Охота поневоле

Лесоповал, на котором работал Хон-до, носил весьма примечательное и, учитывая обстоятельства его пребывания в этих местах, довольно издевательское название – «Веселый Кут». Но никакой насмешки в этом не было. Он именовался так же, как и речушка, протекавшая неподалеку от лагеря, расположенного на болотах. Летом добраться туда удавалось разве что на лошадях, да и то путники рисковали сгинуть в трясине.

Удивительно, но, когда заключенных доставили в лагерь, тот пустовал, словно был специально подготовлен к их приезду. Раньше он служил местом заключения для смертников или, как минимум, тюрьмой строгого режима. Куда же делись бывшие обитатели?

Из-за отсутствия дороги, продовольствие сюда завозили только зимой по снегу, причем, сразу на весь год. Нереально сохранить продукты свежими несколько месяцев, поэтому заключенные собственноручно засаливали и засушивали впрок все, что можно. Правда, баланда, состоявшая из сушеной картошки, лука и моркови, не только не представляла особой пищевой ценности, но и быстро приедалась, несмотря на то, что в нее добавляли квашеную капусту, немного перловки и сдабривали все это соленым мясом или рыбой.

В дневной рацион заключенного входили семьсот граммов ржаного хлеба, жидкая баланда на обед и маленький кусочек американского маргарина на завтрак. Нетрудно предположить, что после двух месяцев такой скудной пищи крепкие прежде мужчины представляли собой жалкое зрелище – ходячие скелеты, еле волочившие ноги. О какой работе тут можно говорить? Да, в лагере имелись своя пекарня, электростанция, работавшая на дровах, медпункт, а также ларек, где можно было купить сахар, махорку, иногда – дефицитные папиросы «Беломор-канал», спички и маргарин. Вот только ежемесячного зековского жалования в семь рублей хватало лишь на курево.

Некоторые заключенные из числа растратчиков и хулиганов выполняли обязанности караульных – их называли «самоохраной». Таким тоже платили всего семь рублей в месяц, но кормили значительно лучше – как надзирателей. Специальных отличительных знаков, наподобие погон, у самоохранников не было, да и автоматов им не доверяли, а вот карабины выдали, и потому они ощущали свое превосходство над другими.

Поработать на лесоповале Хон-до довелось недолго. На лагерную электростанцию потребовался сменный машинист-кочегар – человек, хорошо разбирающийся в механизмах. Вот тут-то и пригодились технические знания молодого корейца. С четырнадцати лет он уже разъезжал на собственном мотоцикле, весьма поднаторел в его ремонте, мог разобрать любой механизм до винтика и снова собрать, а потому безо всяких сомнений вызвался работать на электростанции.

С самого начала удручающее положение заключенных, трудившихся на заготовке леса, не давало покоя Хон-до. Он подумал-подумал и, в конце концов, решился пойти к начальнику лесоповала Пуговкину. Предложение корейского паренька поначалу удивило сурового офицера, но тот объяснил, что с детства ходил на охоту с отцом, когда они еще жили на берегу озера Ханка в Приморье, а с двенадцати лет, уже имея собственное ружье тульского производства – повод для гордости перед сверстниками, – самостоятельно охотился в окрестностях узбекского Хорезма.

Пуговкин обрадовался. Ведь он не раз пытался посылать людей на охоту, чтобы хоть как-то пополнить скудный лагерный рацион, но все безрезультатно – кроме глухарей им ничего не удавалось добыть.

Следы лосей в лесу наш герой заприметил, еще когда работал на лесоповале. Сердце забилось быстрее от нахлынувших воспоминаний. Охота давно стала для него неотъемлемой частью жизни. Он вырос с ружьем в руках и не мог себе представить, как можно жить без охотничьего азарта, заставляющего часами выслеживать дикого зверя, и наконец, настигнув его, победить в схватке. А для того, чтобы застрелить сохатого, необходимо обладать особым мастерством, ведь это очень пугливое животное. Сложно как следует прицелиться, когда он напропалую несется через лес.

Хон-до дали заветное ружье, и в первую же охоту он сумел завалить матерого лося весом около ста килограммов. А сопровождающий с винтовкой, которого к нему приставили, так ни разу и не попал в цель.

Освежевав тушу, охотники отрезали от нее килограммов двадцать и сложили в мешок – за один раз больше не унести. Оставшееся мясо присыпали снегом и разбросали сверху стреляные гильзы, чтобы запах пороха отпугивал лис. Благо, волков в этих местах не водилось. Впоследствии они так делали постоянно. В теплое же время года, когда уходили, заваливали мясо сучьями и на следующий день всегда возвращались за остатками лосиной туши.

Охотились на низкорослых лошадях особой, монгольской породы – другие здесь не годились. Такие лошадки отличались выносливостью, а главное, не ломали ноги о валежник. Они настолько ценились в этих местах, что неписаный лагерный закон гласил: убьешь лошадь монгольской породы – получишь десять лет, убьешь человека – дадут три года.

На охоту Хон-до выбирался раз в четыре-пять дней. Добытой им лосятины хватало и на пропитание, и для того, чтобы сделать запасы впрок. Заключенные ели мясо три раза в день, даже на завтрак. Через пару недель они окрепли и вновь были способны работать.

Как говорилось выше, лось – животное чуткое, очень трудно застать его врасплох. Там, где однажды удавалось подстрелить сохатого, его собратья уже не появлялись, поэтому приходилось постоянно искать новые места. Но, будучи настоящим охотником, Хон-до знал, что в паре километров от лагеря, на одном из притоков Печоры, располагается лосиный водопой. Там эти удивительные животные встречались очень часто.

Их привлекали делянки, где, на месте срубленных деревьев, быстро прорастали ягодные кустарники. Сюда приходили даже медведи. Хон-до не раз доводилось наблюдать, как косолапый срывал с куста ягоды и охапками отправлял их в широко раскрытую пасть.

В первую зиму удалось добыть всего двоих, да и то совершенно случайно. Оба раза шли, как обычно, на лося, но натыкались на берлогу – гору валежника, засыпанную снегом, из которой через незамерзающую дыру поднимался легкий пар, – и тогда уж занимались только медведем. Специальных железных прутов, какими обычно пользуются на промысле медвежатники, Хон-до не было. Охотники срубали сук или молодое дерево длиной около трех метров, зачищали его и заостряли один конец. Им-то и протыкали «дымящийся» валежник, нащупывали медведя и изо всех сил, в четыре руки, пытались его ранить. Железным прутом удалось бы заколоть зверя насмерть еще в берлоге. Деревянным штырем этого не сделаешь, а вот выгнать косолапого наружу можно. Только требуется отчаянная смелость для того, чтобы хладнокровно ждать, когда разъяренный медведь выскочит наружу и встанет на задние лапы в двух-трех метрах от тебя лишь с одним желанием – разорвать в клочья. Именно в этот момент надо стрелять ему прямо в грудь.

Однако медвежья охота все же не так выгодна, как лосиная, – риск оказаться растерзанным когтями потревоженного зверя слишком велик, да и мяса выходит всего полцентнера.

С того дня, как Хон-до стал добытчиком продовольствия для лагеря, машинистом-кочегаром он только числился. Появилось свободное время для отдыха после охоты. Но даром он его не тратил – решил освоить швейное и сапожное ремесла.

Надо сказать, что в лагере имелись свои портной и сапожник. В то время портными были в основном евреи, а сапожниками – украинцы. Сложнее всего пришлось Хон-до с евреем. Тот ни в какую не соглашался поделиться с молодым корейцем своим умением, но под давлением упрямого парня с куском лосиного мяса за пазухой, в конце концов, сдался и он.

Около четырех месяцев Хон-до постигал секреты сапожного ремесла, брал уроки кроя и пошива женской одежды. Шить ему приходилось на трофейной машинке, в основном для жен вольнонаемных сотрудников лагеря. Кроме того, кореец каждую ночь помогал лагерному портному с тюремной униформой, которую дневальные после отбоя собирали в бараках и приносили в швейную мастерскую, – к утру все нужно было починить. Сапожник-хохол также работал ночью – ремонтировал кордовые сапоги заключенным, а днем перешивал снятую с убитых на фронте немцев обувь – тачал из нее туфли и сапожки по заказу начальства.

Выходило так, что оба мастера трудились по ночам, а днем подрабатывали за дополнительный кусок хлеба, горсть простеньких конфет или пачку «Беломора».

Особо ценным для Хон-до стало умение чинить швейные машинки, которому обучил его еврей-портной. Это в дальнейшем очень ему пригодилось.

***

Ссылка по теме: Фронт для ненадежных

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »