в части с давних пор существует традиция – многие уволенные в запас солдаты присылают книги. И я написал об этом в газету, разукрасив материал сценой ремонта, как свидетельства заботы отцов-командиров о духовном развитии солдат. Перед отправкой показал Семену, и тогда-то он и посоветовал мне обратить внимание на грамотность.

Прошло дней десять, и я решил, что никакой публикации не будет. Но однажды, ближе к концу дня, в библиотеку зашел командир части в сопровождении нашего ротного. Мы, конечно, отдали честь, а я отрапортовал, сколько нас и что делаем.

– Как служба, рядовой Ким? – непонятно почему комбат улыбался и спрашивал очень доброжелательным тоном.

– Нормально, товарищ майор.

– Скоро закончите ремонт?

– Думаю дня через три.

– Хорошую заметку написали в газету, рядовой Ким, – вдруг сказал майор Кузькин. – Так что желаю, чтобы слова ваши не расходились с делом.

Я не сразу догадался, о чем это он. После работы первым делом кинулся в ленкомнату, где была подшивка окружной газеты. И на четвертой странице увидел свою первую опубликованную заметку. Внизу стояла краткая подпись – «Рядовой В. Ким» и номер воинской части. В этот знаменательный день я понял, в чем мое призвание в дальнейшей жизни.

А через неделю пришел перевод. Мой первый гонорар составил 3 р. 80 коп. Ровно столько, сколько рядовой Советской Армии получал в месяц.  Я пригласил Семена и еще нескольких друзей в буфет, где мы  умяли дюжину булочек, запивая сладким лимонадом.

Потом будут другие опубликованные материалы. Меня зачислят на заочные курсы военкоров при газете, станут посылать задания. Как-то само собой отошли на задний план шалости, стал серьезнее относиться к своим солдатским обязанностям. Как говорится,  реноме внештатного военкора, кстати, единственного в части, обязывало соотносить дела со словами. С другой стороны, научился слушать, всматриваться в людей, делать какие-то выводы. Многие темы я тогда не мог озвучить, понимая, что газета имеет свою специфику. Зато сейчас с удовольствием хочу рассказать то, что запомнилось на всю жизнь.

На одном из собраний я выдал идею создания ансамбля и организации шефских концертов по окрестным деревням и селам. Комсомольский секретарь ухватился за это, благо у нас были и музыканты, и певцы, и даже танцоры. Я же пристроился к ансамблю на правах декламатора стихов. Раз в неделю мы выступали в каком-нибудь сельском клубе.

Все белорусские деревни той поры были для меня  на одно лицо. Темные бревенчатые дома, покосившиеся штакетники, улица с лужами. Где-то есть электричество, где-то нет, о газе и мечтать нечего. Парней мало, одни девчата. Светленькие, конопатенькие и очень веселые. Для них  приезд солдатского ансамбля событие. И я писал об этих концертах в газету.

Вокруг поселка городского типа Крупки сплошь воинские части. В выходные дни оттуда косяками прут  солдаты в увольнение. Снаряжаются и военные патрули, чтобы следили за порядком и отлавливали «самовольщиков». Как-то и я оказался в патруле под командованием старлея Михайлова. Прошлись по улицам, зашли в магазин. Навстречу девушка с покупками. Вдруг офицер как шлепнет ее по попе. Она взвизгнула и выскочила на улицу.

– Что вы делаете, товарищ старший лейтенант? – изумился я.

– Понимаешь,  Ким, если бы я ее не шлепнул, она, ведь могла и обидеться, – на полном серьезе объяснил мне Михайлов.

Понятно, что большая часть рыскающих по поселку солдат желала познакомиться с девчатами. Но редко такие знакомства заканчивались брачным союзом. Не знаю, что меж собой говорили белоруски, но в многонациональной армейской среде, речь шла, как правило, об одном – дала или нет. Летом по субботам в нашей части, как правило, устраивали танцы. Начальство специально выделяло автобус, чтобы привезти девчат с поселка. Кто с кем гуляет было хорошо известно всем. И в этом отношении показательна история о рядовом Дейсадзе.

Он служил третий год, все хотел  заиметь какую-нибудь девушку, но у него ничего не получалось. Его неудачи были широко известны в части, поскольку он сам рассказывал о них откровенно.  Когда он познакомился с Ритой, многие решили, что наконец-то услышат победный рассказ. Но Рита-брита, как ее прозвали, наверное, решила  на Дейсадзе поставить жирную точку в своих похождениях. Женись, мол, тогда делай что хочешь. На что грузинский парень резонно замечает:

– Женюсь, но откуда я знаю, целка ты или нет?

– А я тебе справку принесу.

– Знаю я, какую справку. Дашь врачу, он тебе, что хочешь, напишет.

И вдруг ночью  поднимают наш взвод – Дейсадзе в самоволке. Где он может быть? Конечно, у Ритки. Едем к ней. Тут надо заметить, что существует жесткий армейский закон: за твой проступок не должны страдать другие. Поэтому разговора не может быть, чтобы тянуть волынку с поимкой самовольщика. Оторвать от сна два десятка солдат и бросить их в осеннюю стужу. Да ему за это самому надо яйца оторвать. Но есть и смягчающие вину обстоятельства – третий год службы, наконец-то подфартило, да и со всеми такое может случиться.

Подъехали к дому Риты, постучались и вошли. Девушка спала на печке с  сестренкой и братишкой, так что Дейсадзе никак не мог быть здесь. Но если он не здесь, то где?

– Я знаю, где он, – вскричала Рита. – Он у Марины, шлюхи бессовестной.  Ах, негодяй, негодяй…

– А где она живет?

– А я сама вас провожу, – и девушка прямо в ночнушке спустилась на пол и стала одеваться.   .

И вот мы перед домом удачливой соперницы. Постучать не успели: вспыхнул свет в комнате,  видно, услышали шум мотора, мелькнула тень в окне и открылась форточка.

– Ребята, а я уже, – лицо Дейсадзе расплылось в улыбке.

В этот момент  Рита взмахнула рукой, и звон стекла был оглушителен в ночной тиши. Непонятно, когда успела оскорбленная девушка подобрать камень, но распорядилась она им без тени колебания. Чуть бы правее и, кто знает, может кривая улыбка всю жизнь была бы визитной карточкой  Дейсадзе.

Свершив свой акт возмездия, она всхлипнула и пошла домой. Одинокая фигура в белом плаще, уходящая в ночь, в одиночество.  Сердце мое сжалось от жалости: сколько девушек, обманутых солдатами, осталось на земле Белоруссии. Может и были случаи, когда знакомства оборачивались свадьбами, и увозил солдат суженую  в свой родимый край. Или оставался здесь, в Крупках.

Насчет первого не знаю, но того, кто остался ради суженой, я видел. И им, как ни удивительно, оказался кореец. Но еще удивительнее было то, что он служил сверхсрочником. Кореец – сверхсрочник, то есть «макаронник», как кличут их солдаты, это был нонсенс. Я встретил его в артиллерийском полку, где оказался вместе с ансамблем.  Он сам подошел ко мне и потащил к себе домой. Офицер отпустил меня на час, и целый час я слушал, как тридцатилетний мужик  оправдывался передо мной, салагой, почему он, кореец, остался на сверхсрочную службу. Потому что знал – для молодого корейского мужчины «западло» работать продавцом, официантом, парикмахером, поваром и, конечно, макаронником. Старшина-соплеменник говорил о разных причинах, побудивших его остаться в армии на сверхсрочную службу.  При этом он, как мне кажется, не сказал о самой главной причине. Об этом я догадался сам, когда увидел его жену. Когда она вошла в комнату, мое дыхание замерло в груди, и я чуть не издал крик восхищения. Да, ради такой женщины даже рациональные  корейцы могут  пожертвовать многим.

О том, что мои соплеменники – люди рациональные (практичные, обыкновенные, приземленные)  мне  впервые  пришло в голову в армии. Я уже говорил, что в моем лице химический батальон впервые имел в своем составе солдата-корейца. Хочешь,  не хочешь, а надо было достойно представлять свою национальность.   Среди многих вопросов был и такой:

– Слушай, а чем корейцы прославились в истории?

Я задумался. Нет у корейского народа великих завоеваний, путешествий, изобретений, примеров романтичной любви. Отсюда бедность корейского искусства и литературы, потому, что они не подпитывались  примерами  таких деяний. Но хотелось, чтобы мои соплеменники выглядели достойно. И я сказал:

– Корейцы прославились трудолюбием. Это скажет любой, кто жил и живет рядом с нами.

Трудолюбие, конечно, хорошая черта. Но так хотелось представлять своего предка не с тяпкой в руке, а, скажем, с шашкой. И, что интересно, случай во славу моих соплеменников, не замедлил произойти.

В 1966-м году, как известно, в Англии состоялся чемпионат мира по футболу. Когда команда из КНДР  встречалась с итальянцами, я как раз был дневальным по роте, и стоял в коридоре казармы, возле тумбочки с телефоном. Меня срочно заменили, усадили на лучшее место перед телевизором. И из-за меня вся рота болели за корейцев, хотя многие  раньше не только не слышали о корейских футболистах, но и не видели даже воочию представителей Страны утренней свежести.  Команда КНДР, как известно, нанесла поражение итальянцам, которые считались фаворитами, и выбила их из чемпионата. Потом я читал, что самолет с посрамленными игроками, посадили в каком-то провинциальном городе Италии, потому что в Риме их ждала огромная толпа болельщиков с тухлыми яйцами и помидорами.

А сколько криков восторга в честь корейских футболистов я услышал при их знаменитой встрече с португальцами. Мои соплеменники вели 3:1 и проиграли 3:4. Португальцы ни за что не выиграли бы,  если  бы  арбитр, явно подкупленный, не дал два пенальти в их пользу.

Из-за меня  сослуживцы болели за команду КНДР, но и мои соплеменники своей самоотверженной  игрой  способствовали повышению имиджа корейцев в целом и моего в частности.

Через двадцать лет Узсовпроф попросит меня сопровождать в качестве переводчика профсоюзного деятеля из КНДР. Им окажется бывший нападающий той сборной команды по футболу. А ведь ходили слухи, что всех игроков по прибытию на  родину Ким Ир Сен велел расстрелять. И мы верили этим слухам, потому что при социалистической диктатуре все возможно.

Из трех целей – научиться выступать, научиться писать и научиться любить спорт, цель номер три оказалось самой нетрудной. Тем более, что в лице друга  Семена я нашел верного напарника. Сначала мы занимались вдвоем – отжимались на табуретках, качали пресс. Потом прямо в казарме между столбами вставили двухдюймовые трубы, и можно было подтягиваться и делать другие силовые упражнения. Появились гантели, гири. И все больше желающих. Офицеры и старшина не могли нарадоваться.

Я решил бросить курить. Любой курильщик знает, как  трудно завязать с этой вредной привычкой, особенно в армии. До этого я не раз решался на этот подвиг, но тяга к никотину оказывалась сильнее. И в армии я смог продержаться лишь восемь месяцев. Но спустя много лет все-таки осуществил свое желание. И сегодня с полным основанием могу сказать, что мне помогло. Первое: мать мне всегда говорила – не кури до завтрака. И я всегда старался придерживаться этого правила. Второе – старался не дымить в туалете, особенно, в городской квартире. Третье табу – воздерживаться от курения за час до сна. Вот такие маленькие ограничения вкупе с постоянным внушением самому себе о вреде табака, наконец, привели к желаемому результату. Я даже сам себя зауважал после этого.

Второй год службы был для меня самым насыщенным, счастливым и памятным. Но в сентябре Семена должны были направить на двухмесячные курсы офицеров запаса, а потом уволить в запас. Когда я думал об этом, то становилось грустно. Мне тоже надо попасть на эти курсы – эта мысль пришла вместе с новостью, что курсы эти будут организованы при нашей части. Легко задумать, но как осуществить. Но я уже знал одно – если все время думаешь о проблеме, то решение находиться.

Летом было начато строительство столовой. За два месяца залили фундамент, вывели цоколь и начали возводить стены. Верный своему слову, что пришел в армию не кирпичи класть, а учиться военному делу, я не принимал в этом участия. Да и начальство, видно, забыло, что рядового Кима перевели в свою часть только потому, что он каменщик. Я решил напомнить об этом. Тем более, что противно было смотреть, как неумело и грязно работают дилетанты. Мне нужен был господин Случай, и он не замедлил объявиться.

На объект прибыл командир части со свитой посмотреть, как идут дела. А я лопатой рыл коммуникационную траншею. Когда они подошли ко мне, я отдал честь и спросил:

– Разрешите обратиться, товарищ подполковник?

Кузькину как раз присвоили очередное звание. Он улыбнулся и  кивнул:

– Да, рядовой Ким.

– Должен отметить, товарищ подполковник, что качество и скорость кирпичной кладки просто  отвратительны.

Командир  снял очки.

– А что вы предлагаете, рядовой Ким.

– Я предлагаю поставить меня на кладку.

– А вы разве каменщик?

– Так точно, товарищ подполковник. Имею четвертый разряд.

Командир посмотрел на подчиненных.

– А почему мы этого не знали? Э-э, к примеру, рядовой Ким, сколько кирпичей вы сможете уложить в день?

– Три-четыре тысячи. Но лучше применить такую тактику возведения стен. Я кладу только облицовку, а все остальные внутреннюю сторону. При этом все подсобные рабочие должны беспрекословно подчиняться распоряжениям каменщиков.

Кузькин вернул очки на место.

– Хорошо, рядовой Ким. Вы можете на деле показать свое умение?

– С удовольствием, товарищ подполковник.

Все бросили работу и сгрудились на торце сзади меня. Офицеры стояли спереди, за пределами прямоугольного цоколя. Я посмотрел на часы и не спеша выложил один ряд, сам накладывая раствор и подбирая кирпич.

Снова глянул на часы.

– На один ряд у меня ушло  четырнадцать минут. А теперь внедрим комплексный метод. Ты…

Я велел одному из солдат заготовить  ряд кирпичей прямо на стену, а Семену подавать мне раствор ковшиком.

–  Семь минут – подытожил  кто-то из офицеров, когда я закончил ряд.

– Рядовой Ким, – командир части выпрямился. – Я назначаю вас старшим каменщиком и заместителем начальника стройки. Капитан Ванник, освободить рядового Кима от всех нарядов и зачислить в команду строителей.

– Есть, товарищ подполковник, – ответил Ванник и еще раз посмотрел на меня так, словно видел впервые.

Как бы у меня с ротным  ни сложились отношения, но по мере того, как я поднимал стены столовой, поднималась и степень доверия и дружеского взаимопонимания между нами. И я решил к нему обратиться со своей просьбой о зачислении на эти сборы.

– Вовремя обратился, рядовой Ким. Мы как раз вплотную занимаемся организационными моментами. Хорошо, я попробую. Но и ты сделай одолжение.

– Какое, товарищ капитан?

– Тогда на посту, помнишь, чем ты действительно занимался?

– Пустое, товарищ капитан. Что вспоминать мальчишество…

– Нет, ты все-таки скажи, мне интересно, – настаивал Ванник.

– Кроссворд решал. Из журнала «Советский воин».

Ванник погрозил мне пальцем:

– Я же видел, что ты, чем-то был занят. Мог бы и признаться тогда.

– Лучше поздно, чем никогда, товарищ капитан. Но я никому не говорил.

– Знаю и потому уважаю.

– А могу я позволить вам меленький совет?

– Говори. Ты парень не глупый, может, стоит прислушаться…

– Когда вы командуете «раз-два-три», вы слово «три» произносите как «три-п». Нехорошая кличка может прилипнуть.

– Я тебя понял, Ким. Спасибо.

Вот так я попал на сборы офицеров запаса, и мы с Семеном продолжали быть вместе.  И вообще эти два месяца были самыми  лучшими  за всю службу. Из десятков химических батальонов окргуга были присланы выпускники вузов и сержанты. Вроде и нагрузки были нелегкими, но все делалось в охотку, потому что тебя окружали приятные сердцу и уму парни. Сколько интересных рассказов и анекдотов мы выслушали только от одного сержанта Вибы. Он был по национальности то ли молдаванином, то ли румыном, но характером – настоящий русский Василий Теркин. Как перекур, все вокруг него. Один анекдот, второй, третий. Насмеемся больше некуда. И вроде иссяк источник, но мы просим – давай еще. Ну, ладно, слушайте:

– Идет караван по пустыне. Прошел первый верблюд и шлеп кучу навоза. Второй верблюд и снова шлеп кучу навоза. Третий верблюд – тоже кучу навоза, четвертый, – голос Вибы медленно затихает, словно его обладателя сморил сон.

Все ждут продолжения, а рассказчик молчит, будто действительно заснул. И кто-то не выдерживает:

– А в чем соль, Виба?

Ответ моментален:

– Соли нет, зато гавна до хрена.

В середине ноября занятия на курсах завершились, а через несколько дней Лях отправился домой. Провожали его старлей Михайлов и я. Поезд Москва-Брест останавливался в Крупках на пять минут. Все вроде обговорено, адреса записаны. Если я получу отпуск, то буду лететь в Ташкент из Минска, значит, обязательно повидаюсь с Семеном. Так что до скорой встречи, друг!

Так оно все и получилось. Через два месяца я получил отпуск, и мы встретились в Минске, и полторы суток провели вместе. И он был до того гражданский, что не верилось, что еще недавно на нем было армейское «хебе», перетянутое солдатским ремнем, и начищенные до блеска кирзовые сапоги.

Начало третьего года моей службы в армии ознаменовалось несколькими событиями. Мне присвоили звание младшего сержанта и назначили старшим группы строителей. Так что мое жалованье составляло уже 10 рублей 80 копеек. Также в среднем один раз в  месяц я публиковался в газете, и на почте меня знали как регулярного получателя переводов. Кроме этого мне присвоили первый класс химика-дегазатора, а это еще плюс пять рублей. Вообще-то этот синий значок с цифрой один, столь желанный для «дембилей»,  мне не должен был светить, поскольку второй класс я получил всего лишь полгода назад. А нужен был минимум год. Но, как говорится, бог располагает…

Как-то я с несколькими солдатами развозил картошку на зиму старшинам и офицерам. К нашему ротному отцу Нечипоренко заехали последним. Хотели спустить мешки прямо в подпол, но оказалось, что у нашего любимого старшины такого хранилища нет. Я решил устранить это безобразие и на другой день послал солдат выкопать яму под кухонным полом. Сам выложил кирпичную коробку во весь рост, а плотники соорудили полки, лестницу, крышку. Слух об этом немедленно распространился по части, и пришлось «погребать» то одному, то другому офицеру.  Дошла очередь и до подполковника Киреева, который значился командиром резервного химполка, чьи склады НЗ были на попечении нашего батальона. И он же был председателем комиссии, которая принимала экзамены, присваивая классность и выдавая значки военного специалиста.

– Ким, я слышал, ты всем тут погреба строишь, – поймал он меня в штабе. – Мне  тоже погреб не помешал бы.

– А мне не помешал бы  значок первого класса..

– Вот и договорились.

1968 год

Указ о двухгодичной службе. Рыбалка со старшиной. Русские пьют до конца.

Итак, третий новый год в армии я встретил сержантом, временно исполняющим должность командира хозвзвода, специалистом первого класса, отличником боевой и политической подготовки, слушателем заочной школы военкоров при окружной газете «Во славу Родины». Эдакий бравый солдат на свою голову. Почему на свою голову? Да потому что в январе 1968-м года вышел указ об уменьшении срока службы в армии – с трех лет до двух. А поскольку переход осуществлялся поэтапно, то одной половине моего призыва 1965 года предстояло уйти запас весной, а другой – осенью. По идее, конечно, должны уволить в запас лучших солдат, ибо они заслужили это. Но тогда останутся одни разгильдяи, а этого кто допустит? Вот и получалось, что с таким трудом наработанный в армии положительный ресурс, оборачивался против меня. Мне уже шепнули слова командира, что кто-кто, а Ким уйдет в запас, только достроив столовую, это, мол, его  «дембильный объект».

И я смирился с этим, против лома, как говорится, нет приема. Что переживать, когда еще до весеннего дембиля времени навалом, и еще неизвестно, как все повернется. Надо жить и торопить время. А торопили время кто как мог. Самая расхожая поговорка – солдат спит, служба идет. Но на последнем году армии не до сна, поскольку организм настолько привыкает к распорядку, что больше восьми часов давить подушку не получается. Засыпаешь, правда, мгновенно, но утром без десяти семь  глаза открываются сами.

А тут еще старшина повадился таскать меня на рыбалку – будит меня в пять часов, и мы идем на речку, что течет буквально в двух шагах от казармы. Там такие рыбные места, что генералы с Борисова приезжали отводить душу. Кстати, тогда же впервые довелось увидеть рыбную ловлю нахлыстом.

У нас же со старшиной снасть простая – обычная палка с самодельными кольцами и старой инерционной катушкой. Я беру конец лески с запасом и перехожу по мосту на другой берег. Леска свисает над водой, а посередине привязан поводок с крючком. Этот голый крючок волею наших рук порхает над течением реки, словно бабочка, которая хочет напиться. То задевает воду, то отскакивает. Старшина знаками показывает мне отпустить леску или подтянуть, передвинуться вправо или влево. Нервы от ожидания напряжены до отказа, но все равно каждый раз бросок рыбы из воды ахово-неожиданен.

Вываживает, разумеется, старшина. За утро мы обычно берем не меньше трех голавлей, каждая весом до полутора килограммов. Иногда попадаются особи больших размеров. Несколько раз старшина приглашал меня на ужин – жареный жирный  голавль это тебе не постный соленый хек, которого отмачивают почти сутки.

Срок службы торопил, кто как мог. Одно время было поветрие – из кусочков пластмассы клеить браслеты для часов. Благо дихлорэтан, который использовался как клей,  у нас хранился на складе бочками. Исчез смысл покупать мыльницы, футляры для зубных щеток – все это исчезало из тумбочек на другой день, пополняя запасы сырья умельцев. Я тоже пробовал что-то слепить, но у меня не хватало  терпения. А  были такие мастера, на чьи изделия было любо-дорого смотреть.

Кое-кто скрашивал свою службу всякими приключениями на свою задницу. Был такой рядовой Бочаров:  на свое скудное солдатское жалованье он каждый раз покупал две склянки огуречного лосьона. Уж как его ни стыдили офицеры, он продолжал свое. Видимо, то блаженное мгновение после принятия  алкоголя было для него  дороже всего.

Говорят, кроме «лосьонщиков» есть еще «гуталинщики», ну те, кто  употребляет гуталин, который вроде тоже замешан на спирту. Врать не буду, сам не видел, но слышал, что им густо намазывают толстый ломоть хлеба. Спирт просачивается, верх срезают, а низ съедают.

Время от времени зачитывают приказы по армии, где перечисляются, какие были ЧП, которые, как правило, происходят после принятия алкоголя. Осенью, когда в радиаторы машин заливают антифриз,  всех строго-настрого предупреждают о том, что его употребление смертельно опасно. И все равно такие случаи не редкость. Однажды и наша часть отчудила свое и была упомянута  в сводке ЧП.

Осенью какой-то процент водителей отправляли  на целину помочь с уборкой урожая. И вот рядовой  Савелов привез с Казахстана некую траву, из которой можно заварить кейфовый отвар.  Пробу снимали всем кухонным нарядом, включая поваров, конюха, хлебореза, всего человек пятнадцать. Варили траву в котле, пили кружками. После первой круговой на дне оставалось немного, и Морозов со словами – русские пьют до конца – доказал это, влив в себя остатки.

Ночью у них начались галлюцинации. Один  собрался в туалет, но не мог перешагнуть через порог. Другой залез под кровать, словно кто-то преследовал его. Хлеборез Чанов, сидя на койке, воображал,  что занят обычным делом – резал, взвешивал и говорил заплетающим языком: «Двенадцать порций, разведка, забирай». Словом, каждый кейфовал, как мог. Хуже всего пришлось  Морозову, которого душил  невидимый враг, заставляя хрипеть и рвать ногтями  шею.

Дневальный, первогодок, ошалев от неожиданности, не нашел лучшего, как включить свет и крикнуть: «Тревога!». Пока разобрались, что к чему, вызвали врача и увезли придурков, прошло часа три.   Многие не выспались, но все были возбуждены, словно сами напились этого отвара. Как нам разъяснил потом в своей лекции военврач,  растение это называется – дурман обыкновенный. Другие названия были не менее пугающими – дурнопьян, пьяные огурцы, бодяк, дур–зелье, колючки, корольки, одурь трава. Используется в медицине, в частности, при лечении астмы, являясь составной частью препарата под названием «астмотол». Несколько капель отвара из этой травы уже вызывали расширение зрачков и придавали нежный блеск глазам, отчего им часто пользовались провинциальные барышни, собираясь на бал. А ребята пили из кружек, от чего, о ужас,  зрачки чуть не повылазили из орбит.  Случай этот попал в сводку приказов по БВО и зачитывался во всех частях и соединениях. А к его участникам намертво приклеилась кличка «астмотольщик».

 В ежегодном осеннем приказе министра обороны о новом призыве, которого так ждут все солдаты, четко указано, чтобы увольнение в запас в свою очередь было совершено до конца текущего года. И очень надо досадить командиру части, чтобы он продержал «старика» до 31 декабря. У нас в части нашелся такой старослужащий. Его фамилия была Захаров, национальность – хантымансиец. Он тоже, как и я, был в части  единственным представителем своего этноса. Службу хантымансиец торопил своеобразно – дважды становился сержантом и дважды делал так, чтобы его разжаловали.  Причина разжалования была проста – безудержное принятие алкоголя. Знатоки говорили,  что в крови некоторых представителей северных народов нет (или наоборот есть) вещества, которые расщепляют (или не расщепляют) этиловый спирт. Отсюда немерянное употребление алкоголя, что ведет, естественно,  к неумеренным поступкам. Последнее его «творение” состояло в том, что в поселковом доме культуры он, ясное дело, в нетрезвом состоянии, решил исполнить «танец шамана», предварительно разогнав музыкантов. Но на его беду,  на  танцах была приехавшая на каникулы дочь-студентка нашего командира части. Она попыталась урезонить знакомого сержанта, но не тут-то было. Громко рыча и стуча в барабан, он стал гоняться за ней по всему залу, пока кто-то не поставил ему подножку. Упавшего Захарова стали бить. Пожалуй, все местные парни городского поселка Крупки, бывшие в ДК, приложились к хантымансийцу. Две недели на него нельзя было смотреть без содрогания и, наверное, поэтому командир части упрятал его на «губу» и выпустил 31 декабря в 23.00 и то лишь затем, чтобы под конвоем отвезти  на станцию и посадить на курьерский поезд Брест-Москва. Через месяц в часть пришло письмо от Захарова,  что он в поезде «случайно» потерял документы и слезно молил выслать дубликат. Это письмо командир части велел зачитать на разводе всему батальону, и все смеялись после слов «случайно».

Кажется, Суворов говорил, тот не солдат, кто не сидел на гауптвахте. Я сидел, опять же за свой острый язычок. Дело было так. Сдавали кровь. Донорство, разумеется, дело добровольное, особенно, в армии,  когда обещают булочку со стаканом молока и отдых до следующего утра. А это, сами понимаете, для солдата вещи существенные.

Сдали кровь, пообедали и с  чистой совестью донора легли отдыхать. Но тут пришел командир взвода и скомандовал подъем. И погнал нас, недовольно ропщущих, куда-то мимо штаба. И тут как раз навстречу военврач. Все таким хором начали упрекать его, что он  растерялся. Мой насмешливый выкрик – ну, кто еще хочет сдавать кровь? – оказался для него спасительным.  Он тут же скомандовал:

– Смирно! Рядовой Ким выйти из строя! За панику и трусость  объявляю вам трое суток ареста.

Не знаю, имел он, военврач, право на такое наказание, но вечером меня отвели на «губу». И там я на своей шкуре испытал,  что бывает зимой, когда в штукатурный раствор для внутренней отделки кладут много цемента. Помните, я говорил, что заметил это во время ремонта караульного домика, а «губа» находилась именно в нем, но не настоял на своем.  Влага, а она всегда сопровождает человека, который на 80 процентов состоит из воды,  вместо того, чтобы абсорбироваться стеной, устремляется к окошку и замерзает. Так и случилось – под оконной рамой образовалась огромная наледь льда, что отнюдь не улучшала и без того суровые условия «губы». Особенно было холодно ночью, ведь спали на деревянных нарах без одеял. Была только шинель, половина которой стелилась, а другой укрывалась. Как? О, это целое искусство! Первым делом расстегиваешь хлястик. Воротник зажимаешь в руке, одну полу наступаешь ногой, обмотанной портянкой, а другой полой запахиваешься и медленно оборачиваешь себя этим ворсистым  солдатским одеянием. Затем медленно ложишься и  прижимаешься к спине соседу. Везет, если ты в середке, тогда кто-то прижимается к тебе. Поскольку все время лежать на одном боку нелегко, через определенные промежутки времени следует команда: «Поворачиваемся!».  И так до утра, и так три ночи.  А теперь представьте, каково было Захарову в течении тридцати трех суток? Хотя, он же хантымансиец, ему не привыкать к северным условиям.

Впрочем, о чем это я? С рассказами об армии всегда так, начнешь об одном, а потом понесет тебя черт знает куда. Речь шла о том, как торопить срок службы. Главное, смириться тем, что три года или два с половиной – разницы большой нет. Быстро ли, медленно ли, но все равно они  пройдут. Поэтому лучше всего заняться делом – не успел что-то сделать, глядишь, сутки, недели пролетели как один миг. Так что я смирился с тем, что мне придется отутюжить все три года. Даже подумывал, не податься ли мне в Львовское высшее военно-политическое училище, где имелся единственный в Союзе факультет военной журналистики.  Но офицерская жизнь меня не прельщала. Можно было сделать, как сержант Пупышев, который поехал в Саратовское ВУ химзащиты, и намеренно провалил экзамены.  Дорого ему обошлась поездка, тем более, когда узнали, что никакого родственника в чине  генерал-лейтенанта у него нет. Разжаловали, через день ставили в караул и никаких увольнений. Не стоит, думаю я, повторять его историю. Разве мне плохо служится? По утрам рыбачу со старшиной, после завтрака расставляю людей и говорю заму, что иду в штаб. В штабе покручусь 10-15 минут,  и возвращаюсь, якобы, на объект. А сам ныряю в березовую рощу, где у меня  устроен шалаш. И там коротаю время до обеда или за учебником, или просто за хорошей книгой. Не каждый день, конечно, так фартит, но частенько.

Речь на активе армии. Если завтра война.  Прощай, химбат!

В тот майский день меня на объекте перехватил  майор Светлов, замполит, по прозвищу Каша. Любил спрашивать у солдат – ну  как сегодня каша?  Прозвище не самое обидное, но, согласитесь, только не для офицера. А если слог  «ша» заменить на «ка»? Русский язык он такой, прилипнет слово – наждаком не отдерешь. С другой стороны, в замполите было нечто от каши-размазни:  лицо пухлое, голос увещевательный, походка мелкая. Каша и есть.

Принесло его на объект часов в одиннадцать, я как раз собрался нырнуть в заветный  схрон.

–  Сержант Ким, вчера комсорг тебе говорил насчет сегодняшнего актива армии?

– Так точно, товарищ майор, – уже отвечая, я вспомнил, что такое дело было.

– И что ты выступаешь на активе. Готово выступление?

– В черновике, товарищ майор.

– Перепишешь и покажешь. А тебе, кстати, уже пора собираться. Автобус подадим в 13.00.

Пока нашел каптерщика, чтобы взять в каптерке свой мундир, пока переоделся, пока надраил сапоги и пообедал, как раз и подоспело время отъезда. Все время  думал, о чем  говорить.  Решил  в автобусе додумать.

Выехали впятером – два офицера и три солдата. Собрание актива армии  было посвящено  50-летию комсомола. Замполит снова попросил текст выступления, и  мне опять пришлось сослаться на черновик.

В автобусе я минут десять героически пытался что-то сочинить, но монотонная езда убаюкала меня. Очнулся  от толчка: приехали!

Большой зал гудел и пестрел разноцветными погонами, пуговицами, значками. Всюду молодые лица, волосы всевозможных оттенков. На сцене, как водится красный стол президиума и ряд стульев. Пока нашли место и устроились, слышу, как выкликают мою фамилию. Боже мой, неужели выступать? Но это, оказывается, зачитывали кандидатов в члены президиума. Пока выбирался из дальних рядов,  лишь одно место осталось свободным – за красным столом, где уже восседал высший комсостав армии. Мой стул находился с краю. Справа в двух шагах трибуна, с которой мне скоро выступать, слева на расстоянии локтя грузный генерал, по-отечески махнувший мне рукой – садись сюда, сынок.

Усевшись, я глянул в зал и обомлел: тысячи лиц были обращены ко мне. Только в ужасном сне могло предвидеться эта сцена  – надо выступить на многолюдном собрании, а не знаешь, о чем говорить.  Тем временем председатель, согласовав рабочие моменты, предоставил слово докладчику, который просил сорок минут. Это хорошо. Соседу-генералу передали список выступающих в прении:  моя фамилия значилась вторым. Это плохо.

На  трибуне полковник с толстым текстом доклада: микрофон  гулко разносил  четкий голос, повествующий о славном пути комсомола. А я тем временем написал на листке бумаги: «Товарищи!» и начал рисовать чертиков.

До перерыва я успел нарисовать пять чертиков. В курилке меня разыскали делегаты с понтонно-мостостроительного батальона – Аманшин и Зубков. Оба стали сержантами, настоящими строевиками. Увидели меня в президиуме и очень обрадовались. Пока вспомнили то, рассказали про се, и перерыв кончился. Некий лейтенант с ракетной части оседлал трибуну и стал живо читать свое выступление. А потом настала моя очередь.

Я много раз рассказывал об этом своем выступлении. Как понес к трибуне листок с чертиками, и генерал еще  удивленно сдвинул свои густые брови. Как   налил из графина воду и выпил. А потом стал говорить. Целых десять минут!  О чем? Вот этого, убей меня, не помню. Помню только, что приводил слова Ленина – «учиться военному делу настоящим образом», а закончил выступление заверением, что если завтра война, мы не посрамим чести наших отцов и дедов, отстоявшие в годы гражданской и отечественной войн свою родину. А вот содержание между концовкой и ленинской цитатой выпало. Я так думаю, что речь шла о том, с какими романтическими чувствами я призывался на службу, как переживал, когда столкнулся с реальностью, какая это была и есть школа жизни – армия,  и что нужно сделать, чтобы отношения между солдатами были по-человечески товарищескими. Сейчас, с высоты времени мне не стоит труда сочинить эту речь, но при всех литературных достоинствах она будет далека от того выступления. Как не купить уже леденцов детства, так и сейчас я не смогу воспроизвести ту искренность, тот запал чувств и души прекрасные порывы, что свойственны только в молодости.

А вот дальнейшие события того собрания ярко сохранились в памяти. Вот я сажусь на место под дружные аплодисменты зала, и сосед-генерал по-отечески хлопает по плечу. После меня выступают другие: командующий армии обрывает то одного, то другого офицера, прося привести конкретные примеры. И выступающие, вытирая пот, да-да-кали в ответ  и снова строчили по написанному. А в самом конце выступил сам командующий армией  генерал-лейтенант Харитонов, Герой Советского Союза.  Начал он так:

– Вы заметили, как умно говорил, сержант Ким, – он обернулся ко мне, и весь зал своим взглядом заставил меня  съежиться и замереть. Если это есть признание, то, видно, нелегко будет к нему  привыкнуть.

В конце своей не бумажной и потому интересной речи командующий еще раз обратил на меня внимание:

– Как вы знаете, благодаря заботе партии и правительства, вооруженные силы СССР переходят на двухгодичный срок службы. Впервые мы будем увольнять в запас весной и, конечно, в первую очередь лучших солдат, отличников боевой и политической подготовки. Таких, как сержант Ким.

Мы ехали в родную часть, и замполит, улыбаясь, сказал:

– Поздравляю  тебя, сержант Ким! Домой едешь.

– Как так? – мое удивление не было деланным, ибо так круто моя жизнь еще не менялась.

– Разве не слышал, что сказал командующий? Его слова равносильны приказу.

25 мая 1988 года наш батальон был выстроен на плацу по случаю первого весеннего увольнения в запас сержантов В. Семенова и В. Кима. Василий Семенов, командир отделения взвода химической и радиационной  разведки, был мастером спорта по армейскому марафону. (Зимой –  лыжная гонка на 20 км и стрельба, летом – кросс на 20 км и стрельба). Он появлялся в части лишь весной и осенью, а все остальное время проводил на сборах и соревнованиях, защищая спортивную честь батальона. Что ж, он заслужил уволиться в запас в числе первых. А свою заслугу я вижу в том, что никогда не считал годы службы потерянными. Наоборот, армия дала мне так много хорошего, что я всегда вспоминаю о ней  с теплом и нежностью.

В честь Семенова и меня вынесли   знамя части, которое обычно стояло в застекленной нише второго этажа и круглосуточно охранялось  часовым. Это пост номер один, стоять на нем почетно, но и трудно, особенно, днем. Впрочем, что в армии  было легко? И потому сладостнее сознавать, что ты с честью выполнил свой долг перед родиной.

Мы, склонив колено, целовали знамя части. А вечером специальный «дембильский» эшелон «Брест-Ташкент» увозил нас домой.   #

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментария 2

  • Борис Пан г.Баку Азербайджан:

    С нетерпением жду публикации 2 части.

  • ЛЮДМИЛА:

    Ужасно интересно!Читала взахлёб,не могла остановиться.Честно говоря, корейских авторов не приходилось читать.
    Надо же,как прекрасно владеет словом,увлекательно ведет повествование,а главное-так приятно читать о чем-то родном,знакомом-Куйлюк,колхоз “Полярная звезда”,знакомые ситуации.Очень живо,умно,достоверно.Буду продолжать знакомиться с Вашими произведениями,уважаемый Владимир(нигде не нашла Вашего отчества).Здоровья Вам и больших творческих успехов.

Translate »