О моем отчиме

Эрос ЛИ
Об авторе. 1934 г. р., окончил Семипалатинский мединститут.
Работал врачом ЛОР Куйичирчикского района
Ташкентской области. Ныне на пенсии.

Эрос Ли

Моему отчиму Нам Сен-Чуну посвящается

Отец родился в бедной крестьянской семье. Кроме него, в семье росли еще два старших брата, младший брат и младшая сестра. Он пережил батрацкую жизнь, революцию и гражданскую войну, а после коллективизации вступил в колхоз “Северный Маяк”, занимавшийся рыбным промыслом в Японском море.

Женился поздно: в то время женитьба представляла определенные трудности. В корейских селениях невест не хватало. Молодожены обосновались во дворе старшего брата, где братья соорудили крошечную глиняную каморку. К тому времени родители умерли, а старшие братья женились. Молодые длинными зимними вечерами, лежа на теплой кудури, мечтали, что их дети будут жить в просторных домах, с белыми стенами и высокими потолками, и что три раза в день они будут есть рисовую кашу.

Они ждали первенца… мальчика. То, что родится мальчик, они не сомневались: соседская бабка по форме живота, по осанке и по походке роженицы уверяла, что в утробе растет мальчик. В патриархальной корейской семье старший сын занимал особое положение – он будущий кормилец и продолжатель рода. Но мечте не суждено было сбыться: мать и дитя умерли при родах.

Не успел отец опомниться от горя, как началось выселение корейцев из Приморья. Ему было 25 лет.

Он ехал в одном вагоне с братьями. В соседнем вагоне ехала молодая женщина с тремя малолетними детьми, она только что похоронила мужа. Родственники с той и другой сторон свели их, и они поженились. Не думаю, что за такой короткий срок знакомства у них появилось какое-то взаимное чувство. Они просто вместе решали житейские проблемы: она должна растить детей, а он должен выполнить главную задачу жизни – продолжение рода. Как бы то ни было, их союз сыграл определяющую роль в судьбах детей. С этого времени он стал мне отцом. Он вырастил и воспитал семерых детей (двоих от жены от первого брака) и (пятерых от совместного брака).

Поздней осенью эшелон с переселенцами прибыл в конечный пункт, к Аральскому морю, на берегу которого должны были организовать рыболовецкое хозяйство. Но Арал покрылся льдом, и судоходство было прекращено: нельзя было добраться до противоположного берега. Эшелон, простояв трое суток, развернулся и отправился в обратный путь. В Ташкенте людей на машинах повезли по сельской местности и высадили возле колхоза “Известия”, который прибыл на месяц раньше. Стояли здесь двухквартирные дома, построенные для переселенцев, но не всем они достались. Мужики наспех построили времянку, где наша семья прожила два года, и в этом доме родился у отца первенец.

Весной 1938г. колхоз “Известия” вошел в состав колхоза “Северный Маяк”, т.к. правление и председатель “Известий” были арестованы.

Отец в первое время работал на животноводческой ферме, был конюхом, приручал строптивых лошадей. Он обладал удивительным даром – обуздывать необъезженных лошадей. Обычно он садился на неоседланную лошадь, свесив обе ноги на одном боку, и спрыгивал при опасности.

В войну его призвали в трудармию, на угольные шахты Ангрена. По возвращении из Ангрена отец трудился уже на хлопковом поле звеньевым. За высокие урожаи был награжден орденом Трудового Красного Знамени. В “Северном Маяке” был единственный Герой Труда – женщина, и получила она это звание за рис.

В феврале 1950 г. наша семья перебралась в колхоз “Авангард” Нижне-Чирчикского района по приглашению двоюродного брата отчима. Брат организовал небольшое хозяйство, которое через год вошло в состав колхоза им. Димитрова. Председателем хозяйства был Шин Ден Дик. Тогда ни он, ни колхоз еще не были знаменитыми. Колхоз того времени сильно отставал по развитию от “Северного Маяка”. Он поднялся чуть позже, главным образом, за счет кенафа.

В «Авангарде» отец сеял рис, а в колхозе им. Димитрова перешел на кенаф. Вскоре его выдвинули бригадиром овощно-садоводческой бригады. Бригадирами в колхозе работали специалисты с высшим и средним специальным образованием, а отец имел всего два класса корейской школы.

Однажды я поинтересовался его бригадирскими нарядами и табелями и убедился, что они выполнены на русском языке аккуратно, грамотно и понятно. Как-то раз мне пришлось присутствовать на колхозном собрании. Собрание проводилось на русском языке. Бригадиры отчитывались за прошлый год и намечали план работы на текущий год. Очередь дошла до моего отца, я беспокоился за него, но он уверенно отчитался за прошлый год, четко наметил план работы на текущий год.

После выхода на пенсию по просьбе председателя колхоза он еще год руководил бригадой. Где бы ни работал, он выполнял работу честно и добросовестно, это был высокопорядочный человек. Его уважали и руководство колхоза, и рядовые колхозники. Помимо ордена, он награждался медалями и неоднократно ездил на ВДНХ как передовик колхозного производства.

Жизнь человека – череда случайностей: и радостных и горестных, она не подчиняется ни божьему промыслу, ни природной закономерности, ни житейской премудрости. Разве справедливо то, что 67-летний старик участвует на похоронах своего 6-летнего внука. Внук вместе с родителями ехал в г. Фрунзе (ныне г. Бишкек), где жили родители. Вблизи г. Джамбула (ныне Тараз) ночью в их вагоне возник пожар, в суматохе спящего мальчика выкинули через вагонное окно, мальчик ударился головой о рельсы и умер моментально.

Говорят, беда не приходит одна: ровно через год, в ясный солнечный день, отец получает известие, что где-то в казахских степях умер второй, 29-летний сын, который после техникума жил со своей семьей в г. Алматы, ездил на кобон (сезонное овощеводство) в Семипалатинскую область. Заболел он на поле и умер скоропостижно. Отец редко проявлял эмоции, но, похоронив сына, он не выдержал: слишком велико было горе – оно вырвалось наружу.

После смерти детей отец сильно постарел: лицо осунулось, сморщилось, сам он сильно сутулился. Он почувствовал, что жизнь его подходит к завершению. Как человек, воспитанный и живший по конфуцианским традициям, он считал, что свою смерть должен встретить у своего родного старшего сына, который закроет ему глаза и проводит в последний путь. И поехал он в г. Фрунзе, к своему старшему сыну. Но, пробыв там около месяца, он заболел и вернулся домой. Мама мне сообщила о приезде отца, и я сразу поехал в родительский дом. Когда я зашел, он лежал на кудури. Я поздоровался, отец привстал, и я увидел перед собой совсем одряхлевшего старика с потускневшим взглядом, отекшим лицом. Я положил отца в нашу больницу и несколько раз возил на консультацию в областную поликлинику. Хроническая болезнь плохо поддавалась лечению. Однажды я обратился к нему:

– Папа, давайте поедем в областную больницу, там вы быстрее поправитесь.

Он категорический отказался:

– Я свое прожил, умереть мне не жалко. Я выполнил свой долг перед детьми: всех вырастил и поставил на ноги. Лучше я поеду домой.

Перед выпиской больной еще раз был осмотрен областными специалистами.

Родительский дом стоял в начале поселка, а больница – в конце, они отстояли друг от друга на 1.5 км.

В том году февраль был снежным, ночью ударил мороз. Утро выдалось солнечное; мы с отцом выехали на «скорой» за больничные ворота; снег хрустел под колесами, блестел на крышах домов. Мы выглядывали через окна: мимо нас проносились добротные дома колхозников, двухэтажное здание детсада, почта, аптека, трехэтажная школа; с другой стороны – правление колхоза, дом культуры, универмаг, дом быта, ресторан, гостиница. За домом культуры была зона отдыха, на территории которой размещались стадион, бильярдная, волейбольная площадка и буфет. А за стенами стадиона, на северной стороне, было выкопано небольшое озеро, на берегу которого стояла чайхана.

В колхозе была своя футбольная команда, которая выступала в классе “Б” чемпионата СССР. Когда команда выезжала на игры, колхоз выделял машины колхозникам, чтобы они сопровождали команду и “болели” за нее.

Колхозники, особенно колхозная молодежь, после трудового дня проводили время в зоне отдыха: одни наблюдали за игрой в футбол, играли в волейбол, в бильярд; другие плескались в озере, радуясь живительной влаге; третьи за чаем сражались в шахматы, читали газеты и журналы, делились разными житейскими и международными новостями.

Вечерами в доме культуры показывали фильмы, выступала художественная самодеятельность. Колхозный фольклорный ансамбль выступал перед москвичами и был принят Е. Фурцевой, тогдашним министром культуры СССР.

Ежегодно в колхоз приезжал Кзыл-Ординский корейский театр, который в Доме культуры давал спектакли, концерты. А по субботам колхозная молодежь устраивала вечера отдыха с танцами под музыку духового оркестра.

Это был колхозный мир, наш маленький мир «корё сарам».

Наверное, отец понимал, что он едет в последний раз по главной колхозной улице. Может быть, поэтому в его глазах была печаль. Но иногда глаза его вспыхивали светлыми искорками. Может, он увидел дерево, посаженное им, или Дом культуры, где ему вручали очередную награду…

“Скорая” подъехала к родительскому дому и остановилась возле калитки. Отец слез со “скорой”, встал на обочину дороги и долго смотрел на дорогу, ведущую из города в поселок. О чем он думал в эти минуты? Можно только гадать.

Я ежедневно навещал больного. Через неделю здоровье больного резко ухудшилось. Это было после обеда: когда я зашел, то он полусидел на железной кровати, его сильно мучила одышка. Несмотря на отказ больного от укола, фельдшер ввела ему камфару. Вскоре дыхание стало ровным, отец принял горизонтальное положение. Он позвал младшего сына и велел принести специальную доску для покойника (семизвездная доска), затем закрыл глаза и впал в полудремотное состояние.

Через полчаса больной открыл глаза. Мы мать, два младших сына, дочь и я встали и окружили его. Он глядел на нас, искал кого-то, но не увидев того, кого очень ждал, он закрыл глаза. Вдруг дыхание стало прерывистым, затем оно остановилось.

Лицо его было бледным, спокойным, рот и глаза закрыты; но странное дело, по вискам медленно текли слезинки. Это бледное лицо и слезы на глазах, как током, ударили по моей сущности, они сохранились в моей памяти на всю жизнь. Прошло больше 30 лет, как он ушел от нас, но перед моим мысленным взором часто встают это бледное лицо и слезы на глазах, и непонятное чувство тоски охватывает меня.

Может, потому, что в свое время не смог в полной мере отблагодарить его. За то, что он стал родным отцом. За его доброту и мудрость.

Он был моим отчимом. Впервые я произношу это неприятное слово. Я боялся, что это ненароком произнесенное слово дойдет до его ушей и огорчит его. Он вошел в мою жизнь, как родной отец, и им остался на всю жизнь. Он вырастил, воспитал меня, дал хорошее образование, женил и даже выхлопотал для меня квартиру в колхозе. А в те годы в колхозе с квартирами было очень трудно: колхоз процветал, был большой наплыв как специалистов, так и рядовых колхозников.

Отец был немногословен, не любил читать наставлений. Своим поведением, отношением к людям и труду оказал благотворное влияние на своих детей. Он уважал людей и ценил труд, это был настоящий труженик земли. Он часто говорил: «Нас поселили на благодатной земле, среди добрых людей, узбеков. Человек всегда должен помнить добро, и добром он должен ответить на доброе.

***

Источник: “Ариран 1937 (2)”

Мы в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »