Новина и Лукоморье, поместья семьи Янковских в Корее (воспоминания юного дачника)

Эти воспоминания относятся к 1930–1941 гг., когда автор проводил летние месяцы на даче родителей в дачном посёлке «Новина» в 50 км к югу от Чхонджина (Корея), основанном семьёй русских предпринимателей Янковских. С ведома автора и с согласия редакции были перепечатаны Альманахом из журнала «Русская Атлантида» (Челябинск), №№ 13–15 за 2004–2005 гг. Об авторе: Гинце Михаил Михайлович — проживает в Сиднее (Австралия), инженер, переводчик книг В.Ю. Янковского на английский язык, автор статей о жизни русских эмигрантов на Дальнем Востоке и в Австралии в журнале «Русская Атлантида» (Челябинск). Род. в 1930 г. в Тяньцзине, до 1953 г. жил в Харбине. Внук начальника Отдела эксплуатации КВЖД в 1906–1918 гг. А.К. Гинце (1856–1919). Сын выпускника (1922) китайского отделения Восточного института во Владивостоке М.А. Гинце (1900–1992), который в 1918 г. был вольноопределяющимся армии Колчака, а в 1924-1953 гг. служил в английской фирме Братьев Лидделл в Харбине.

Новина. Театр. 1937 г. Актеры и зрители у входа в клуб-театр «Novina». В центре, сидит с собакой - Юрий Михайлович Янковский.

Новина. Театр. 1937 г. Актеры и зрители у входа в клуб-театр «Novina». В центре, сидит с собакой – Юрий Михайлович Янковский.

НОВИНА И ЛУКОМОРЬЕ, ПОМЕСТЬЯ СЕМЬИ ЯНКОВСКИХ В КОРЕЕ (ВОСПОМИНАНИЯ ЮНОГО ДАЧНИКА)[1]

М.М. Гинце (Сидней, Австралия)

Введение. В 1928 году мой отец Михаил Александрович Гинце купил у Юрия Михайловича Янковского участок земли. Он находился на севере Кореи, в горах, примерно в двухстах километрах к югу от Владивостока и двадцати километрах к западу от Японского моря, в части японского посёлка Омпо, названной Янковскими Новиной. В те далёкие времена Корея была единой, и мы не делали различия между северной и южной её частью. С 1910 года она входила в состав Японской Империи.

Юрий Михайлович, известный в Приморье землевладелец и охотник, бежал оттуда с семьёй (женой Маргаритой Михайловной и пятерыми детьми) в корейский город Сейсин[2] осенью 1922 г. В 1925 г. семья переселилась в Омпо, находившийся примерно в пятидесяти километрах к югу от Сейсина. Это переселение положило начало благополучию Янковских в Корее и созданию Новины и Лукоморья, русских посёлков на корейской земле. Вот как описывает Валерий Юрьевич Янковский становление этих посёлков[3]:

«Переломным моментом в жизни семьи в Корее стал случай. Летом 1925 г. отец продал привезённый из Приморья автомобиль хозяину курорта на горячих источниках Канэта возле станции Шюоцу, в сорока верстах от Сейсина. Тот пригласил в гости… Узнали…, что дальше в горах есть ещё один источник Омпо, всей группой отправились туда пешком и облюбовали в долине, обставленной высокими сопками, местечко с двумя корейскими фанзами под соломенной крышей. Оно и получило название «Новина» (это слово по-старопольски обозначает короткий меч, изображённый в центре нашего фамильного герба). Отец сумел добыть средства, получив кредит в харбинском банке у дальних родственников — братьев Бринер, и купил в рассрочку один за другим обширные участки пашни, леса и фруктового сада. Если лето 1925-го года было отмечено жизнью в палатках и фанзах, то уже в 26-м появились хибарки под оцинкованными железными крышами, а следом и первый дом «Катамаран»… Через речку перекинулся надёжный висячий мост. Начиная с 1928-го года Новина начала заметно разрастаться. Состоятельные эмигранты и приезжие иностранцы принялись покупать разбитые на 300 цубо[4] участки, заказывать дачки… В восемнадцати километрах от Новины на станции Рюкен, где железная дорога подходит к морю, в сосновой роще, примыкающей к песчаному пляжу, приобрели солидные угодья, получившие название «Лукоморье». И там начали расти дачные строения любителей проводить лето у моря…»

Именно в это время мой отец, который тогда жил и работал в Тяньцзине, купил у Ю.М. Янковского участок земли и заключил с ним контракт на постройку дачи. Всё это было до моего появления на свет, но отец рассказывал мне, что Янковский-старший ездил из Новины в Харбин и Тяньцзин в 1927 г., где он предлагал желающим покупать у него участки и ставить на них дачи. Отец заинтересовался тогда этим предложением и оформил сделку в 1928 г. Можно только восхищаться предприимчивостью Янковского, который, потеряв абсолютно всё в Приморье, не стал предаваться отчаянию, а снова быстро встал на ноги.

Я помню его и его семью начиная, пожалуй, с 1934 г., когда он был опять зажиточным, известным на весь Дальний Восток помещиком и пользовался вместе со своими старшими сыновьями мировой славой следопыта и охотника.

Постройка нашей дачи. Мой отец купил участок для дачи в пору, когда ухаживал за моей мамой, Наталией Борисовной, урождённой Ринек. У него была мысль построить дачу, где он и его будущая семья могли бы проводить отпуск. План этот полностью удался только в отношении его семьи, сам же он был настолько занят работой, что между 1934-м и 1941-м годом (последним, который мы смогли провести в Корее) бывал там редко и на очень короткое время.

По словам В.Ю. Янковского, дача была спроектирована его дядей Александром Михайловичем Янковским, а строили её году в 29-м сам Юрий Михайлович (по прозвищу «Папа-Тигр») и два его сына Валерий и Арсений, которым тогда было соответственно 18 и 15 лет от роду. Валерий вспоминает, как он и Арсений прибивали доски к наружным стенам, в то время как его почти пятидесятилетний отец сидел на крыше со ртом полным гвоздей и прибивал к ней листы волнистого оцинкованного железа. Вот так, засучив рукава, создавали Янковские своё благополучие на новой земле…

В своём письме ко мне от 23 февраля 2004 г. Валерий Юрьевич так описывает постройку нашей дачи в Корее:

«Строили дачи в основном по одному типу. Это открытая веранда, с неё вход в большую комнату во всю ширину дома, а из этой комнаты вход в две раздельные, поменьше, наполовину большой комнаты. И выход в кладовку и кухню из большой комнаты».

Из кухни был выход в ванную комнату, где стоял ручной умывальник. Также смутно помню ванну, которая наполнялась из ведра. Воду приносили из реки. В углу стоял большой глиняный корейский чан с водой. Вода была замечательно чистой и вкусной.

Я прекрасно помню нашу дачу. Она была расположена на левом берегу небольшой горной речки Омпо, протекавшей через всю Новину и втекавшей в Японское Море. Лежал наш участок одной стороной вдоль просёлочной дороги, рядом с которой шла узкоколейная железная дорога, по которой японцы возили лес с лесозаготовок, находящихся выше в горах, а другая сторона его шла прямо по крутому берегу реки. Лучшего расположения не придумать, т.к., вставая рано утром, я и братья могли ещё до завтрака искупаться в её кристально-чистой воде на нашем собственном пляже. В остальное время мы ловили в ней рыбу и ныряли с прибрежных скал, находившихся на правом берегу. Примыкал наш участок одним концом к даче четы Кауфманов, а другим — к домику старшей дочери Юрия Михайловича Виктории Юрьевны (Оры) Янковской[5]. Надо сказать, что в дополнение к отсутствию водопровода, в Новине не было ни канализации, ни электричества, и поэтому освещались мы керосиновыми лампами…

Ранние воспоминания. Я появился на Божий свет в августе 1930 г. и ездил на дачу, в основном с мамой, до 1941 г. Моё первое ясное воспоминание о жизни на даче относится к панихиде по Маргарите Михайловне Янковской на кладбище, которое находилось в сосновой роще через дорогу от нашей дачи. Это был старый корейский погост, на котором семья Янковских хоронила и своих близких. Маргарита Михайловна умерла в октябре 1936 г., но панихида, которую помню я, состоялась летом 37-го, видимо, в какую-то памятную дату ее жизни. Как сейчас вижу перед собой грустные лица Юрия Михайловича и его старших детей и заплаканное лицо Люльки (Юры), его младшего отпрыска, которому в то время было 17 лет. Это было моё первое столкновение со смертью и с горем, которое она приносит.

Как правило, уезжали мы, три брата, с мамой на дачу на поезде в начале июня и оставались там до середины сентября, а то и до начала октября. Приготовления к поездке были всегда очень сложными, т.к. для выезда из Харбина куда бы то ни было требовалось хлопотать визу, а, насколько я помню, корейскую визу японские властители Маньчжурии давали с трудом, хотя мы её всегда получали. Мама держала нашу визу и свой эмигрантский паспорт в маленьком кожаном чемоданчике, который ей часто приходилось раскрывать при многочисленных проверках.

Поездка продолжалась около двадцати четырех часов, и наш поезд обычно приходил поздно вечером на железнодорожную станцию Шюоцу километрах в двенадцати от посёлка Омпо, где находилась Новина. Там мы нанимали «хашкири», роскошные по тем временам чёрные такси с лихими корейскими водителями, которые быстро доставляли нас на дачу. Сонные, мы, братья, моментально заваливались спасть, а рано утром нас будила мама под знакомый и любимый шум реки Омпо. Одеться в купальники и позавтракать было делом нескольких минут, и, схватив удочки, остававшиеся на даче с прошлого года, и хлеб для приманки, мы мчались на реку.

Типичный день на даче. Типичный дачный день состоял из рыбалки и купанья до обеда, после которого мы соблюдали обязательный «мёртвый час», а часа в три пополудни шли в Новину, где встречались с детьми других дачников. Ходили мы там стайкой: я, мой брат Вива, который младше меня только на полтора года, и с которым мы были тогда неразлучны, Юра Бибинов, сын Гути Бибиновой, жены редактора журнала «Рубеж», и еще два малыша, чьи имена я не запомнил. Иногда к нашей компании мальчишек присоединялась дочь местного домовладельца доктора Чердынцева. Она была серьезной молодой особой примерно на год старше меня. До сих пор помню ее очки и большой сачок, которым она с большим увлечением ловила бабочек.

В Новине мы обожали кататься на «гигантских шагах» (нечто вроде карусели на канатах) неподалеку от столовой для дачников или наблюдать за игрой взрослых в волейбол и городки. Другим увлекательным занятием было посещение оленников, где Янковские выращивали оленей-пантачей, а также коровника, где было около дюжины коров, снабжавших жителей Новины молоком, маслом и творогом. Коровником заведовал православный кореец Тимофей Магай, член многочисленной семьи преданных служащих, которые последовали за ними из Приморья.

При посещении коровника мы обязательно ласкали коров и просили Магая дать нам парного молока. Добрый старик очень боялся «Хозяина» (Ю.М. Янковского), но всегда, осторожно оглядевшись, надаивал нам немного молока в большое ведро, и мы его с наслаждением пили. Возвращались мы к себе на дачу под вечер и после ужина, к которому часто подавались жареные наловленные нами утром «гальяны» — мелкая, но невероятно вкусная рыбешка — играли в карты (в «дурака» или «пьяницу»), а вскоре после этого ложились спать. Нельзя забывать, что у нас не было никаких других развлечений. В теперешний век это очень трудно себе представить.

Что касается нашей мамы, то она проводила время в компании своих подруг: Виктории (Оры) Янковской, Гути Рокотовой и других дачниц. Она очень любила волейбол, а по субботам обычно ходила на вечерние представления в новинский театр.

Дружеские встречи. Очень приятными для нас, ребят, были встречи, которые мама довольно часто устраивала для своих друзей вечерами в нашей столовой. Собирались поговорить, поспорить, пошутить и посмеяться. Я помню их довольно хорошо года, пожалуй, с 1937-го, когда мне было семь лет. Помню, как читала свои стихи Виктория Янковская, помню весёлые рассказы Евгения Августовича (Жени) Эллерса, друга Янковских, предпринимателя, у которого в Новине был свой дом.

Помню также непривычные, страшноватые и мало мне в то время понятные споры Филиппа Пауэрса, родственника Янковских, с некоторыми другими нашими друзьями. Стоит остановиться на этом человеке.

Личностью Филипп был колоритной. Он был сыном сестры Ю.М. Янковского Елизаветы Михайловны и обрусевшего американца Василия Филипповича Пауэрса. Филипп остался в Приморье после бегства оттуда семьи Янковских, но «бежал» оттуда в Новину в 1936 г., хотя на самом деле был заслан из России шпионить за своими родственниками. Как мне сказала в 1984 г. во время моего посещения Калифорнии В.Ю. Янковская, он, в конце концов, вынужден был признаться в этом родне, но скрывал свои намерения в течение нескольких лет, т.к. был в то время убеждённым коммунистом (членом партии). На даче нашей он бывал вскоре после своего «бегства».

Политические разговоры начинались после того, как мама отправляла нас, малышей, спать. Дверь в детскую выходила в столовую, и мне всё было отлично слышно. Я помню новое для меня тогда слово «колхоз» и громкие высказывания Филиппа о том, что молодёжь идёт за Сталиным. Кто-то из мужчин с ним ожесточённо спорил, а я в это время лежал в своей кровати и с тревогой прислушивался к этому шуму. Когда я по утрам спрашивал маму о причине споров, то она отговаривалась тем, что мало помнит о деталях беседы, а мне, мол, надо спать, а не слушать разговоры взрослых. Причиной моего недоумения было то, что дома в Харбине отец строго запрещал всякие разговоры о политике, и такие слова как «колхоз», «коммунист», «советский» и т.д. были мне совершенно неизвестны. Учителя приходили к нам на дом, в школу мы начали ходить только в 1942 г. и не встречались с кем-либо, кто говорил бы при нас о политике. Кратко скажу, что в сороковых годах Филипп разочаровался в коммунизме, за что поплатился жизнью, когда пришли красные. Он был арестован, обвинён в невыполнении задания и убит.

Другим ярким нашим гостем был Женя Эллерс. Он любил рассказывать смешные истории из своей жизни, а также прогремевший на весь иностранный Дальний Восток юмористический рассказ-шутку о том, как один англичанин пытался отправить морем свою собачку из Сиднея в Иокогаму. Рассказ назывался «Смору догу», что было пародией на японское произношение английского small dog — маленькая собачка. Основной его темой был диалог на ломаном английском между чопорным англичанином и не менее надменным чиновником японского консульства в Сиднее. Слушая его, публика просто заходилась гомерическим хохотом.

Первый раз слышал я этот рассказ году в 1938-м, за семь лет до прихода в Корею Красной Армии и страшной перемены в жизни Жени. Он был арестован и после долгих мытарств убит на Лубянке в 1952 г. В.Ю. Янковский описывает жизнь и убийство Эллерса в своей книге «От Гроба Господня до Гроба Гулага», а также сообщает о том, что Женя был посмертно оправдан, что, увы, не вернуло к жизни ни его, ни несчитанные миллионы других жертв извергов.

Но в 1930-х годах эти люди, к счастью, не предчувствовали своей гибели, и вечера у нас дома проходили живо и весело. Часто собравшиеся пели русские песни, из которых мне на всю жизнь запомнилась песнь о Байкале, начинавшаяся словами: «Славное море, священный Байкал…» и рассказывавшая о беглеце с каторги. Я помню только отрывки слов, так, например, беглец поет:

Долго бродил я в горах Акатуя,
Старый товарищ бежать пособил,
Ожил я волю почуя.

И припев:

Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал, —
Молодцу плыть недалечко…

Я был очарован мрачной красотой слов песни и какой-то грозной ее мелодией. Особенно хорошо пел Виктор Пиотровский, дядя Валерия Янковского, который был немного постарше других гостей. Был у него чудный глубокий голос, и он запевал начало строки, а остальные вторили ему хором. Ничего подобного по красоте я никогда ни до, ни после этого не слышал.

Больше сорока лет спустя, в декабре 1981 г., во время поездки на поезде через Сибирь, стоя на берегу замерзшего Байкала, вспомнил я эту замечательную песню и мысленно вернулся в свое детство, в нашу столовую на даче, освященную яркой керосиновой лампой, и в общество энергичных жизнерадостных людей, певших про Славное Море.

Прислуживание в церкви. В Новине была православная церковь, построенная семьей Янковских, со штатным священником, отцом Иоанном Тростянским. Году в 1938-ом мама решила, что хорошо было бы мне с братом Вивой там прислуживать. Решение это сыграло большую роль в моей жизни, т.к. о. Иоанн был преданным своему делу священником и научил меня уважать богослужение и таинства, связанные с его исполнением.

Сшили нам стихари, и мы стали прислуживать по субботам во время всенощной, во время литургии в воскресенье, а также во время престольных праздников, часто сопровождавшихся крестным ходом и водосвятием. Я очень любил прислуживание. Отец Иоанн служил благолепно, и в алтаре чувствовалось присутствие Высшей Силы, особенно во время таинства причастия, когда хор пел «Верую», а над чашей парило в руках священника полотно, украшенное вышитыми священными символами. Я искренне верил, что в это время вино и хлеб превращаются в тело и кровь Христа…

Крестные ходы были замечательно красивым событием. После литургии молящиеся брали в руки хоругви, украшавшие стены храма, и шли по дачной дороге в район столовой, где о. Иоанн служил молебен, всегда сопровождавшийся освящением протекавшей рядом воды реки Омпо. До сих пор помню, как торжественно пел хор:

«Спаси, Господи, люди Твоя
И сохрани достояние Твое.
Победы благоверным людем Твоим
Над сопротивными даруяй,
И Твое сохраняли
крестом Твоим жительство».

При этом о. Иоанн кропил молящихся водой из освящённой реки. Незабываемо всё это. Вспоминаю два события из своей карьеры служки.

Одной из моих обязанностей было, придя одним из первых в церковь, звонить в колокол, призывавший верующих к службе. В один из тихих летних вечеров пришёл я в церковь и стал усиленно звонить в колокол. При этом я видел, как по крутым ступеням медленно поднималась в храм регент церковного хора Наталья Николаевна Янковская, вдова незадолго до этого убитого террористами в Шанхае Павла Михайловича Янковского, брата Юрия Михайловича. Придя в храм, она чинно осенила себя крестным знамением и подошла ко мне, что меня очень обрадовало.

«Миша, — сказала она, — я очень люблю церковный звон. Он обычно создает в душе спокойное молитвенное настроение. Но, к сожалению, я не испытала этого сегодня. Ты, увы, бил в колокол как в набат, и хотелось мне не спокойно идти, а в тревоге бежать в церковь. Пожалуйста, в будущем всегда звони спокойно и благолепно. Ладно?». Я, конечно, пообещал ей изменить свой стиль и до сих пор со стыдом вспоминаю этот промах. Наталию Николаевну, кстати, очень любили не только я, но и все прихожане и хористы. Светились из её глаз любовь и доброжелательность. Такой же была её дочь-подросток Таня, тоже певшая в церковном хоре. Прожил я уже долгую жизнь, но никогда не видел я более прекрасных очей и очертания лица, чем у этой молодой Янковской.

Второй случай относится тоже ко всенощной. В тот раз я не звонил в колокол, а едва-едва успел попасть в церковь до прихода о. Иоанна. Дело в том, что незадолго до этого родители подарили мне на день рождения (13 августа) духовое ружьё, и я весь день лазил по сопкам, окружавшим Новину, в поисках дичи. Стрелял я в шустрых бурундуков, горлиц и разных других пичуг, но все время мазал. Но вот минут за двадцать до службы я взял на мушку какую-то плаху и свалил ее из своего ружья. С радостью кинувшись к ней, я увидел перед собой маленькое трепещущее тельце размером с канарейку, из клюва которого лилась кровь. Мне моментально стало стыдно за это убийство невинной твари. Я закопал ее в рыхлой земле и поспешил в церковь. Стоя в алтаре, я увидел кровь на своих руках и почувствовал себя настоящим злодеем. Я рассказал об этом дома, и мама сказала мне, что можно охотиться на дичь, которую будешь есть, но грех бесцельно убивать любое живое существо. Этот урок запомнился мне на всю жизнь.

Новина. 1938. Молебен у стен "Башни предков". С хоругвями стоят: справа - Арсений, слева - Валерий Янковские. В центре, в стихаре - Миша Гинце. За ним - Юрий Михайлович Янковский.

Новина. 1938. Молебен у стен “Башни предков”. С хоругвями стоят: справа – Арсений, слева – Валерий Янковские. В центре, в стихаре – Миша Гинце. За ним – Юрий Михайлович Янковский.

Свадьба Юрия Михайловича Янковского. Тесно связанной с моим прислуживанием в церкви была вторая женитьба Ю.М. Янковского, овдовевшего в 1936 г. Я очень смутно помню его первую жену Маргариту Михайловну, но знал со слов всех жителей Новины, что она была ее душой, и что Юрий Михайлович очень горевал о смерти жены. Вероятно, поэтому он решил жениться вторично и, насколько возможно, вернуть Новине ее хозяйку. Было это в 1941 г., последнем на нашей даче.

Для меня с Вивой предстояла большая задача прислуживания во время бракосочетания. Отец Иоанн дал нам подробные указания о наших обязанностях. К великому для нас сожалению, мы были обязаны оставаться в алтаре почти во время всей службы и покидать его только во время выходов со священником. Тем не менее, мы при каждой возможности приоткрывали двери, смежные с царскими вратами, и подглядывали за богослужением.

Свадьба состоялась в разгар дачного сезона (насколько помню, в начале июля), и церковь была битком набита нарядно одетыми прихожанами. Стройно и чинно выглядели взрослые дети Юрия Михайловича Виктория, Валерий, Арсений и Юрий. Просто божественно пел хор под руководством Наталии Николаевны Янковской, торжественно и с большим подъёмом служил отец Иоанн. Не могу ничего сказать о малышах- прислужниках, но ни похвал, ни критики в наш адрес после свадьбы не слышал.

Бракосочетающиеся выглядели очень моложаво. Было видно, что Юрий Михайлович очень надеялся, что личная жизнь его возвратится к прежним счастливым дням. Сразу после бракосочетания, которое состоялось вечером, последовал приём в здании театра. Были расставлены столы человек на сто гостей, и даже был поставлен на сцене особый стол для малышни. Старшему из нас было лет тринадцать, а мне было почти одиннадцать. Нам даже дали по бокалу вина.

Заботилась о нас в тот вечер добрейшая Мария Ивановна Козак, украинка по происхождению, которая вместе с мужем Антоном Павловичем (чехом по национальности, одним из многих бывших военнопленных из австро-венгерской армии, «застрявших» на Дальнем Востоке во время гражданской войны) заведовала столовой Янковских и была ответственна за пропитание дачников. Кулинарами и виноделами эта чета были непревзойдёнными. Они коптили и солили дичь, убитую Янковскими, делали роскошное вино из дикого винограда, а Антон Павлович был к тому же ещё и замечательным колбасником. До сих пор помню его невероятно вкусную кровавую колбасу. Летом им помогала русская девушка, приезжавшая из Харбина, а под её началом работали корейские горничные. По словам Валерия Юрьевича, многие из них были из семьи Магаев, а другие — из соседних деревень.

Деталей свадебного празднования я не помню, но запомнились бесчисленные вкуснейшие яства и общая атмосфера радости и веселья. Присутствующие пели песни, произносили речи и подносили бесчисленные чарочки. Это был мой первый «выход в свет», когда я участвовал вместе со взрослыми в важном и приятном событии.

Загон. В разгар летнего сезона в Новине бывало до 50-60 человек гостей и ещё некоторое количество дачников в Лукоморье. В.Ю. Янковский пишет:

«Мы селили дачников в двух четырехкомнатных домиках позади Театра, в бывшей конторе, в «Ипомее», домике моей сестры Музы, в доме под названием «Гусарский Монастырь», а с 1935 г. в большой фанзе «Турек» — напротив ворот — на площадке перед театром. Питались дачники в зале театра. Кухня соединялась с залом крытой галереей, развозили их на двух машинах. Организовывали походы на горы и водопады».

Я хочу рассказать об одном таком походе, в котором с легкой руки мамы участвовал и я. Летом 1939 г. Юрий Михайлович решил организовать однодневную охоту в районе Мертвого Озера, образовавшегося в горах в результате извержения вулкана, находившегося километрах в пятидесяти к юго-западу от Новины. Ехать туда надо было поездом. Район этот был не только живописным, но в нем можно было и поохотиться на диких козлов. Поскольку дачники в большинстве своем были горожанами из Харбина и Шанхая, никогда до этого не охотившимися, то Папа-Тигр решил создать загон из гостей, а он сам, его сыновья Арсений и Юрий (Люлька), молодой двоюродный брат Виктор и племянник Филипп были стрелками. Насколько я помню, Валерия Юрьевича в тот раз не было. Опять-таки по памяти скажу, что загонщиков было с десяток человек, включая и нас с мамой.

Особенно запомнилась влюбленная пара из Шанхая — миловидная дама «средних лет» (чуть за тридцать — теперь бы ее назвали молодой) по имени Васса и ее «старый» поклонник, которому, помнится, было — о ужас! — все сорок два года! Они вели себя как молодые, чем очень веселили остальных гостей, многим из которых было меньше тридцати.

Ранним утром выехали мы на станцию железной дороги на машинах, а потом на поезде в сторону озера. После недолгой поездки мы высадились часам к девяти утра на полустанке возле озера, и Юрий Михайлович объяснил нам задачи охотников и загонщиков. Стрелки стояли на небольшой горе, а загонщики должны были, пройдя метров пятьсот под гору, рассыпаться в цепь и форме полукруга и медленно идти на охотников, гоня на них дичь.

Сказано — сделано… Но тут оказалось, что влюбленные не поняли указаний организатора загона и, пройдя какое-то расстояние, повернули назад и довольно быстро пошли на охотников, держась за руки, смеясь и щебеча. Иногда они останавливались и, наклоняясь, любовались цветами и растениями. Нам потом сказал Филипп, что он два раза чуть не пальнул в ухажёра, т.к. у того была шляпа, напоминавшая козлиные рога. Но, благодарение судьбе, все мы, кроме нескольких козлов, остались целыми и невредимыми. Мы с мамой сначала слышали пальбу на горе, где стояли охотники, а потом, подойдя ближе, стали рядом со стрелками и видели, как они взяли нескольких козлов, вышедших на них благодаря загону. Как сейчас помню, как выстрелил и смазал Филипп и грозно прокричал что-то, отчего мама сказала: «Какое безобразие!» и посмотрела на меня, но я ей-ей не понял ни слова, так что ей абсолютно не стоило беспокоиться. Могу только догадываться, как Филипп высказал своё разочарование. Должен сказать, что после него и другие стрелки (кроме Юрия Михайловича) издавали время от времени непонятные мне вопли….

Загон продолжался недолго. Вскоре после полудня мы все собрались вместе и после краткой трапезы двинулись в сторону озера. До сих пор помню я эту прогулку. В начале её солнце пекло невероятно жарко, и меня мучила страшная жажда. Шли мы мимо корейских деревушек вдоль ручья, по которому текла не столько вода, сколько жидкая грязь, состоявшая из глины и песка. Видимо, это имело какое-то отношение к вулканическому происхождению окружающей почвы. Поэтому вместо воды мама давала мне куски колоссальной (размером с маленькую тыкву) сочной груши, которую она привезла с собой.

Поход оказался очень интересным. Жара спала довольно скоро, и мы обошли все озеро. Растительности вокруг него было очень мало, и повсюду виднелись куски застывшей лавы, порой в виде причудливых фигур. Кто-то (кажется, покойная Маргарита Михайловна Янковская) создал легенду о том, что это было местоположение библейских городов Содома и Гоморры, и Янковские показывали нам фигуру библейского Лота, превратившегося в соляной столп, и еще какие-то причудливые «статуи». Не знаю, когда произошло извержение вулкана, но возможно, что не так давно с точки зрения геологии, т.к. весь район вблизи Новины полон горячими подземными источниками, и часто, идя по дороге с посохом, можно было, постучав по ней, слышать пустоту. Как сказала мне тогда Ора Янковская, это указывало на присутствие глубоких трещин в земной коре.

День прошел быстро, и под вечер все экскурсанты подошли к станции. До этого, еще во время охоты, я в первый раз в жизни видел, как Виктор огромным ножом свежевал убитого козла. Козлов было взято около десятка, причем победителем неофициального соревнования оказался Виктор с четырьмя из них. Последнее место занял Папа-Тигр с одним козлом. По общему мнению, результаты были неважные, что, надо полагать, произошло отчасти из-за неопытности загонщиков.

Никогда, однако, не забуду я реакции Юрия Михайловича на свой «проигрыш». Дело в том, что Виктор считался всегда посредственным стрелком, а Янковский-старший славился своей меткостью. На обратном пути на поезде он не только не поздравил Виктора, но не сказал ему ни слова, и всем было видно, что он по-настоящему тяжело переживает неудачу. Когда мы выезжали на охоту утром, он выглядел очень моложаво в свои 59 лет, в небольшой охотничьей шляпе с фазаньим пером на курчавой голове, и не переставая шутил с гостями, а тут совсем сник из-за пустяка. Такой уж был у него самолюбивый характер…

В доказательство меткости Юрия Михайловича приведу рассказ моего отца. Вскоре после приезда на нашу дачу в 1929 году он пошел на прогулку с Янковским, и тот решил дать ему пример своих стрелковых способностей. Взяв небольшой булыжник, он подбросил его в воздух и выстрелил в него из винтовки. Промахнулся в первый раз, но разбил его вдребезги со второй попытки. Отец сказал мне, что ни до, ни после этого он никогда не видел такой меткости.

Вернулись мы в Новину поздно вечером. Я к тому времени был полусонным, и мама сказала мне на следующий день, что при прощании Арсений Янковский сказал ей: «А Мишка у Вас, Наталия Борисовна, “втяглый” парень», — что мне очень польстило.

Волейбол. Янковские были не просто владельцами курорта, но и внимательными хозяевами, всячески развлекавшими своих гостей. Помогало этому то, что три сына Юрия Михайловича были приятными и весёлыми молодыми людьми, увлекавшимися охотой и спортом, а их сестра Ора была поэтессой. В дополнение к этому, частая посетительница Новины со своим мужем Екатерина Ивановна Бринер, мачеха впоследствии прославившегося на весь мир актёра Юля Бринера (молодые Янковские звали его «Юлька»), сама была талантливой актрисой, ученицей Станиславского, и принимала участие в новинском театре.

Спортивные занятия включали волейбол, теннис и городки, но я хорошо помню только волейбол, т.к. им увлекалась мама. В Новине была хорошая волейбольная площадка, на которой почти каждый вечер подвизались дачники и, реже (были заняты поместьем) молодые хозяева, которые включали братьев Янковских, Филиппа и молодого их дядьку Виктора.

Мама играла со своими подружками в смешанных волейбольных командах, т.к. на две женские команды игроков не хватало. Когда мне было лет девять, она стала учить меня пасовке и приёмке, что положило начало моему долголетнему увлечению этим замечательным спортом. Кроме того, я, начиная лет с десяти, изредка реферировал дружеские матчи. Подозреваю, что взрослые давали мне свисток не всерьёз, а, чтобы развлечь меня, т.к. я обожал это занятие.

В Новине и Лукоморье было по одной сборной мужской команде, которые проводили частые дружеские встречи в присутствии почти всех дачников, а под конец сезона разыгрывался между ними кубок. Тут страсти разгорались не на шутку. В команде Новины играли в основном хозяева и приезжие, а Лукоморье представляли служащий Янковских Вальков и владельцы тамошних дач, среди которых неплохо играл Борис Юльевич Бринер (отец будущего актера Юла Бринера), которому в то время было за пятьдесят. Рефери назначался из дачников. Мы болели за Новину, и я до сих пор помню, как тяжело дышали молодые и старые зубры-игроки во время этого сражения. По-моему, команды были почти равные, но не помню, кто обычно брал кубок.

Лукоморье и наводнение 1938 года. Дача наша была в горах в Новине, а, как описывает выше В.Ю. Янковский, в восемнадцати километрах от нее, у моря, семья его приобрела земельные угодья и основала там дачный поселок, Лукоморье, на тех же началах, что и Новину. Были у них там свои земли и постройки, а, кроме того, продавали они участки другим лицам, желавшим поставить собственные дачи.

Хозяйкой Лукоморья во время дачного сезона была дочь Юрия Михайловича Ора.

Моим родителям очень нравилось Лукоморье, и мы во время каждого своего приезда в Корею ездили туда купаться. В 1937-м и 38-м годах мама снимала там на несколько недель дачу у Кости Васильева, брата Муры Шевелёвой, жены Олега Шевелёва, двоюродного брата молодых Янковских. На это время Костя переселялся в дачу Муры, которая находилась в нескольких домах от него.

Море было настоящим раем. Дача наша была очень близко от него. Купаться надо было ходить через железнодорожный путь, находившийся напротив нашего дома. Вода была тёплой, а прибой обычно не очень сильным. Километрах в сорока на север виднелся крутой берег порта Сейсин. Крутые его скалы, спускавшиеся к морю, были обрезаны в виде ровных треугольных бестравных плоскостей. А на юге наш пляж кончался корейской деревней, за которой шли невысокие сопки. Оттуда часто шёл резкий запах сушившегося «тука» — маленькой рыбёшки, которую корейцы сушили на песке и продавали как удобрение.

По утрам мы обычно купались, а после обеда ходили на прогулки, проходя мимо этой деревни. До сих пор помню, что проезжая дорога, по которой мы ходили, шла по небольшому хребту, а деревня находилась в распадке. Когда мы равнялись с ней, корейские малыши выбегали из своих фанз и кричали: «Якосики, Якосики», т.к. все европейцы были для них Янковскими. Поразило меня тогда обилие среди них рыжеватых шатенов. Где-то я не так давно читал, что среди корейцев и родственных им гольдов это обычное явление, но утверждать не берусь.

Ходили мы в том же направлении и по полотну железной дороги, что, как мне ясно теперь, было недопустимым риском. Например, проходя через полутёмный тоннель примерно в километре от дачи, мы до входа в него отмечали положения ниш в его стене на случай появления поезда. Но Бог миловал. За тоннелем была живописная скала «Икар», а недалеко от неё глубокая холодная подземная пещера, в которой даже летом были следы нерастаявшего снега. Меня туда спускали на руках, а Ора Янковская говорила нам, что там ночуют барсы.

Детворы в Лукоморье было порядочно. Помню сына Муры Шевелёвой Света, тогда совсем малыша, и его двоюродную сестру двухлетнюю Светлану, дочь Кости Васильева. Кроме того, были и наши однолетки, дети и родственники дачников. Помню Бруно Зауля, сына подруги владелицы дачи в Новине, мадам Унтербергер (её покойный тесть был губернатором Уссурийского края) и девочку по имени Рита. Купались мы гурьбой под наблюдением взрослых, а под вечер ходили по потемневшему берегу моря и помогали людям помоложе собирать куски дерева для костров, которые часто устраивались там по ночам. Помню костры я смутно, но незабываемыми были прыжки молодёжи через высоко пылающий огонь и общая феерическая атмосфера костров и шума моря. Лежали мы, малышня, зачарованные, на песке, закутанные в одеяла, и часто засыпали до окончания развлечений.

Питались мы в Лукоморье обычной едой, состоявшей из мяса, кур, рыбы, риса и овощей, но на всю жизнь запомнились мне креветки и гигантские крабы, которыми мы пополняли наш стол. Приносили их нам в корытах, поставленных на головы, изящные, как статуи, кореянки из соседних селений. Крабы шевелили клешнями, а от корыт шёл непередаваемый замечательный терпкий запах моря. Наша милая кухарка Алексеевна варила крабов в больших кастрюлях, и вкуснее их я никогда ничего не ел.

Такова была жизнь в благословенном Лукоморье в хорошую летнюю погоду, но иногда налетал на него тайфун, и море из мирного превращалось в яростную стихию с пенистыми волнами, с бешеной силой набрасывавшимися на берег, и с ливнем, продолжавшимся, казалось, вечно. В такие дни мы обычно отсиживались в посёлке и играли в карты или слушали сказки. После тайфуна интересно было ходить по берегу моря, смотреть на постепенно затихающие волны и собирать ракушки, морских звёзд, а иногда причудливых морских тварей, выкинутых разъяренным океаном. Так как в то время не было ни радио, ни тем более ТВ, мы не имели представления о возможных жертвах бури, но на берегу часто попадались доски, сети и поддерживавшие их большие стеклянные поплавки, а один раз даже куски разбитого вдребезги туалета. Надо полагать, что рыбачьи баркасы и их команды часто гибли в море.

Летом 1938-го года тайфун разыгрался не на шутку. Бушевало не только море, но и втекавшая в море неподалеку от Лукоморья река Омпо (та же, что протекала через Новину) вышла из берегов и разлилась вдоль побережья. Живя в Лукоморье, мама ничего не знала о Новине, и когда погода немного улучшилась, отправились на поезде с Мурой на соседнюю станцию Шуотсу за покупками, оставив нас под присмотром Алексеевны. Это был очень опасный шаг, т.к в то самое время уровень воды в реке продолжал стремительно подниматься, и из мирной чистой горной речушки наша Омпо превратилась в колоссальный глубокий мутный поток, нёсшийся с невероятной скоростью к морю через Новину, Омпо и Шуотсу, которое находилось примерно на полпути между Новиной и Лукоморьем. Поток этот смывал берега, селения и мосты. Колоссальный урон был нанесён Новине, но, к счастью, не пострадала наша дача и многие дома Янковских.

Приехав в Шуотсу и сделав покупки, мама с Мурой узнали, что железнодорожный путь в Лукоморье был только что перерезан. К счастью, в Шуотсу в то же время оказался Валерий Юрьевич, который буквально чудесным образом привёл их под вечер пешком через рушащиеся мосты и исчезающие в пучине дороги обратно в Лукоморье (см. его книгу). Мы, дети, конечно, не имели в тот момент ни малейшего понятия о происходившем. Я помню, однако, как, вернувшись, мама со смехом кому-то рассказывала, как они шли по трещащему по всем швам железнодорожному мосту, а рядом, встав на дыбы, исчез в раз-бушевавшейся стихие автомобильный мост. Маме моей было тогда только 26 лет, и я вижу сейчас, что много ещё было в ней детского.

Например, наша собачка кокер-спаниэль Герда всегда, выскакивая из ворот дачи, гналась за проходящими поездами, и мама решила, взяв её на поводок, мчаться с ней. Пробежав метров сто, она возвращалась на дачу и валилась в радостном изнеможении на диван…

Наводнением закончился наш выезд на дачу в Лукоморье в 1938-м году, хотя, насколько я помню, мы вернулись в Новину не спеша, на машине, по починенной дороге, недели через две после тайфуна. Как писал выше, дача наша в Новине от бури не пострадала.

Я не берусь голословно утверждать, что знаю, почему река Омпо столь быстро и бешено разлилась в тот год. Скажу только, что японцы, сделав Корею частью своего государства в 1910-м году, вместо того, чтобы действовать как рачительные хозяева, обращались с ней как жадные временщики. Например, узкоколейная дорога, проходившая мимо нашей дачи в горы, вела к лесозаготовкам, которые под корень изводили девственные леса, находившиеся в высоких горах. Не помню, чтобы многие об этом говорили, но даже и мне, ребенку, было ясно, что идёт грабёж среди бела дня. А, как известно, если содрать с гор покров, то дожди превращают даже ручейки в убийственные потоки.

Горячие источники в Омпо. Дачные условия были у нас примитивными. Не было горячей воды, и поэтому простейшим способом принять роскошную горячую ванну было посещение японской бани, находившейся в Омпо, километрах в полутора от нас. Греть воду там не было необходимости, т.к. она шла в изобилии из подземных источников вулканического происхождения.

Ни в те времена, ни до того, как я начал писать этот очерк, не задумывался я над происхождением этих источников. Поэтому я позвонил Валерию Юрьевичу во Владимир в день его девяностотрёхлетия 28 мая 2004 г. и, поздравив со славным юбилеем, попросил уточнить этот вопрос. Вот что он рассказал:

« Через Новину шла жила горячей воды — подземный ручей, который спускался с гор мимо дачи Гинце и проходил близко к поверхности земли около главных ворот к поместью Янковских. В том месте зимой всегда таял снег. Жила шла в посёлок Омпо, где предприниматели бурили землю и строили бани. Вскоре после покупки земли для своих владений Янковские обратились к властям с просьбой дать им разрешение установить буровую скважину, но хозяева бань в Омпо воспротивились этому, т.к. боялись, что скважина перережет им воду, лишив их дохода, и просьба была отклонена».

Обращаясь к книге Валерия Юрьевича, я вижу, что горячие источники находились на всём протяжении от Сейсина до Омпо, т.к. он пишет об их существовании и в местечке Канета, ближе к Сейсину. Сопоставляя их существование с Мёртвым Озером и с таинственными звуками пустоты при постукивании посохом по земной поверхности в районе Новины, приходит мне в голову мысль, что жили мы там на неустойчивой поверхности земли над глубокими трещинами, идущими к расплавленному нутру нашей планеты. Но это только моя догадка…

Ходили мы в баню обычно раз в неделю. Мы, дети, это занятие любили, когда оно происходило по пасмурным дням или вечерами. К сожалению, был один год (по-моему, 1938-й), когда наша тогдашняя бонна Анна Петровна Мышкина водила нас туда днём по жаре раза три в неделю, т.к. горячие омовения помогали выздоровлению её ноги, которую она сломала за несколько месяцев до этого в щиколотке. Правда, мама быстро положила этому конец…

Баня состояла из трёх отделений. При входе были так называемые «грязевые ванны». Находились они в небольшом дворике, где людей, страдающих ревматизмом, служители покрывали горячей серой грязью со дна источников. Были это в основном старые мужчины, которые, отмывшись после такой ванны, присоединялись к остальной публике.

Мама говорила мне, что грязь обладала лечебными свойствами ввиду её радиоактивности. Тогда я принимал это за чистую монету, но теперь не уверен, так ли это было. Но, по всей видимости, они приносили пользу.

Здоровая публика начинала с предбанника (естественно, по одному для мужчин и женщин). Предбанники я очень любил, т.к. там были низкие удобные скамейки, расположенные близко к кранам с горячей водой из источников, на которых можно было роскошно вымыться. Приносили мы с собой маленькие пластиковые тазики и, намылив мочалку, растирались докрасна в жаркой комнате. Важным правилом было смыть всю мыльную воду до перехода в главное помещение бани. В главном помещении был большой неглубокий бассейн, в котором было очень приятно париться. Насколько помню, температура горячей воды была идеальной для купания, и кранов с холодной водой не требовалось. Вся процедура продолжалась с час, и после купания чувствовал я себя обновлённым. Полагаю, что для пожилых и даже нестарых взрослых людей улучшение общего самочувствия было колоссальным.

На этом посещение бани для малышей кончалось, но взрослые часто ходили в баню вечером и после купания заходили поужинать в один из японских ресторанов в Омпо, где славилось блюдо сукияки. Был это не просто ужин, а целый ритуал. Вот что рассказывал мне об этом мне мой отец:

«Разомлевших после бани посетителей встречали миловидные гейши (служительницы). Они помогали им оставить при входе обувь и провожали их в отдельный кабинет, сооруженный из переносных циновочных перегородок. Там гости рассаживались, скрестив ноги, на циновочном же полу вокруг большого стола, составленного из нескольких низеньких лакированных столиков. Трапеза начиналась с того, что вносился чан с кипящей водой, который ставился на жаровню посередине стола, на котором красовались бутылки с соей и уксусом и тарелочками с мелко нарезанным невероятно острым красным перцем. За чаном следовали блюда с сырым мясом, рыбой, креветками и овощами. Все посетители вооружались бамбуковыми палочками и небольшими фарфоровыми чашками, наполовину наполненными варёным рисом. После этого они с помощью гейш выбирали куски еды по своему вкусу и окунали их в кипящий чан, где эти лакомства быстро варились. Сваренный кусочек клался в чашку, и к нему добавлялся следующий. В наполненную чашку добавлялись специи, пока в ней не оказывалась ароматная сочная смесь. Учтите при этом, что хотя составные части были одинаковые, каждый из гостей создавал своё индивидуальное блюдо!

За первой чашкой следовала следующая, пока не кончались все яства. Пир сопровождался чаем, пивом или горячей японской водкой сакэ (пили её из маленьких фарфоровых чашечек), опять-таки по вкусу отдельных гостей. После еды гейши пели под аккомпанемент своих музыкальных инструментов (самисен), а гости могли остаться потанцевать.

Конечно, не каждый ужин проходил так роскошно. Можно было и просто быстро закусить».

Хочу теперь рассказать о бане, куда не допускались европейцы. Владела ей богатая старая японка, потерявшая сына в русско-японскую войну, в результате чего она не могла переносить вида не только русских, но и всех европейцев, т.к. не могла различать их друг от друга. Казалось бы, на этом вопрос исчерпывался, но старая дама была не лишена чувства милосердия и вняла просьбам нашей соседки, м-м Кауфман, жены редактора Харбинского журнала «Рубеж» Евгения Самойловича Кауфмана, сделать исключение в её случае.

Мадам Кауфман переболела оспой году в 1937-м и очень переживала то обстоятельство, что болезнь якобы обезобразила её. Жила она затворницей, и я помню, как случайно, играя в нашем саду, я увидел её лицо в окне её дачи. Мадам Кауфман причёсывалась перед окном, и никаких уродливых шрамов я тогда не увидел. Кстати, и многие другие говорили, что отнюдь не была она обезображена, а были у неё едва заметные следы от оспы: но, так или иначе, она не хотела мыться в общей бане.

Не знаю уж почему, но маме невероятно захотелось побывать в запретной бане, этого добилась через ходатайство Оры Янковской. Как-то раз взяла она туда и меня. Честно говоря, баня была как баня, но поразил меня окружавший её роскошный густой яблоневый сад и стоявший во дворе громадный дом. Казался он мне тогда настоящим замком. Таких роскошных поместий я не встречал ни до, ни после этого. По двору расхаживали японские садовники и сновали во все стороны другие слуги.

Испытал я там в первый раз в жизни чувство настоящего ужаса. Отстав от мамы, я любовался яблонями и поднял с земли упавшее спелое яблоко, как вдруг услышал истошный угрожающий крик. Подняв глаза, я увидел шагах в десяти от себя молодого японца с корзиной для яблок за плечами. Было в лице его столько ненависти, что я буквально застыл от страха и показал ему и появившимся на вопль другим японским рабочим свой трофей. Японец снова крикнул, на сей раз менее угрожающе, и показал мне жестом, чтобы я бросил яблоко на землю. Я не заставил его повторять свое требование и, бросив яблоко, стремглав помчался за мамой, которая не видела этого инцидента. Ничего я об этом ей не рассказал, т.к. боялся, что если она пойдет обратно чтобы извиниться, то меня арестует полиция, т.к. мы знали, что законы у японцев строгие.

Мама больше в ту баню не ходила, что не имело никакого отношения к яблоку, хотя я в то время был уверен, что из-за моего проступка ей запретили туда вход.

Новина. Зимняя база Янковский фанза "Турек". Корея, 1935 г.

Новина. Зимняя база Янковский фанза “Турек”. Корея, 1935 г.

Панты. В.Ю. Янковский в своей книге очень интересно описывает, как его отец поймал диких оленей в Корее, что позволило ему снова создать оставленное в Приморье оленье хозяйство[6]. Отношу читателя к его книге, а тут хочу рассказать то, что помню об оленнике Янковских в

Новине. Расположен он был на пригорке недалеко от церкви, и мы, малышня, любили ходить туда и смотреть на этих красивых животных. Помню, что оленей не выпускали из загородок и что кормили их корейцы-рабочие листьями молодых дубов, а заведовал оленником Тимофей Магай. Оленей было около восьмидесяти, из которых около пятнадцати были пантачами.

Самым интересным событием, связанным с оленями, было осеннее обрезание пантов. Панты — это молодые рога самцов-оленей и изюбров, которые растут целый год и созревают к осени. К этому времени они наполнены кровью, что делает их очень мягкими. Если их не трогать, то они твердеют и отпадают к зиме с тем, чтобы снова вырасти к осени. Тибетская медицина высоко ценит свежие рога, приписывая им и наполняющей их крови целебные свойства. Поэтому обычным средством добывания пантов на продажу является зверское массовое осеннее убийство этих прекрасных кротких тварей. Миллионами лет мирно жили они в тайге, окружающей Приморье, Маньчжурию и Корею, пока приход варваров с ружьями не привел к почти полному их уничтожению. Ввиду этого, выращивание оленей-пантачей в заповедниках было большим шагом вперёд к сохранению этих невинных красавцев.

Когда рога оленей, содержавшихся в загородках, подрастали, Янковские срезали панты, не убивая самца. Часть пантов срезалась без присутствия публики и шла на продажу в корейские и китайские аптеки, а некоторые срезались и продавались на месте в присутствии громадной толпы корейцев. Я видел это явление только один раз, когда мама повела нас посмотреть его осенью 1940-го года. Оленник был окружен непроходимой толпой корейцев в белых одеждах, среди которых было много тяжело больных. Несчастные эти люди со смертельно бледными лицами едва держались на ногах, и их поддерживали родственники. В тот день пантовку проводили Арсений Янковский, его молодой дядька Виктор и служащий Янковских Вальков. Были они здоровенными мужчинами, прекрасно натренированными охотой и спортом.

Вальков прошёл по загородкам с оленями и выбрал четырёх пантачей, которых он загнал в небольшой дворик. Над двориком был сделан помост, на котором стояли покупатели пантов — корейцы. Один из них выбрал пантача по вкусу, и Вальков открыл дверцу, ведшую из дворика в узкий коридор, соединявшийся со следующим загоном. Олень спокойно пошёл по этому коридору, но когда он сделал два шага, Виктор нажал рычаг, который выдернул часть пола из-под ног животного, и оно оказалось в ловушке. Одновременно с этим Вальков и Арсений быстро выдвинули из боков два деревянных зажима, прижавших бока пантача, и он оказался в станке.

Виктор бросился ему на спину и зажал его голову в своих мощных руках, чтобы тот не бился и не содрал кожи с пантов, что значительно уменьшило бы их ценность, а Арсений минуты в две спилил их острой ножовкой. Как только рога отделились от головы оленя, Арсений и Вальков, поддерживая под руки больных, дали им возможность, нагнувшись с помоста, прильнуть по очереди к их корешкам и пить бьющую из черепа оленя теплую алую кровь. Пить ее позволялось минуту-другую, но обезумевших больных часто приходилось силой отдирать от оленя, чтобы дать напиться другим клиентам, стоявшим в очереди. Многие из этих несчастных теряли при этом сознание. Продолжалась такая вакханалия минут пятнадцать, т.е. кровь одного оленя напоила около дюжины больных. Этим дело, однако, не кончилось. Виктор и Вальков обложили окровавленную голову пантача несколькими кусками ваты, впитавшими в себя массу крови, и бросили их в большие тазы с водой, а многие окружающие их корейцы с видимым удовольствием пили эту кровавую жижу.

Интересно отметить, что сразу после пантовки выпущенные из станка олени мирно отправлялись в следующий загон и преспокойно жевали там корм, не показывая никаких признаков боли. Каждый пантач приносил панты в течение четырех-пяти лет.

Процедура с каждым животным заняла около получаса, и при наличии четырех оленей, зрелище в тот день продолжалось часа два. Я не знаю, сколько Янковские зарабатывали от этого, но уверен, что дела их шли хорошо. Оглядываясь назад, вижу, что такая пантовка может показаться очень жестокой, но нельзя забывать, что животных Янковские не только не убивали, но удовлетворив спрос на панты, сохраняли при этом жизнь десяткам диких оленей.

Эвакуация. Так шла из года в год наша дачная жизнь. Что касается нас, детей, то нам казалось, что это счастливое существование будет продолжаться вечно. На самом же деле, начиная по крайней мере с 1938-го года, на Дальнем Востоке бродили темные тучи войны.

Помню, как во время возвращения на поезде в Харбин из Кореи году в 1940-м я вышел в тамбур нашего вагона и стал смотреть из находившегося в нем большого окна на пролетавший мимо пейзаж. Неожиданно наш поезд сбавил скорость, и на соседнем пути показался состав с множеством открытых теплушек, в которых сидели десятки, если не сотни перевязанных японских солдат. Мы медленно прошли мимо этого состава и возобновили свой бег. Повернувшись от окна, я к страху своему заметил, что окна в нашем вагоне были занавешены. Это означало, что пассажиры не имели права видеть состав с ранеными.

Я быстро шмыгнул на свое место, и мне стало ясно, почему довольно часто поездная команда опускала занавески на окнах вагонов. По приезде в Харбин я рассказал об этом родителям и до сих пор помню их испуганные лица.

Были, конечно, и другие признаки надвигавшейся опасности; например, в течение нескольких дней слышалась отдаленная канонада, и мама говорила своим подружкам, что прибегал наш знакомый, Борис Иванович Сироквашин, служивший приказчиком в одном из русских магазинов в Сейсине, и с «выпученными глазами» говорил, что начинается война. Кроме того, между 1939 и 1940 годами по проселочной дороге мимо нашей дачи ходили на прогулку небольшие группы молодых японских военных, одетые в белые больничные халаты, которые всегда вежливо улыбались и махали нам. Бабушка говорила мне, что это были раненые солдаты, отдыхавшие в гостинице старой владелицы бани, куда вход нам был воспрещен. Больше этого нам, детям, ничего не объясняли, а разговоры взрослых были нам мало понятны.

Поэтому я с большим энтузиазмом готовился в середине августа 1941 г. к предстоящему походу на Лысые Горы, который Янковские устраивали для своих дачников, и к которому присоединились и мы с мамой. Был этот поход для меня особенно желанным, т.к. мама хотела взять меня в него еще в предыдущем году, но я за что-то на нее обиделся и спрятался под кровать, когда пришло время отъезда. Я потом глубоко переживал свою глупость и не мог дождаться дня, когда смогу ее исправить.

Лысые Горы находились километрах в пятидесяти в горах, окружавших Новину, и достичь их было проще всего на узкоколейном поезде, который шел мимо Новины в сторону лесозаготовок. Шел он в гору, естественно, порожняком, движимый дизельными тракторами, а, набрав груз бревен, отцеплял трактора и спускался с гор на тормозах, подобно тому, как скатывается со снежной горы мальчишка на санках. Мы часто совершали на этом поезде короткие поездки, но путешествие на Лысые Горы и обратно занимало обычно четыре-пять дней. По словам мамы и судя теперь по ее фотографиям, были эти горы замечательно красивыми, и с их высот открывались потрясающие виды. Опишу кратко, со слов В.Ю. Янковского, как совершалась типичная поездка с группой дачников.

Узкоколейка шла по берегу реки Омпо и доставляла туристов до остановки, называвшейся «Три чаши» в двадцати километрах от Новины. Там устраивался основной лагерь, разбивались палатки, разводились костры, распаковывалась еда. От базы предстоял длинный (около 20 километров) крутой подъём вдоль долины правого притока Омпо до Лысых Гор и их вершин. Было их три, каждая на высоте около 2500 метров над уровнем моря. Тренированные путешественники поднимались выше большинства, но было достаточно развлечений на все вкусы, и поэтому в поход ходили пожилые люди и даже дети. Все без исключения туристы проводили несколько ночей в палатках, готовили еду на открытом воздухе и наслаждались природой.

И вот наступил долгожданный день. Мы с мамой вышли за ворота нашей дачи и стали возле узкоколейного пути вместе с ещё несколькими участниками экскурсии. Она не рискнула взять с собой моих младших братьев, и они остались дома под надзором нашей бонны. Вдалеке послышался знакомый шум состава. Я поцеловал братишек и взвалил на плечи вещевой мешок, который мы называли «пейтузой». Состав медленно приближался к нам, и когда он остановился, с него сошёл Арсений Янковский в сопровождении какого-то японца с листком бумаги в руках. Японец сказал что-то на своём языке, а Арсений перевёл: «Поездка отменяется. Всем дачникам надлежит разойтись по домам и приготовиться к эвакуации, которая состоится в течение следующих двух дней. Детали будут сообщены, как только они станут известны»…

Для нас это было поистине громом среди ясного неба. Но приказ есть приказ, и мы побрели домой.

О причине эвакуации можно тогда было только догадываться. Теперь же известно, что Япония стояла на перепутье. Правившая страной военная фракция считала необходимым продолжить успешную программу покорения территории так называемой «Великой Восточной Азии». Возникал лишь вопрос, нападать ли на северного соседа Россию или на южную сферу влияния западных держав. По-видимому, в августе 1941 г. мнение склонялось к нападению на Россию, и было решено очистить зону предстоящих военных действий от иностранцев. При этом эвакуировались только дачники, а постоянным жителям Кореи разрешалось оставаться.

Не так-то легко одновременно эвакуировать несколько десятков человек. Положение затруднялось ещё тем, что часть нас ехала на север в Харбин, а часть — на юг, в основном в Шанхай. Я очень мало помню о шанхайцах, но, по-моему, их эвакуировали быстро, и они уехали первыми, т.к. их было сравнительно немного. С нашей же братией дело было сложнее, но японцы решили эвакуировать всех харбинцев вместе. Были составлены списки отъезжающих, и во главе нас был поставлен швейцарский консул в Харбине Борис Юльевич Бринер. Помогали ему двое из мужчин пассажиров, и всё время было при нас несколько японцев.

Мы до этого всегда любили ездить на поезде между Харбином и Кореей. Брали корзины с жареными цыплятами, мясными, капустными и сладкими пирожками, варёными яйцами, термосами со сладким чаем, которые мы часто пополняли на станциях, книги для чтения, игры — т.е. ехали с комфортом. Мама всегда брала билеты в спальных вагонах, и было приятно засыпать под мирный стук колёс и слышать гудок паровоза, когда поезд приближался к станции или тоннелю. Интересно было смотреть из окон вагона на плоские крестьянские поля возле Харбина, сменявшиеся под конец пути на величественные горы. Путешествие продолжались около двадцати четырёх часов и проходило весело и незаметно.

Увы, эвакуация, последняя моя поездка из Кореи в Харбин, была для нас чистым мучением. Мы чувствовали, что взрослые нервничали, все места в вагонах были заняты, и было от этого душно и тесно. Ехали мы без плацкартов, и поэтому ночь пришлось провести сидя, пытаясь ухватить хоть немного сна, притулившись к соседу. Самое же неприятное было то, что во время путешествия японцы пересчитывали нас сами и заставляли Бориса Юльевича и его помощников помогать им. Эвакуируемых было человек пятьдесят. Были составлены списки всех имён, копии которых находились у руководителей нашей группы и у очерёдного японца (не помню, менялись ли они).

Проверили нас по спискам при посадке, а потом поезд останавливался еще несколько раз, даже среди ночи, и нас высаживали на перрон, выстраивая в неровную шеренгу, по которой шли счетчики, сверяя имена со списком. Каждый из них должен был подтвердить, что число лиц в шеренге сходилось со списком. Задача, казалось бы, немудреная. Борис Юльевич держался спокойно и с достоинством, но почему-то японцы страшно нервничали, и имена и количество пассажиров у них все время не сходились… Начиналась новая проверка, и так до тех пор, пока все не было, по их мнению, в порядке. По перрону на посадку бежали толпы китайцев, разбрасывая наш ряд, а японцы кричали на них и давали им по шеям. Впервые (но не в последний раз) увидел я тогда, с каким презрением и жестокостью относятся они к местному населению.

Прошло с тех пор больше 60 лет, но я до сих пор не могу взять в толк, что именно нервировало японцев. Разбираясь математически, пассажиров могло быть правильное число или меньше или больше, чем в списке. Можно было с уверенностью сказать, что дачники не стали бы покидать поезд среди полей Маньчжурии, т.к. европейца так же легко там найти, как, скажем, слона. В таком случае надо полагать, что боялись наши стражи, что к нашей группе могли незаконно присоединиться какие-то европейцы, по всей вероятности, русские. Тогда возникает вопрос: какие русские и откуда? Единственной логичной догадкой может быть только, что японцы кого-то искали, и что это, вполне возможно, была пара-другая русских разведчиков, перешедших границу, или военнопленных, захваченных во время стычек на границе и бежавших из-под стражи. Но и это звучит чрезвычайно дико: откуда могли эти люди знать о нас и об эвакуации, и как смогли бы они попасть незамеченными на поезд? Тайна эта навсегда останется неразгаданной.

К счастью, ничто не вечно, и мы, в конце концов, с большим опозданием прибыли в Харбин, где нас на вокзале встретил бледный взволнованный отец.

Как известно, войны между Японией и Россией в 1941 г. не последовало, т.к. японцы избрали южный вариант своей военной стратегии и в декабре 1941 г. напали на Гавайские острова. Когда угроза войны с Россией уменьшилась, японцы пустили в 1942 г. в Новину еще небольшое число тщательно проверенных дачников, но с 1943 г. запретили въезд абсолютно всем иностранцам.

Что касается нашей семьи, то 1941 г. был последним нашим годом в Стране утренней свежести. Остались у нас только замечательные воспоминания и множество фотографий Новины и Лукоморья в альбомах, которые бережно собирала моя мама, начиная с 1929 г., когда они с отцом приехали провести медовый месяц в скромной дачке, которую они назвали «Голубой утес».

Послесловие. Родился я в русской семье в Китае через 13 лет после революции, мгновенно уничтожившей общественные устои России, создававшиеся по крайней мере в течение тысячелетия. Мне и людям моего поколения, родившимся или с детства жившим в Китае и Корее, выпала преинтереснейшая судьба. Оказались мы как бы на космическом корабле, покинувшем землю за короткое время до ее уничтожения колоссальным метеором. Дело в том, что, несмотря на трудности эмиграции, жизнь русских на Дальнем Востоке шла в течение нескольких десятилетий так же, как и до революции, и поэтому сегодняшние и, особенно, будущие историки, опираясь на летописи таких, как я, смогут создать впечатление о том, как шло бы развитие России, если бы не грянул гром Октября.

Прожив и проработав полвека в Австралии, я не претендую на понимание политической жизни России и не берусь предписывать ее народу, как ему жить. Кажется мне, однако, что маленькая часть истории жизни русских в Новине и Лукоморье, созданных Янковскими и описанная здесь, сможет помочь нынешним и будущим социологам при создании общества, основанного на свободном предпринимательстве и частной инициативе, при наличии элементов того, что М.С. Горбачев в свое время невероятно метко назвал «правовым государством». Как я понял его высказывание, имел он в виду равенство перед законом всех граждан и решительную борьбу с коррупцией или, лучше, полное ее отсутствие.

Такие простые условия, правда, только в области повседневной жизни, существовали и в Корее в момент приезда туда Янковских, которые внесли в эту обстановку желание и умение создать благополучие своей семьи. Существовало к тому же и право частной собственности, что позволило Юрию Михайловичу купить землю, на которой возникли Новина и Лукоморье. Это в свою очередь помогло продолжению русской культурной жизни за рубежом и, пусть даже небольшому, развитию экономической жизни Кореи. Дело тут не в масштабах, а в принципе.

Опыт Янковского-старшего в ведении работы, связанной с владением имениями, сочетался с глубокой интеллигентностью его супруги Маргариты Михайловны. Как ни смотреть на Новину и Лукоморье, вряд ли удалось бы создать их без Юрия Михайловича. Приведу тут мои личные впечатления о нем. Где бы мы, малышня, не бывали в Новине, везде, как бы незримо, присутствовал Папа-Тигр. Будь то пасека, коровники, оленники, церковь или снабжение поместья всем необходимым — везде инициатива и главные решения исходили от него. Опирался он, конечно, на свой многолетний опыт и на опыт своего отца и братьев, полученный в Приморье. Я не скажу, чтобы пользовался он всеобщей любовью, но уважения было хоть отбавляй.

Вспомню снова такой пустяк, как глоток молока из ведра в коровнике, когда Тимофей Магай доил там коров. Знал добряк, что «Хозяин» такого расточительства бы не позволил, но, внутренне соглашаясь с ним, не мог не поддаться желанию побаловать детвору. Одновременно с этим чувствовалось, что жилось служащим у «Хозяина», как у Христа за пазухой.

Но, как говорится, один в поле не воин. Были у старого Янковского неоценимые помощники в лице «трех богатырей» — сыновей Валерия, Арсения и Юрия (Люльки) и дочери Виктории (Оры), «хозяйки Лукоморья». Богатыри были замечательными, знающими свое дело работниками, но было у всех у них и еще одно качество, которое поразило меня и которое, вне всякого сомнения, облегчало взаимоотношение их семьи с местным населением. Братья Янковские совершенно свободно говорили по-японски и по-корейски. Как пишет Валерий Юрьевич в своем «Гулаге», они сразу же по приезде в Корею пошли в японские школы (русский изучали дома), а корейскому научились от соседских ребят. Для меня, приезжавшего из Харбина, было это необычным, т.к. я и все без исключения мои приятели ни господствующего там китайского языка, ни китайцев практически не знали. Русские и китайцы в Маньчжурии друг другом не интересовались.

Другой поразившей меня чертой было отношение Янковских к корейцам, как к совершенно своим. Трудно это объяснить, но молодые Янковские были одновременно корейцами и русскими и не имели ни малейшего понятия о расовой исключительности, ни тем более, превосходстве. Я уверен, что благодаря этому, они не чувствовали себя в Корее чужими. Примером этой черты служила семья Магаев. Как я писал выше, они работали у Янковских в Приморье и ушли вместе с ними в Корею. И тут я опять обязан Валерию Юрьевичу, чей рассказ привожу ниже:

«Магаи были многочисленной семьей. Все их четверо братьев с семьями: Иван, Тимофей, Федор и Иннокентий, — все крещеные. Еще в 1921 г. Иван Магай ездил с Юрием Михайловичем из Приморья в Корею, в город Сеул как переводчик при переговорах Янковского-старшего с японским генерал-губернатором насчет переезда семьи Янковских в эту страну. Иван по-японски не говорил, но, видимо, это не было преградой для переговоров, т.к. Янковские получили разрешение на переезд[7]. Когда Янковские ушли в Корею на паровом катере «Призрак» в 1922-м году, все Магаи последовали за ними, причем некоторые переправились в Сейсин на шаландах, а другие ушли пешком. В Новине Тимофей с семьей заведовал коровником и оленником, а Иннокентий следил за дачей Бориса Юльевича Бринера в Новине. Жили Магаи в Омпо, и дочери их довольно часто помогали завхозам, чете Козак, в столовой».

Все эти люди были не только служащими Янковских, но искренними и преданными их друзьями, «своими людьми». Живя на даче, я все время в разговорах взрослых слышал о Магаях в связи с делами, имевшими отношение к Новине. Стало быть, были они доверенными лицами в поместье. Скажу еще раз, что ни о каком превосходстве над ними не могло быть и речи, а чувствовалось взаимное уважение и доверие.

Не помню, были ли у Янковских такие же близкие отношения с отдельными японцами.

Лично я очень любил корейцев. Было в них что-то от русской душевности и непосредственности. Звали они меня между собой чагын сарами, что значило «маленький мальчик», или «малыш».

Мне не известно, какую роль в бюджете семьи Янковских играли дачи и дачники, но Новина была знаменита на весь Дальний Восток не только как курорт и место для охоты, но и как культурный центр, где можно было встретить интересных людей. Заслуга тут принадлежит Маргарите Михайловне Янковской. Она, как я уже писал, создала в Новине театр, в котором давались любительские постановки, и дружила с известными артистами, писателями и художниками. К сожалению, она умерла очень рано, но ее влияние оставалось, а работу в области театрального искусства взяли на себя Наталия Николаевна Янковская, жена (впоследствии вдова) Павла Михайловича Янковского, и ее родственница Екатерина Ивановна Бринер (урожденная Корнакова), жена Бориса Юльевича. Привожу ниже сообщение В.Ю. Янковского на эту тему:

«Наталия Николаевна руководила любителями, среди которых были члены ее семьи и дачники. В маленьких ролях выступала там и Наталия Борисовна Гинце. Екатерина Ивановна приглашала профессиональных актеров, например, Томского с супругой из Харбина, и других. Спектакли в Театре ставились в летнее время почти каждую субботу и пользовались большой популярностью».

В Корее из деятелей искусства я помню только Кичигина и поэтессу Ларису Андерсен, которые приезжали туда из Шанхая. Других я по молодости лет не знал.

Можно было бы предположить, что Янковские преуспели только благодаря своему предыдущему опыту в Приморье. Однако это не так, т.к. очень многие русские, попав в такие же условия, добивались многого, хотя и не имели никаких личных преимуществ. Повторяю, что требовались только инициатива, отсутствие преследования со стороны властей и право на владение частной собственностью.

Фотографии из архива М.М. Гинце

_____

[1] С ведома автора и с согласия редакции перепечатывается из журнала «Русская Атлантида» (Челябинск), №№ 13-15 за 2004-2005 гг. Постраничные примечания принадлежат автору.

[2] Сейсин — японское название корейского города Чхонджин.

[3] Янковский В.Ю. От гроба Господня до Гроба ГУЛАГа: Воспоминания. — Ковров: Маштекс, 2000. — 254 с., ил.; То же: From the Crusades to GULAG and Beyond / Transl. by M. Hintze. — Sydney: private print, 2000; 2nd ed. — 2001.

[4] Одно цубо — 6×6 футов, площадь участка получалась около тысячи квадратных метров.

[5] Янковская Виктория Юрьевна (1909-1996) — старшая сестра В.Ю. Янковского, известная поэтесса русского зарубежья, печаталась в харбинских, шанхайских, парижских русских журналах; автор сборника «По странам рассеяния» (Нью-Йорк, 1978), который в 1993 г. был переиздан издательством «Рубеж» во Владивостоке. С некоторыми ее поздними стихами и рассказами можно познакомиться в кн.: Янковский В.Ю. и др. Корея. Янковским. Творческая сага. Проза. Поэзия. — Владимир: Маркарт, 2003. С. 317-331.

[6] По сведениям работавших в КНДР российских дипломатов, созданное Янков­скими оленье хозяйство сохранилось и действует до сих пор.

[7] Вероятно, поэтому, как пишет Виктория Янковская, Юрий Михайлович предпочитал говорить не о бегстве , а о переселении в Корею.

Источник: РАУК – Гинце М.М. Новина и Лукоморье, поместья семьи Янковских в Корее (воспоминания юного дачника)

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.