Отблески уходящих судеб. Семейная хроника

Из Альманаха “Ариран 1937 (2)

Татьяна Ан,
выпускница Ферганского госуниверситета,
воспитатель-дефектолог детсада.
Лауреат I и II конкурсов молодых
корейских поэтов и писателей Узбекистана.

По семейным преданиям, дошедших до нас, род наш брал начало из местечка, расположенного где-то на юге Кореи, и еще дошло, что род происходил из корейских дворян-янбани. За какие такие заслуги корейские короли воздвигли род в число титулованных людей – неизвестно, а также все покрыто темным мраком и то, почему, когда и как потомки дворян утратили все свои привилегии и превратились в обычных земледельцев, и в 19 веке уже ничем не отличались от простых людей. Только и осталось у потомков одно звание – звание высокородных. Высокородными называли себя и потому, что первыми в роду всегда рождались сыновья, вот из этого-то обедневшего рода на земли русского Приморья вместе со всеми переселенцами, обвязав голову куском белой ткани и взяв в руки крепкую палку, ушел рослый, молодой, с упрямым характером человек – пятый представитель рода Канов.

Появилась ли семья прапрадеда на русской земле, или же пришла с маленькими детьми из Кореи – об этом можно только догадываться… От прапрадеда и прапрабабки не осталось ни одной фотографии, ни одного изображения, только остались в семейных преданиях рассказы о том, что прапрабабка обладала чудной красотой и была она приветливым, добрым человеком, а прапрадед был высокого роста, характер имел сложный, и еще доподлинно известно, что эта семья как осела в одном местечке, так и прожила всю свою жизнь там, и четыре поколения семьи прожили до депортации 37 года. В документах моего отца, родившегося в 1923 году, в графе «место рождения написано: Посьетский район, Ворошиловский с/с, село Пуциловка, до революции район, вероятно, именовался уездом, а село сохранило свое название, только вот сельсоветов, да еще с именем командарма не было тогда и в помине.

Как уходили первые переселенцы из Кореи – про то уже многое написано. Уходили и покидали родные края не от хорошей жизни – вот и наш предок тоже пошел искать свою более удачливую судьбу… Что уносили с собой? А что можно было унести обездоленным людям? В руки взяли скромные пожитки, на спину посадили будущее – своих детей, в головах уносили прошлое – память народа – обычаи, сказания, песни, традиции, а на ногах пыль Родины, которую они никогда уже не увидят, не увидят их дети, внуки, правнуки, праправнуки…Увидят их праправнуки да и то южную часть ее, но об этом потом…

Вот так ветры невзгод и лишений прибили к берегам России определенную часть людей, которых назовут потом русскими корейцами, затем советскими и уж дальше, в зависимости от обстоятельств, совершенно не подходящими словосочетаниями – узбекскими, казахстанскими, украинскими, кавказскими, ростовскими, сахалинскими… Опавшие листья большого дерева, которые неутихающий ураган жизни будет кружить и кружить по белу свету… и не будет конца этой вечной круговерти… Грустных песен не пели, щемящей тоски от разлуки с Родиной особо не испытывали – речь шла об элементарном выживании. Если и пролились горькие слезы, то только от прощания с могилами предков – это уж святое дело у корейцев.

Конечно, на территории России первым переселенцам пришлось нелегко: ведь все приходилось начинать сначала, но, осмотрев все кругом, решили: жить можно – в тайге полно съедобных трав, орешков, ягод, водится дичь, речки полны рыбы. Чего не жить? Да и русские, по всему видать, не зажимают особо, и живется вроде бы чуть полегче, чем на Родине. Жили компактно, понимали: в одиночку, в чужой стране не выжить…

Русская же администрация края вначале несколько озадаченно глядела на переселенцев: что их гонит из родных мест, чего им не живется у себя, но, присмотревшись, чиновники успокоились – пришлые оказались мирными, работящими людьми, политикой особо не интересовались, против царя не шли, да и огородниками оказались отменными, к тому же осваивалась труднодоступная, дремучая тайга. Но, когда переселенцев оказалось много, администрация всё же решила навести кое-какой порядок – стала наезжать в корейские села и вести учет населения, а так как этимология корейских имен была им не по зубам, то чиновники решили давать корейцам русские имена. Долго не думали, брали книги, по которым крестили русских младенцев и нарекали корейцев необычными русскими именами, думается, что именно таким способом и был назван уже наш прадед. Иные переселенцы не соглашались, упрямились: мы родились корейцами и умрем корейцами, но чинуши и не настаивали: дело хозяйское, как хочешь, оставайся при своем имени. Вот такое вот крещение… В 60-х годах прошлого столетия еще встречались глубокие старики, которые носили исконно русские имена: Дорофей, Аверкий, Никита, Досифей, Григорий, Капитон и.т.д. У женщин преобладали Анны, Марии, Елены, а также Серафимы, Василисы, Ольги, Евдокии, Анастасии. И ещё – были тогда живы люди, которые носили уж совсем необычные имена, ну, судите сами: Давид, Соломон, Моисей, Самсон, Авенир… Видно, тогда и Библия шла в ход, когда иссякали запасы имен.

Как звали самого прапрадеда и троих его детей – еще одного сына и двух дочерей – эти сведения тоже ушли в неизвестность, известным оказалось только имя старшего сына, от которого, собственно, и идет наша веточка рода – Василий. Семья эта жила как все первые переселенцы – очень многого мы не знаем, но сохранилось в памяти рода одно обстоятельство – дочери прапрадеда унаследовали от своей матери красоту, но это совсем не радовало их отца, за девушек боялись, опасались завистливых взглядов, всерьез боялись китайских разбойников – хунхузов, поэтому девушки почти жили взаперти.

Красота она, как яркий цветок, всегда привлекает внимание, только ведь одни полюбуются и пройдут мимо, другие так и норовят сорвать и унести с собой. Успокоились немного тогда, когда дочери-красавицы благополучно, наконец, были выданы замуж. Впоследствии они имели много детей и стали родоначальницами больших семей, следы одной из сестер со временем затерялись, видно, она совсем потеряла связи со своими родными. С потомками другой сестры и брата прадеда мой отец при жизни поддерживал связь. Имея двух рослых, работящих сыновей прапрадед уже к началу XX века имел добротный дом, собственный участок земли и тягловую силу – лошадь, а по тем временам это считалось мерилом зажиточности.

В 1898 году старший сын прапрадеда, шестой представитель рода – Василий – женился на девушке из соседнего села, кто она была, какой фамилии – эти сведения, к сожалению, опять-таки никто из предков не оставил нам, и не наша вина, что мы, потомки, мало знаем о нашей прабабке. Немного сведений о ней предоставила наша тетушка, да и то по детским впечатлениям, только вот считается, что именно она внесла и в без того беспокойную кровь рода строптивость и упрямство. Этими качествами и сама прабабка была наделена с лихвой, за словом в карман не лезла, а если учесть, что и Василий тоже был нелегкого характера то, надо думать, в доме частенько грохотали громы и сверкали молнии. Как образно говорили тогда – в доме не бывало теплой воды, а были лишь кипяток и холодная вода. В таких случаях все уравновешивалось доброй и кроткой свекровью, в семье она была миротворицей, в ее присутствии всё как-то улаживалось, затихало, мирилось и светлело. В 1899 или 1900 году в молодой семье появился первый сын Тихон – это и был наш будущий дед, за ним в 1903 году появилась единственная дочь в семье – Мен-хи, затем в 1910 году сын Петр и через полтора года последний сын, Лука. Все четверо детей Василия были отмечены светлой печатью таланта, все появились на свет в 20 веке. Век, который опальный поэт назовет веком-волкодавом, век, который основательно искусает миллионы людей, волны этого чудовищного века с его бурными приливами и отливами потреплют и эту семью… Все четверо проживут нелегкую жизнь, порой трагическую, у каждого будет своя страница жизни, и каждый пролистает ее по-своему…

Детей воспитывали по нравственным устоям, которые передавались из поколения в поколение – существовали правила, которые должны были неукоснительно соблюдаться – прежде всего; труд, труд и труд, никогда и ни на кого не надейся – будешь трудиться, и с рук потечет масло, в смысле, будет у тебя благосостояние.

Дальше: никаких праздных разговоров, не трать время зря и никаких пересудов, родню не осуждай – родня есть родня – будет тебе плохо – кто придет и прибежит? Конечно, первым делом родня, да и знакомых и посторонних тоже не осуждай – вначале на себя посмотри, ты – то сам чем хорош? За нечаянные проступки сильно не ругай – подумай: а ты не совершал такого? Нет? Значит, можешь совершить в будущем. Кто знает? Никто. Тогда сиди и молчи. С дураками и с глупцами не спорь – опять – таки не трать время и нервы. Помогай, кому плохо, но никогда не напоминай о том, что ты оказал ему помощь. Зря чужой хлеб не ешь, а если пришлось – обязательно отблагодари. Руки должны быть всегда заняты – тогда голова будет чище.

В семье ценились совесть человека, честность, передавалась еще одна заповедь: никогда не лезь в долги, а если пришлось, то отдавай вовремя, если не смог вовремя отдать, подойди и сам напомни о своем долге, запомни сам и только сам – не заставляй человека, одолжившего тебе деньги, бегать за тобой – он же тебя выручил. Людей оценивали так: считали, что в общем-то хороших людей все равно больше, а если есть злые и подлые, то сам оценивай ситуацию – ты же к злым собакам близко не подходишь, сторонишься – ведь и укусить могут. Друзей выбирай осмотрительно – по друзьям судят и о тебе, а если ты дружишь с плохими людьми – то ты, значит, сам такой.

Умей постоять за себя, если с плачем прибежишь за помощью к родителям, то можешь получить еще: мы-то ведь не вечны, подумай хорошенько – нас не будет, кто как не ты должен защищать себя. Вывод – в этой жизни можно и надо, когда нужно, и зубы показывать. Никогда не вступай в громкие споры и ссоры при народе – ты теряешь свое лицо, если скандалист неумный – покажи свою спину, в таких случаях умным будет считаться тот, кто виноватее и сдержаннее.

Ценили опрятность и чистоту, очень уважали умных и мудрых людей, а знание и умелые руки вообще возводили в культ, но это уже национальная черта корейцев. В женщинах ценились скромность, неразговорчивость, расторопность, умение вести хозяйство, бережливость и целомудрие. В вопросах учения считали, что учатся две категории людей: умные от природы и усидчивые. Если чего-то не понял – прочитай еще разок, опять не понял – прочти еще раз, опять осечка – ну, тогда еще раз и, если на десятый раз что-то ты начал соображать, значит, не все потеряно, а самое главное – ты показал усидчивость. Выносился вердикт: к учебе годен! Если же ничего, ну абсолютно ничего в голову не вошло – тогда бери мотыгу и ступай в поле, видно, судьба такая у тебя – работать с землей и не надо огорчаться – это тоже дело, да еще какое!

За семейным столом должны были собираться вместе и всегда вовремя, первым всегда садился глава семьи, затем все остальные, разговоры за столом строго пресекались, есть полагалось неторопливо, спокойно; это своя заработанная еда и она в горле не застрянет, кто ест с оглядкой значит, либо человек с нечистой совестью, либо еда не полита трудовым потом. Глава семьи должен был держать всех в узде, младшие беспрекословно подчинялись старшим, женихов и невест выбирали старшие – так считалось надежнее, причем, молодым людям рода строго и назидательно внушалось: семья – это святое, жениться или вы-ходить замуж можно только один раз, отсюда мораль – живи в постоянстве, и создавай свое гнездо. На чужое не зарься и никогда не завидуй, но свое, заработанное, не разбазаривай. Порицалась бесхозяйственность: у хорошего хозяина все инструменты и орудия труда должны быть свои, нечего ходить и просить у других, даже маленькую иголку имей, но свою, человек, постоянно просящий что-то у других, считался нерадивым. Никогда и ничего не просить! Никаких, как сейчас бы сказали, презентов и взяток не признавали, словчить, нажиться на чем – то неприглядном – такого в роду не было и не должно быть.

Когда приходили гости – младшие должны были удаляться и не мешать беседе старших, а когда сами ходили в гости с детьми, полагалось обязательно накормить детей. Дети есть дети, будут смотреть на еду хозяев, или еще хуже – просить. Запомните крепенько, мы люди из степенного дома, и голодными глазами никогда не смотрели и не смотрим на чужую еду, да и сами никогда не заходите в дом, куда вас пригласили, с пустыми руками, и в гостях отведайте, но не объедайтесь. Детей воспитывали строго: почти никогда не хвалили, считали, что похвала чужих намного приятнее как для детей, так и для родителей. Искренне считали, что дети должны бояться кого- то из родителей – или отца или мать, иначе людьми не вырастут, и не считали особенным проступком иногда и лупить детей, при этом приговаривали, что если родители и побьют – дети не должны обижаться. Побьем один раз – десять раз пожалеем (в душе, конечно).

Чувства полагалось скрывать, на торжествах особо не плясали, но с удовольствием смотрели на веселящихся людей, женщинам дома не полагалось громко хохотать и заниматься сплетнями, причем виновным считали не того, кто пустил слух, а того, кто распространил, сквернословие тоже осуждалось, считали, что изо рта сквернослова вылетает грязный мусор, сами представители рода разговаривали образным языком, ценили метко сказанное слово, шутников и острословов поощряли. Строго сохранялся авторитет самого дома как внешне: везде должен быть порядок, так и духовно – нечестные, случайные люди как бы отсекались, и в дом не были вхожи.

Казалось бы, при таком воспитании должны были вырастать, ну просто правильные во всех отношениях люди. Если бы это было так, то получались бы этакие благообразные характеры, или же ангелы, да только ведь ангелы-то живут на небесах, если, конечно, кто-то их видел. А здесь, на этой грешной земле, жили люди со своими достоинствами, со своими грехами, со своими недостатками и бурлила у них живая, горячая кровь. Почему горячая? Дело в том, что наряду с этими нравственными правилами параллельно существовали и такие черты характера, как безудержная вспыльчивость, порой доходящая до исступления, и упрямство. Вспыльчивость сами в себе осуждали, но и успокаивали себя – главное: мы же не злые и не пакостливые. И это было правдой, как бы то ни было, но конфликтов с людьми никогда не имели, слабости, которых не прощали себе, прощали людям, были гордыми, но не заносчивыми; самолюбивыми, но не спесивыми, были несколько строптивыми: над собой не терпели никакого диктата; умели поддержать и выпить в компании, но пьяного куража не допускали, особо не любили людей, выпячивающих себя на первый план, хвастунов, всегда подчеркивали, найдутся люди умнее и талантливее вас – так что не заноситесь. А упрямство не считали пороком, главное – направить эту черту в нужную сторону и прибавить сюда усидчивость – тогда «Есть такой сорт!» – что-то и получится существенное…

Конечно, время и эпоха диктовали свое, многое менялось, менялись и люди, что- то вносилось новое, что-то устаревало, но основой основ, началом начал, главным фундаментом нравственных устоев рода оставались именно эти понятия. Беречь время, не тратить время зря, делать все вовремя … Почему так материально осязали это понятие в роду?

Давным-давно когда-то один очень наблюдательный предок заметил, что мужчины рода живут вроде бы недолго, у многих оказывался слишком короткий век. По этому поводу даже сложилась в роду невеселая байка: смерть-то шла совсем к другому человеку и шла она, глубоко задумавшись, а на пути встретился случайный путник (надо полагать, именно из рода Кан!), вот она легонько так, ну совсем слегка его касалась своим одеянием и уходила своей дорогой, но ведь тронула же все- таки… А раз тронула – то считалось, что человек уже помечен ею. И вот, никогда и ничем не болеющий человек в один хороший день ложился в постель, чувствуя недомогание, тут тоже были свои правила – если сможешь – через неделю вставай и принимайся за дела, а если человек не мог встать и через неделю, больше он уже не вставал… Что самое поразительное, эта примета действует до сих пор, и надо сказать, к сожалению. Вот уж поистине предок оказался пророком! Но даже заболевшего человека родичи могли с болью упрекнуть – смерть, она, конечно, дура безглазая, ей все равно на кого указать пальцем, ну, а ты-то, ты куда смотрел, что ж ты не берегся? Неизвестно вообще, кто кого не заметил, кто сильнее задумался – смерть или ты?

Поэтому в роду старались женить сыновей рано: пораньше женишься, пораньше встанешь на ноги, вырастишь детей. Но жизнь есть жизнь – со своими правилами она властно ломала многие, устоявшиеся в роду понятия, вспыльчивые и самолюбивые характеры давали себя знать, и в роду всегда остро стояла проблема отцов и детей – иногда эта проблема старших с младшими приводила к драматичным последствиям и судьбы последующего поколения складывались по разному…

ТИХОН

Самым сложным, тяжелым и непредсказуемым характером обладал седьмой представитель рода – старший сын Тихон. До 9 лет Тихон рос единственным сыном в семье, и вопреки правилам, домочадцы, особенно женская половина семьи, его берегли и несколько избаловали. На него, как на будущего главу семьи, возлагались особые надежды, многое прощалось, и эти послабления, явно пошли не на пользу. От природы Тихон был замкнутого характера, неулыбчивым, несколько неразговорчивым, в отношении к остальным детям допускал излишнюю жесткость, не терпел понуканий, был у него свой мир, куда не пускал никого, даже родителей. Но уже в детстве взрослые заметили в мальчике необычные способности: был Тихон не по годам проницательным, по глазам мог угадать характер человека, мог разоблачить нечистого на руку человека или вруна, мог предсказать погоду на неделю вперед и все расчетные дела в доме велись Тихоном.

Односельчане часто обращались за помощью к Тихону, не переставая изумляться уму мальчика. Только мудрые старики покачивали головой: не к добру это, нет, не к добру, и дети с умом взрослых – недолгие жильцы на этом свете…. Эти способности – острая наблюдательность, проницательность, интуиция и ум и даже некоторая дипломатичность Тихона полностью перейдут потом к его старшему сыну Михаилу.

В девятилетием возрасте Тихона определили учиться в мужскую гимназию.

Сколько криков и слез вытерпела семья, пока Тихона отдавали учиться – своевольный мальчик понимал, что в гимназии нужно будет подчиняться дисциплине, что изменится полностью его распорядок дня, потакать его капризам будет некому. Словом, противился как мог, но, когда увидел красивую, гимназическую форму, немного успокоился. Через несколько дней, к удивлению семьи, Тихон так втянулся в учебу, что сам без напоминания просился в гимназию. При своих природных способностях Тихону не стоило труда учиться; уже в младших классах маленького корейчонка стали ставить в пример русским ребятам. При переходе из класса в класс Тихон приносил домой похвальные грамоты с золотым двуглавым орлом и с оценками, написанными золотыми буквами. Из всех детей Василия только Тихону пришлось учиться в царской гимназии, остальные два брата уже учились в советских школах, единственная дочь же проучилась немного в корейской школе. Тихон закончил гимназию тогда, когда уже в центральной России начинались бурные события. Опять возвращаюсь к семейным устным памятникам…

Случилось это в году 1916. Когда Тихон учился в старших классах, в гимназию нагрянули чиновники от образования, ну, естественно, руководство гимназии показало лучших гимназистов, самых-самых… И вот в их число попал и Тихон, проверив знания у юноши, комиссия поразилась математическим талантам пятнадцатилетнего гимназиста, было много похвал, рукопожатий, были и подарки. Гимназист был счастлив, счастлива семья, но скоро в доме началась тихая паника.

До Василия каким-то образом дошли сведения, что группу способных ребят, среди которых был и Тихон, высшая администрация края собирается отправить на учебу в Петербург. Возможно, чиновники решили готовить технические кадры для Приморья, и может быть, это были лишь первоначальные планы, но прадед наш встал на дыбы: никаких и точка. Где это видано? Чтобы седьмой представитель уехал так далеко от дома! Нет, нет и нет. И не уговаривайте! Посмотрите на карту, где Петербург, а где наша Пуциловка! Кто знает, что вообще у этих русских на уме да и времена какие-то, сам слыхал, неспокойные начинаются… Словом, дома начались распри между сыном и отцом, которые со временем перейдут в долгую, молчаливую, холодную войну.

Сам Тихон был не прочь учиться дальше, приводил свои аргументы – неужели так и будем сидеть в этой провинции, надо же свет посмотреть и себя показать. Вы-то сами как сели в одном месте, так и сидите! И у отца, и у сына была своя правда, да только каждый не хотел уступать, но время потом показало, что прав был все-таки старший. Там, в центре России уже наступали смутные времена, бушевало так, что отголоски докатились и на окраину России, и Василий, подняв палец, многозначительно посматривал на сына. Но на Тихоне все это вместе – сорвавшиеся планы, разбившиеся мечты, события в центральной России и нелады с отцом как-то болезненно отразились, пятнадцатилетний юноша, живший более, чем замкнуто – ещё больше замкнулся.

Было в Тихоне неосознанное стремление вырваться из своего села, из этого узкого круга в более большой мир, узнать что-то новое, учиться дальше – был он человеком другого полета, а если судьба срезает кры-лья, то что же остается делать? Внутренний бунт Тихона перешел в упрямые поступки; с отцом не спорил, но все делал по-своему.

После гимназии Тихон рано стал зарабатывать – очень пригодились математические способности – где-то подсчитать, подбить, начислить, наладить делопроизводство, здесь ему не было равных, сейчас бы сказали – первоклассный бухгалтер, а тогда называли просто – умелый счетовод. Хотя Тихон и не имел специального образования, работы хватало, и часто его приглашали в отдаленные поселки и в другие районные центры. Поэтому его неделями не было дома, а может, сознательно, из упрямства Тихон решил как можно реже бывать дома. Василий же, чтобы приструнить сына, вынес свое решение: женить упрямца и как можно скорее. Опять были семейные бури, споры, бурное сопротивление сына, но в конце концов строптивец покорился: делайте что хотите! Тихону исполнилось двадцать лет, когда ему присмотрели невесту из рода Чагай и было этой девушке всего семнадцать лет.

Вошла в дом Канов скромная, тихая, молчаливая девушка, воспитанная как и большинство кореянок того времени – быть хорошей матерью, угождать свекру и свекрови, не перечить, не лениться, слушаться мужа, уметь вести хозяйство, словом, чистый русский Домострой, хотя о нем здесь и не слышали. И нелегко приходилось молодой снохе в таком доме со строгими правилами, и где у всех был свой характер, да и молодой супруг особой теплоты и сердечности по отношению к жене не проявлял; не мой же выбор! За всеми поступками Тихона так и выпирал ответ: ну вы же этого хотели, а не я! Не смогла угодить молодая и тогда, когда первым ребенком появилась у нее девочка, названная Любовью. Произошло это событие в декабре 1922 года, все были озадачены и разочарованы – как же так, род высокородный, в течение семи поколений появлялись первыми сыновья, а здесь…

Но ровно через год, словно исправляя ошибку, появился на свет мальчик – это и был наш будущий отец – Михаил. В 1928 году появился еще один сын – Мирон, а за ним в 1931 году последний ребенок – мальчик Саша. О том, как жила семья в те годы я знаю из обрывков воспоминаний, которые пересказывала нам наша тетушка Любовь Тихоновна.

У тети Любы вообще оказалась цепкая память: многое она запомнила, и детали ее детства, а также жизнь семьи в те годы передаю по ее рассказам. В 30 лет Тихон имел уже немаленькую семью, дети нечасто видели отца, так как он постоянно был в разъездах. Из тех далеких 30-х годов до нынешних времен дошел рассказ о бесстрашии молодого Тихона Васильевича – в те годы в корейские села часто наведывались непрошеные гости – китайские разбойники – хунхузы. Ездить и ходить по тайге в одиночку было небезопасно, а ведь молодой счетовод разъезжал на хорошей лошади и при себе имел государственные бумаги.

Как умудрялся оставаться целехоньким Тихон Васильевич, да еще сберечь крупные суммы казенных денег – это оставалось загадкой. Односельчане только терялись в догадках и больше начинали ценить неразговорчивого счетовода – ведь иногда банда, не останавливаясь, лихо скакала мимо села Пуциловка, никого и ничего не тронув. Говорили, что с ними поладил Тихон Васильевич… Через многие годы на вопросы своих детей о том, как вообще выглядели хунхузы, наш отец Михаил Тихонович переспросит: «А фильм про Илью Муромца видели? Вот как монголо-татары, наверное, я их лично не видел, в мои школьные годы границу уже прочно закрыли и добавит: «Хунхузы они, конечно, люмпены, сброд бродяг, по-своему несчастные и голодные люди, больше занимались грабежом, чем убийствами».

Поколение моего деда Тихона Васильевича – это поколение второй прослойки мелкой корейской интеллигенции уже советского Приморья – фельдшеров, учителей, служащих. Общими чертами у этих людей были, во-первых – образованность, все имели в большинстве среднее образование, затем шла интеллигентность – и это проявлялось в одежде. Эта прослойка корейцев уже прилично владела русским языком. Духовная культура ограничивалась, правда, только чтением, живопись знали плохо, к религии были равнодушны. Тихон уже имел определенный вес среди своих соплеменников, с ним считались, уважали, к нему, молодому человеку шли за советами, но главой семьи всё же считался Василий.

Самые трагичные и тяжелые события для семьи наступили в 30-х годах. Вообще, от начала и до конца 30-х годов, словом, вся десятилетка была наполнена потерями близких, потрясениями, разочарованиями… Большая семья уменьшилась наполовину. Первая смерть – это потеря молодой снохи – матери маленьких детей. В холодный, ветреный день невестка неосмотрительно пошла на речку стирать, а оттуда уже вернулась жестоко простуженной, проболела она совсем немного и вскоре умерла. Последний день жизни матери десятилетняя Любочка запомнила на всю жизнь – почему-то дома в этот день никого не оказалось, а сама девочка возилась во дворе со своими лоскутками. Распахнулась дверь, и вышла с вытянутыми руками больная, ее глаза были открыты, но она ничего не видела и шла, как слепая. Вероятно, от сильного жара женщина впала в полубред и ничего не соображала, Любочка сильно испугалась: ведь она никогда не видела мать в таком состоянии и от страха стала метаться по двору. Лишь на какое-то мгновение сознание вернулось к женщине, и она стала звать дочку, а потом упала. Девочка запомнила – вбежали люди, подняли мать, внесли в дом… А потом были скромные похороны – было молодой женщине всего 29 лет и произошло это в 1932 году. Через некоторое время без матери тихо угас маленький ребенок – Сашенька. Теперь осиротевших детей гладила по голове и жалела прабабушка – мать Василия, но вскоре и ее не стало. Со смертью молодой невестки отношения с родом Чагай будут прерваны на долгое время, оно и понятно без слов… Через сорок лет в конце 60-х годов в дом Михаила Тихоновича придет маленькая делегация из семейства Чагай и робко, несмело да потихоньку и восстановятся родственные связи, обнаружится, что часто у родичей пути пересекались, даже было так, что девочки-ровесницы из двух семейств поступали в один и тот же вуз и спокойно проходили мимо друг друга, только одна приходилась тетушкой, а другая племянницей. Но кто же знал, что люди приходятся друг другу родными по крови!

Тихон Васильевич вдовствовал недолго, как-то в один из его отлучек пришло домой письмо: так и так, нашел женщину по себе, мне – жена, вам – невестка, детям – мать. И еще была приписка: не пугайтесь, но вот беру женщину с припеком на спине. Получив такое письмо, домочадцы вначале ничего не поняли, а потом поднялась тревога: что такое, что творится, о чем это он? Какой такой припек? Не иначе, горбунья! Начались слезы и причитания прабабки – да разве мало женщин, что ж он польстился на горбунью! Все можно было ожидать от строптивого сына, но такое! Все прояснилось, когда Тихон неожиданно приехал, он, как всегда, хмурясь, вошел во двор, а за ним, опустив глаза, молча вошла молодая женщина, и за спиной у нее посапывала спящая девочка двух с половиной лет. Вот она и была тем самым припеком, о котором писал Тихон. Вот так вошла в судьбу нашего деда его вторая жена – Ли Татьяна.

У молодой женщины была своя, очень грустная история: замуж она была выдана за некоего Тена, но семейная жизнь не заладилась – таким нерадивым и беспечным человеком оказался молодой муж. При таких мужьях семье всегда приходится тяжко, к этому еще прибавились постоянные придирки грубой и властной свекрови. Татьяна терпела как могла, никому не жаловалась, но, когда терпению пришел конец, решительно собрала узелок, привязала маленькую дочь к спине и ушла к своим родителям. По тем временам это был довольно смелый шаг – обычно кореянки смиряются со своей судьбой, терпят и стараются не выносить наружу проблемы семьи. А здесь, ничто не могло остановить Татьяну, даже то, что старший семилетний сынишка остался в доме бывшего мужа. Родители же Татьяны, вопреки правилам, не стали уговаривать вернуться обратно, а приняли дочь с пониманием – жалели…

Молодая женщина тяжело переживала свою жизненную драму, по ее словам, она в течение долгого времени видела перед собой только землю, потому что голова вечно была склоненной, и она почти старалась не выходить из дома. Вот эту печальную женщину где-то и приметил Тихон Васильевич и, видно, чем-то она и зацепила его душу, но не сразу соединились две одинокие судьбы. Татьяна и думать не думала о новом замужестве, долго все взвешивала и размышляла, а потом, все-таки приняла предложение молодого вдовца с тремя маленькими детьми, а Тихон Васильевич принял падчерицу и дал девочке свою фамилию.

По сравнению с первой женой Татьяна обладала более легким характером, была общительной, необидчивой и еще была несколько беспечной: любила посмеяться и самой посмешить людей. Но в решительные моменты жизни Татьяна проявляла непреклонный характер, стойкость, и с ней приходилось считаться. Особо красивой не была, в юности перенесла оспу и на ее лице на всю жизнь остались оспинки, но природа, словно компенсируя, дала Татьяне такие красивые, совершенно нетипичные для кореянок, волосы – были они волнистыми, густыми и блестящими… Да что говорить, если даже в преклонном возрасте у бабушки Тани сохранилась длинная, совершенно не поседевшая коса – предмет зависти многочисленных внучек, эту красоту волос Татьяна передала всем своим детям.

Тихон Васильевич более внимательнее и теплее относился к Татьяне, чем к первой жене – это ведь был его самостоятельный выбор. В общем, как-никак, а семья сложилась, только вот через некоторое время над новой семьей появились небольшие тучки – бывший супруг Татьяны одумался и решил помириться с женой – стал посылать вначале посредников, а затем появляться и сам. Тетушка Люба вспоминала – вдруг во дворе появился незнакомый мужчина, внимательно оглядевшись, осторожно спросил – это ли дом Кан Василия, а ты, девочка, кто будешь, кто есть дома? Потом внезапно ушел со двора, а через полчаса вбежал Тихон Васильевич, был он сильно зол, размахивая руками, подступился к дочери: «Кто был? Что ты ему ответила? Куда ушел, в какую сторону?» Затем, схватив что-то тяжелое, выбежал, следом побежали соседи… Любаша так и осталась стоять с веником, ничего не понимая. Но никакого побоища тогда не случилось – все уладили миром и больше бывший не приходил, а Татьяна стала постепенно привыкать к своей новой семье, и много душевных и физических сил требовалось ей, чтобы прижиться среди своенравных людей.

В 1936 году в семью пришло еще одно горе – не стало младшего сына Василия – Луки. Этот удар был такой оглушающей силы, что сердце матери не выдержало – прабабушка наша не дожила даже по первых поминок Луки – умерла на следующий год, а вскоре началась депортация. Сам Василий еще как-то держался, но депортация уж совсем его добила, он не хотел или не желал понимать: что вообще происходит? К этому еще и добавились семейные неурядицы – не ладились отношения у Василия с Тихоном – две сильные натуры никогда не могут ужиться в одном доме, все это кончилось тем, что Василий перебрался жить к младшему сыну – Петру. Потери эти – смерть близких, депортация, перемена обстановки, разочарование в старшем сыне – очень тяжело отразились на Василии – на землю Узбекистана прибыл уже сломленный человек и прожил он всего несколько месяцев, было Василию всего-то за 60, по нынешним меркам – это далеко не старик, да и был он крепким, физически сильным человеком. Теперь главой семьи стал Тихон Васильевич, но еще до депортации в семье произошли кое-какие изменения: из дома навсегда ушла Любаша, четырнадцатилетнюю девочку забрал к себе один из братьев Тихона – Петр, девочка не могла найти общий язык с Татьяной, у каждой был свой нрав, свои привычки, свой склад ума – ведь Люба тоже унаследовала несколько своевольный характер отца и отстаивала свою правду.

На земле Узбекистана способности и деловые качества Тихона Васильевича быстро были замечены – до войны, по рассказам родных, Тихон Васильевич работал в организации, связанной с золотодобывающей промышленностью. О том, как честно и добросовестно он относился к работе, рассказывали многочисленные почетные грамоты, а иногда и премии в виде кусков ткани. В годы войны, как и большинство трудоспособных корейцев, Тихон Васильевич был мобилизован на трудовой фронт. После войны он благодаря своим деловым качествам работал на материально ответственных постах, где-то года два семья деда прожила относительно материально благополучно. От второго брака у Тихона Васильевича было уже трое маленьких детей – старшие дети к тому времени ушли в самостоятельную жизнь.

Война позади, цветущий возраст, здоровье, детишки, которых нужно поднимать…- Жизнь, казалось, обещала многое, строились какие-то планы, но… Когда началась катастрофа в жизни нашего деда? Как вообще и почему вдруг ломается жизнь? Кто даст ответ на этот вечный вопрос? Как-то Тихон Васильевич слегка простудился, в таких случаях в те годы обычно лечились просто: выпивали отвар из маковых коробочек и нормально – вся простуда проходила быстро. А откуда мак? Из огорода, конечно, и ничего такого криминального в этом не было – у многих в те годы на огородах преспокойно рос себе мак. И никто даже в мыслях не думал наживаться на нем: использовали-то его в лечебных целях, а черные росинки ссыпали в булочки или просто так ели. Но с этого ли отвара или еще с чего-то, но началась у Тихона Васильевича черная полоса в жизни, которая продолжалась до самой смерти. Где и как человек может запросто потерять достоинство? Может быть, дарования и талантливая натура Тихона Васильевича не нашли своего применения, что-то невысказанное всегда придавливало к земле, порывы сдерживались – вот и произошло печальное…

В 60-х годах прошлого века еще было много людей, которые помнили Тихона Васильевича, в их памяти наш молодой дед запомнился человеком высокого роста, быстро шагающим, подстриженным под ежик, проблемы моды для него не существовало: одевался просто, но опрятно, а в голенище сапога обязательно была засунута газета «Правда». Для многих людей, живущих в глубинках, Тихон Васильевич был единственным источником информации – он прекрасно разбирался в международной обстановке, людям разъяснялось, кто есть кто, кто какую политику проводит и где находится та или иная страна, кроме того Тихон Васильевич охотно рассказывал еще многое другое, так как сам много читал и многое знал. По словам нашего отца Михаила Тихоновича, Тихон Васильевич был лично знаком с писателем Романом Кимом. А вот что было на душе у него – этого не знали, наверное, даже самые близкие: человек был как бы отгорожен невидимой стеной – на многие вещи глядел тяжелым взглядом, вслух не размышлял и часто домочадцы замечали в его руках ломающиеся веточки – признак крайнего раздражения и гнева, что-то, по видимому, не устраивало Тихона Васильевича в этой жизни…

Последние годы жизни Тихона Васильевича – это трагические и печальные страницы нашего рода… Сознательно он уже не жил с семьей – прекрасно понимал, что для детишек не может служить примером, а жене опорой. В рассказе самой младшей дочери деда, её отец предстал совершенно с другой стороны. Как-то раз Тихон Васильевич зашел к семье, во дворе играла маленькая пятилетняя дочка, его любимица, прижав к себе ребенка, дед неожиданно разрыдался, по лицу перепуганной девочки потекли слезы отца. Только и уловила девочка слова: «Мне бы вас поставить на ноги… я так хотел … что это такое» – остальное девочка не расслышала, а слезы все текли и текли… Погладив дочку по голове, Тихон Васильевич также быстро ушел, как и появился, а потом пришло известие о его смерти… Ему было всего 49 лет… Тихон Васильевич прожил противоречивую, трагическую, порой непонятную жизнь, будучи честнейшим человеком, одаренным от природы умом, обладая поразительной интуицией, при этом жил сам без гармонии в душе, все как будто просчитывал и рассчитывал, а вот своя, такая недлинная жизнь не была ни рассчитана, ни просчитана. Не смог дать счастье ни своей первой жене, ни второй…

Можно осудить, можно кинуть камень! Только вот ни у кого из потомков не находится слов осуждения и рука не поднимется поднять этот самый камень, все идем от Тихона Васильевича – он оставил на земле шестерых детей, троих от первого брака, троих от второго. Говорят, особого внимания и воспитания детям дед не уделял, но это, так сказать, вопрос спорный – все выросли неплохими людьми и у каждого был свой жизненный путь, свои взлеты и свои падения. Ни один из шестерых детей не сказал ни одного оскорбительного слова в адрес отца, и это многого стоит! Были слова обиды и непонимания со стороны детей, но не оскорблений, волей или неволей Тихон Васильевич вложил в своих детей (пусть жестко!), но определенный нравственный стержень, который в дальнейшей жизни пронесут его дети, потом внуки, правнуки.

Судьба Тихона Васильевича – это, как бы сейчас сказали, тема к размышлению. Нелегкая, по своему, судьба, и нелегкие размышления и непростые чувства вызывает жизнь деда: с одной стороны – пример, как надо жить на земле и оставаться человеком, с другой – каким путем не надо идти.

Наш отец очень мало рассказывал о нем – одна из семейных историй, которую мы запомнили такова: как-то на базаре Тихон Васильевич обнаружил пропажу своих наручных часов. Эти часы были вручены Тихону Васильевичу за добросовестную и честную работу. А что такое часы в послевоенное время? Это редкая и весьма ценная вещь, которая имелась не у каждого, и к тому же была многим не по карману, и наш педантичный дед очень оберегал эту роскошь. А как же они могли пропасть, если прочно были закреплены к рукаву в целях защиты от воришек. Но ведь пропали же! Тихон Васильевич вначале опешил, а потом, опомнившись, восхитился: вот это работа! Сразу же велел бросить клич: пусть воришка объявится, за воровство ему ничего не будет, более того, ему дадут небольшое вознаграждение. За что? А за ювелирную работу и ловкие руки! Воришка так и не объявился. А жаль, Тихон Васильевич умел держать слово. Вот такая вот жизнь. По своему одаренная, но не нашедшая применения в жизни, натура… Сейчас из шестерых детей Тихона Васильевича живут и здравствуют дочь Роза Тихоновна, проживающая в Ташкенте и сын Виктор Тихонович, проживающий в Кишиневе.

ПЁТР

Петр – второй сын Василия. Петр был младше Тихона почти на девять лет. По характеру очень отличался от старшего брата, уважал его, но особой дружбы и понимания между братьями не было. Петр больше дружил с младшим братом Лукой и оба брата с детских лет держались вместе. Из всей семьи Петр был самым мягкосердечным и добрым, видно, характером пошел в свою бабушку – мать Василия, детство и юность Петра прошли уже в годы советской власти и она-то, эта власть, многое дала поколению Петра.

Юность Петра и Луки – это первые комсомольские ячейки, первые лозунги молодой республики, первые рабфаки, бурные собрания, первые перемены, новые песни, стройки… Само собой молодые парни впитывали эту жизнь, жили ею и, верно, как все первые комсомольцы мечтали о всемирной революции. Василий не препятствовал, был даже доволен: сыновья не шатаются почем зря, учатся, ходят с тетрадками, не безобразничают и ладно. Нелады с младшими сыновьями пошли тогда, когда началась коллективизация – Василий со своим участком никак не хотел вступать в колхоз, а младшие сыновья настаивали, и в семье как-то получилось, что образовалось два лагеря – Василий и Тихон на одной стороне – на другой Петр и Лука. О причинах маленького разлада будет рассказано позже, но все кончилось тем, что Василий, скрепя сердце, все-таки вступил в колхоз. При всей мягкости характера Петр обнаружил хорошие организаторские таланты, и был направлен на работу в партийные органы: он налаживал работу первых комсомольских ячеек в дальних селах, работал инструктором в райкоме партии. Петр рано отделился от семьи и только изредка приезжал навестить родителей. Очень тяжело пережил смерть своего близкого друга и брата Луки. Чуткий Петр в один из приездов сразу понял, что племяннице – подростку Любаше не очень-то уютно живется в семье, посоветовавшись с братом, Петр увез девочку к себе. В семье Петра Любаша чуть оттаяла: жена Петра оказалась веселой певуньей, хохотушкой и отношения Любы с молоденькой тетушкой были скорее отношениями двух неразлучных подружек.

После депортации Петр с молодой женой очутились в Хорезмской области, и опять он был направлен на работу в партийные органы. Примечательная деталь: в годы войны, когда сотни трудоспособных корейцев были отправлены на трудовой фронт, Петр был назначен вторым секретарем Гурленского района Хорезмской области. Этот период жизни Петра хорошо запомнила племянница Люба – домой дядя приходил затемно, приходил очень усталый и пыльный, наскоро ополоснувшись, ужинал и сразу же засыпал, а утром рано уезжал на работу – далеко не кабинетным работником был второй секретарь.

Все знают, какими тяжелыми были первые месяцы, первые годы войны, вот и на плечи Петра, как на руководителя, навалилась такая тяжесть ответственности: он был настолько занят, что иногда целыми днями, неделями его попросту не было дома.

Как ни тяжело было, но племянница запомнила одно: дядюшка составлял обширные планы после окончания войны, а в том, что фашисты потерпят поражение, Петр не сомневался ни на минуту. По мере того, как положение на фронте менялось в пользу СССР, светлело и улыбалось лицо дяди.

И вот весна 45 года…Похудевший, осунувшийся, но такой радостный и счастливый Петр – впереди столько надежд, столько планов, работы – « Теперь заживем, а ты, Любушка-Люба, учиться пойдешь, потом и Мишу пристроим…». Жизнь Петра оборвалась неожиданно, страшно и загадочно. Летом 1945 года Петр должен был ехать в Москву – вот эта страница жизни немного неясна – направили ли Петра по партийной линии на повышение, или же отправляли на учебу, спросить и уточнить теперь не у кого. Расскажу то, что сама слышала от отца и тетушки Любы. Петр, как обычно, пришел с работы, шумно, у арычка, смыл с себя пыль, жене пояснил, что целый день ездил по колхозам осматривать поля, от ужина отказался, попросил заварить чай. Все как обычно, только племянница заметила, что дядя легонько трет себе горло, на немой вопрос Любы дядюшка ответил, что-то вроде ему не по себе. Дальше началось ужасное: неожиданно Петр захрипел и повалился на пол, началась неукротимая рвота, человека стало выкручивать судорогами. Любаша побежала за помощью, жена Петра пыталась чем-то помочь, прибежали люди, фельдшер – суета, переполох, испуг соседей, но Петр уже потерял сознание и в себя так и не пришел. Произошло это так быстро, так внезапно, что все окружающие оцепенели: да ведь только что видели как Петр-ака входил в свой дом… А Петру-ака было-то всего 34 года… Надо ли говорить, какой шок испытали все, когда узнали о трагической смерти справедливого, хорошего, чуткого человека. Тетушка Люба вспоминала, как были поражены люди, колхозники плакали, как малые дети, конечно, второго секретаря Петра Васильевича Кана похоронили со всеми почестями, было много речей, торжественных клятв, да разве могло все это сравниться с памятью и любовью людей… Петр оставил после себя такую светлую память, что люди в Гурленском районе ещё долго и долго помнили его.

Через некоторое время, потрясенная несчастьем Люба встретилась с братом, плача, стала рассказывать о последних минутах жизни любимого дядюшки. Михаил слушал её молча, а потом внезапно поднял на сестру сумрачный взгляд: «Ты что, сестра, до сих пор не поняла?». Любаша только замахала руками: «Как же, как же… все о чем-то подумали, что-то подозревали, но кому что скажешь! И ты, братец, молчи, только молчи, не накликай беду, прошу тебя». В ответ брат сжал кулаки «Сгубили же, неужели не ясно! Что же вы такие непонятливые!. .». До конца жизни отец был уверен – Петра отравили: все указывало на признаки сильнейшего отравления, да и Петр в последнюю минуту, верно, понял, что с ним происходит и успел прошептать, что пообедал на полевом стане в одном из отдаленнейших хозяйств такого-то колхоза.

Долгие годы на эту тему взрослые говорили очень осторожно, вспоминали почему-то шепотом, с оглядкой, только несдержанный Михаил мог открыто размышлять о судьбе Петра. В такие минуты племянник всегда темнел лицом и надолго замолкал, расспросов не терпел, и у него заметно портилось настроение. Через годы немолодые брат и сестра сядут рядышком и нет-нет да и вздохнут, и опечалятся, кому же мог помешать наш дядя, ведь и врагов-то у него не было! Какими бы суровыми по характеру не были и Любовь Тихоновна, и отец, только вот никак по своему простодушию не могли понять, и всегда задавали себе недоуменный вопрос: а за что же все-таки? Ответа не находили, как и не находили его родственники многих и многих репрессированных корейцев. Петр оставил после себя двух совсем маленьких дочерей. Вот и все, что мы знаем о Петре Васильевиче Кан – младшем брате нашего деда.

ЛУКА

Странное чувство оставил в душе этот давно ушедший человек; это как бы человек присутствия. Поясняю: мы воспитаны на примере Луки, ведь он всегда духовно присутствовал рядом. Последний сын Василия и, вероятно, как самый младший, он был любимцем семьи. Лука по душевному настрою и по характеру сильно отличался от остальных детей, про таких говорят «не от мира сего». Еще в детстве мальчик очень любил уединение, тишину, мог часами один бродить по сопкам, по лесу, и чутко вслушиваться в окружающий мир. Лука всерьез уверял братьев, что можно, если прислушаться, услышать в воздухе звуки музыки, только вот надо суметь их поймать – родители на эти высказывания вздыхали, старший брат хмурился. Из своих прогулок Лука приносил домой ракушки, красивые камни или цветущие веточки и украшал ими дом. Жил в своем мире, не обращая внимания на колкости старшего брата, только у доброго Петра Лука находил понимание, но только иногда – ведь Петр был немного практичнее и как-то приземленнее.

Как- то раз в Пуциловку заехал приезжий музыкант – было чьё-то торжество, там и услышал мальчик Лука звуки скрипки и увидел впервые инструмент! С тех пор для Луки весь мир сконцентрировался на музыке, мальчик был так потрясен: «Как? Из такого маленького инструмента можно извлекать такие волшебные звуки?». Внешне как будто все было спокойно, но с некоторых пор Василию стали соседи советовать обратить внимание на Луку: вон он – сидит на травке, прикладывает к шее что-то такое и бубнит непонятное. Оказалось, Лука вырезал из дерева скрипочку, нацепил кусочки кожи и пытался извлечь мелодию. Озадаченно посмотрев на сына, подумав, Василий все же купил и привез из района подержанную скрипку. Лука онемел от счастья… С тех пор, к неудовольствию семьи, Лука стал надолго пропадать из дома: репетировал вдали от посторонних глаз. И, не зная нотной грамоты, ориентируясь только на слух, Лука так научился играть на скрипке задорные мелодии, что вскоре его стали приглашать на разные мероприятия не только односельчане, но и жители других сел. Благодарные слушатели пытались накормить музыканта и еще увязывали в узелок еду – отнеси бабушке. Лука отказывался, убегал, но гостеприимные хозяева были неумолимы. Дома принесенные гостинцы раскладывались на отдельном маленьком столике и с поклоном преподносились главному члену семьи – бабушке-красавице, при этом обязательно упоминалась фамилия дарителей.

Односельчане любили Луку, был он, как и Петр незлобивым, уважительным к старшим, но был также упрямым и вспыльчивым. Вечерами над селом в полной тишине плыли тягучие, грустные корейские мелодии – это играл Лука – люди слушали, каждый думал о чём-то своем и музыка уводила их от обыденности.

Луке было 13 лет, когда родился племянник Миша. Через годы, когда племянник подрос, Лука стал брать его с собой в дальние прогулки. Часто, быстро управившись с домашними делами, молоденький дядя и племянник, лежа на траве, подолгу наблюдали за облаками, и в каждом облаке Лука находил очертания образов. Везде и во всем для Луки находилась своя поэзия, на все он смотрел глазами поэта и музыканта: шелест деревьев, выпавшая утром роса, травинка на ладони, летящие вдаль птицы, веточка, стукнувшая в окно, восходы и закаты солнца, капелька дождя, блеснувшая ослепительной искрой – все это трогало душу впечатлительного Луки, а потом записывалось в тетрадки. Тетрадей было много, и возможно, он многое записывал, но никому и ничего не показывал, несомненно, очевидным было одно: был Лука человеком с творческим началом. Лука еще прекрасно рисовал, для своих племянников он набрасывал целые сюжеты сказок, какие только знал – ведь детских книжек у детей не было.

Было несколько странным, что в этой практичной, расчетливой семье мог появиться человек с такой тонкой, поэтичной, музыкальной и одухотворенной натурой. Именно Лука первым обратил внимание на математические способности племянника Миши, он-то и обучил мальчика четырем математическим действиям, и обучение математики шло с помощью камешков, лесных шишек, сухих ягод. Как-то Лука принес книжку с изображениями невиданных птиц, и видя, что племянник не может оторваться от книжки, весело щелкнул по но- су: «Вырастешь, я тебе куплю такую птичку». Не купил Лука ничего Мише, не довелось… Каким образом встретилась на жизненном пути Луки эта косая и как, когда она успела задеть его! Лука успешно закончил школу, и так же успешно поступил в Учительский институт на отделение иностранного языка, и явился гордостью для всей семьи, да только 3 курса успел проучиться одаренный юноша.

Никогда и ничем не болеющий Лука стал покашливать, а потом жаловаться на боль в груди – это был скоротечный туберкулез. Племяннику было двенадцать лет, и он запомнил, как во дворе спешно привели в порядок времянку, устроили лежанку и уложили больного дядю. Все в доме стало тихо, все наполнилось горем и скорбью, детям же строго наказали не подходить и близко к времянке. Племянник, улучив момент, все же подкрался однажды к окну, тихонько заглянул вовнутрь и замер от испуга: сразу же наткнулся на взгляд Луки. Молодой дядя, лежа, неотрывно смотрел в окно и ничего, абсолютно ничего не выражал этот взгляд, глаза были уже безжизненными, позже наш отец будет уверять, что у уходящего человека прежде всего умирают и гаснут глаза… Лицо Луки не оживилось даже тогда, когда за окном он увидел испуганное лицо племянника – друга.

Каким же ненаглядным казался белый свет для человека с тонким и лирическим восприятием мира! Говорят, самые красивые и долгожданные корабли всегда проплывают мимо, вот и Лука не дождался своих кораблей и напрасно он подолгу вглядывался в даль моря. Племянник еще не знает, что много лет спустя, и он сам будет мучительно и тяжело уходить из жизни, но это будет потом, а сейчас, обмирая от страха и жалости, подросток неотрывно смотрит на умирающего Луку. Отойдет от окошка тогда, когда заметит входящего туда отца Тихона. Суровый старший брат сядет и, как всегда нахмурившись, посмотрит на больного, между братьями состоится короткий разговор, который поневоле услышит племянник. Слабый, шелестящий голос Луки будет просить только об одном – дать образование Мише. «Способный парнишка у тебя, брат, дай слово. Что ответил отец – Миша не расслышал. В дальнейшем Тихон Васильевич не сдержит своего слова, а, может, он его и не давал. Кто знает? Луке было всего 25 лет. Но в следующие классы Миша заканчивал только с похвальными грамотами. Вредненький, правда. Упрямый, но и физик и лирик одновременно… Часто смотрит на проплывающие облака, сочиняет маленькие рассказы, вглядывается в лужи, в звезды, мечтает о дальних странах… Очень музыкален, тонко чувствует ритм, пластичен, интересуется жизнью растений… Этот упрямец в свои девять лет успел завоевать золотую и серебряную медали по таэквондо в России. Бесконечен мир. Бесконечна жизнь. Бесконечен человек. Живи, Лука!

МЕН-ХИ

Единственная дочь в семье и сестра трех братьев. Если Василий придавал большое значение образованию трех сыновей, то для дочери, считалось, хватит того, чтобы умела читать и писать, поэтому Мен-хи проучилась всего немного. Мен-хи унаследовала от своей бабушки и тетушек-сестер красоту и, естественно поэтому, она во многом повторила их судьбу. Ах, эта красота! Легким светлым облачком, тонким ароматом, невидимой паутиночкой, ускользающим лунным светом плывет она через поколения, одаряя одних и обделяя других, и идет она исключительно по женской линии. Мимо нас эта паутиночка проплыла, а жаль…

Как когда-то опасались из-за двух сестер, из-за их красоты, так и единственную дочь в семье во многом ограничивали, оберегали, лишний раз запрещали выходить из дома и не без оснований: то ли боялись сглаза, то ли задиристых парней, то ли хунхузов. Будущую жизнь Мен-хи решали взрослые, кандидаты в спутники жизни обсуждались, рассматривались и отказывались старшими членами семьи. Неудивительно, что привлекательная девушка поздновато была выдана замуж, рано овдовела и по жизни со всеми ее поворотами, сложностями, ударами и капризами прошла практически одна. А житейских волн Мен-хи в своей жизни получила сполна… Характером Мен-хи обладала непростым, была вспыльчива, но никто и никогда не видел ее рассерженной, или спорящей с кем-то из-за пустяков, даже внешне Мен-хи производила впечатление сдержанного и немногословного человека, всегда держалась прямо, с большим чувством достоинства. Как и все представители рода она тоже обладала поразительной интуицией, умела сразу угадать характер человека, многое могла предвидеть, а когда люди начинали удивляться и спрашивать, как это у нее так получается – только усмехалась.

Мен-хи не была религиозной, но была очень склонна к мистицизму, нам, внучатым племянницам часто рассказывались интереснейшие, полные мистики и чудес истории, мы сидели не шелохнувшись, часто замирая от сладкого ужаса, с открытыми ртами, что было признаком глубочайшего интереса. Иногда подходил отец, прислушавшись, иронически качал головой и усмехался – он-то всю жизнь был атеистом и материалистом и не признавал никаких чудес, но не запрещал слушать – «развивайте фантазию». Мен-хи умела мастерски раскладывать пасьянсы, хорошо запомнилось еще, как умело она бросала камешки, а потом разъясняла, что означает тот или иной камешек, умела по пульсу определить состояние человека, умела собирать особые травки и сама готовила лекарственные отвары, при этом никакие таблетки не признавались.

Главной хранительницей памяти рода Кан являлась Мен-хи – у нее была особая шкатулка, которая временами открывалась и содержимое внимательно рассматривалось, что-то внутри перекладывалось, складывалось, иногда Мен-хи подолгу рассматривала какие-то пожелтевшие фотографии, гладила ладонью, на глазах появлялись слезы, но, заметив чей-нибудь любопытный взгляд, быстро захлопывала крышку и крепко перевязывала шкатулку веревочкой. Что там хранилось – этого до сих пор не знает никто: перед смертью Мен-хи заставила свою дочь сжечь шкатулочку на ее глазах, а на все расспросы ответила коротко: «Это вам неинтересное. Старшие родственники как-то рассказали историю одной фотографии – на ней в военной форме стоял молодой человек – это был Лука. Когда однажды в Пуциловку приехал заезжий фотограф, Лука попросил его немного подождать, а сам побежал на окраину села к знакомому человеку – участнику гражданской войны.

Лука очень хотел сфотографироваться именно в военной форме, так хотелось ему выглядеть солиднее и важнее, и таким он и остался на единственной фотографии, которая потом затерялась.

В 50- е годы, а именно, в 1956-58 г. Мен-хи жила в поселке, это примерно где-то между Аккурганом и Ташкентом и тогда это была такая глушь! В этом поселке большинство жителей составляли корейцы, в те времена ни у кого не было телевизора; радио, правда, имелось, но не у всех, ну и само собой, какие могли быть развлечения у людей, привыкших много и тяжко трудиться. Разве что справляющиеся иногда свадьбы, годовщины детей или закалывание у кого-нибудь кабана… На эти мероприятия созывался почти весь поселок, все делилось между людьми: и радости и горести, все помогали друг другу, независимо от того, кто кому, как и кем приходился. Так вот в этой глухомани так сложилось, что вечерами женская половина поселка стала собираться у Мен-хи – была тогда она крепкой, моложавой женщиной. А собирались, чтобы послушать бесчисленные истории, какие она знала в огромном количестве, по словам самой рассказчицы, ей когда-то рассказывала ее бабка. Вот вечерком, переделав все свои бесчисленные дела, женщины-труженицы собираются у Мен-хи, садятся в кружок и начинают слушать очередное сказание или подлинную историю, нравоучительную притчу или мистическую легенду. Слушают молча, ни о чем не спрашивают, Мен-хи рассказывает почти однотонно, чуть раскачиваясь, а на лицах сельчанок появляются в зависимости от содержания те или иные чувства, все истории принимались близко к сердцу – если концовка была грустной, подавленно молчали, если злодей получал по заслугам, выкрикивали: «Да ему мало! Вот я бы так отлупила!..».

При жутковатых, мистических рассказах ежились и потирали руки – страшно! Наслушавшись таких легенд, начинался другой казус: женщины боялись идти домой по темным улочкам села, тогда Мен-хи в провожатые отправляла сына. И вот вся компания с шумом, с шутками и смехом гурьбой провожает друг друга, а на следующий вечер начинается все снова. Иногда рассказывалось, верно, что-то игривого содержания, потому что женщины толкали друг друга, шутили так, что молодухи краснели.

Да, вот такие были времена. Давным- давно так уже не собираются, да и сказительниц таких нет, глухомань тоже исчезла, как исчезли прелесть и аромат того времени… Глухомань глухоманью, да только вот из этих мест и уходили в большую жизнь молодые люди, уезжающих провожало почти все село, парни уходили с рюкзаками на спине. Потом в маленькое село, в чью-нибудь семью, приходила радостная весть о поступлении, и опять все приходили с поздравлениями. Это было событие, да еще какое! Удивлялись, гордились, радовались – глядите, ведь недавно босоногим мальчиком бегал, а теперь учится в самой Москве! На кого учится? На физика-ядерщика? А что это такое? А родители студента не могли дать ответа, так были взволнованы… Ну и какой ответ они могли дать, если сами толком не знали про эту специальность. Само собой устраивался маленький праздник, а когда все расходились, родители будущего ядерщика расслаблялись – плакали светлыми, счастливыми слезами, и все было в этих слезах; грусть от разлуки с сыном и счастье от невиданной гордости – это ж надо, мы малограмотные, темные люди, дети и внуки батраков и ничего-то не видели в жизни, а наш вон как взлетел! Учись и будь счастлив, а мы костьми ляжем, но вас выучим, от такого радостного известия и силы прибавились и ничего не страшно теперь. Односельчане же, вернувшись домой, начинали поучать детей и давать подзатыльники: «И ты старайся, вон видишь А? Теперь будет большим человеком». Учеба юношей из простых семей в больших городах России окрыляла людей, давала надежды – «И у моих детей получится!», появлялось чувство гордости и сопричастности, объединяла в одно целое. Но, как правило, назад многие не возвращались – а что же делать физику-ядерщику в селе? Сейчас тем парням, уезжавшим учиться в середине 50-х, уже за семьдесят.

Когда Мен-хи уезжала с тех мест, все провожали ее со слезами и очень долго помнили. На протяжении нескольких лет люди с того поселка держали связь с Мен-хи, пока ее не стало. Еще отличительной чертой Мен-хи было ее исключительное чувство родства, нам внучатым племянникам внушалось, что люди одинакового бона родственники и надо относиться к ним, как к родным, да и вообще все корейцы родственники. Как так? А вот так – оглянитесь возле себя и обнаружите среди родственников много разных фамилий. Убедились? То-то и оно. Сама она относилась к людям так, что они платили ей искренней любовью и уважением: вот приезжает Мен-хи в гости к племяннику Михаилу, с собой обязательно возьмет какое-нибудь рукоделие, погостив дня два, решает навестить тех или иных знакомых, или однофамильцев. Собирается и уходит, обещает вернуться через день, но, когда в назначенный день тетушка не возвращается, встревоженный племянник отправляет детей на разведку. Выясняется, что хозяева никак не хотят отпускать ее, соскучились, мол, так сильно, а когда во второй раз пойдешь к ним, то она уже сидит у других знакомых, те где-то услышали, что появилась тетушка Мен-хи и приехали за ней. Но когда пойдешь через некоторое время в этот второй дом, то выясняется, что она уже гостит у третьих лиц, и везде она желанная гостья, и везде не хотят ее отпускать, а сама Мен-хи всегда добродушно посмеивалась. С ее приездом все однофамильцы-родичи как будто объединялись – это происходило незаметно, как бы попутно, и умирая, она все сокрушалась: а кто же будет теперь объединять вас всех: и родичей, и не родичей, детей и родителей, братьев и сестер, и просто знакомых…

Мен-хи одна вырастила сына и дочь, сын ее – Леонид Ильич Тен – в 60-х годах в числе советских инженеров-ирригаторов участвовал в строительстве крупнейшей в Афганистане Джалал-Абадской ирригационной системы. Мен-хи не дожила до глубокой старости, умерла в 68 лет, и совсем не производила впечатления старого и больного человека, а бабушкой мы ее называли по званию – тут уж тоже соблюдался порядок. Сын Мен-хи живет в Фергане, а дочь в Донецке, сама же сказительница и чудесная рукодельница давно покоится на европейском кладбище рабочего поселка Киргили, что находится в Фергане.

Вот такие судьбы старшего поколения рода – жили себе люди, прошли свой определенный жизненный путь и ушли. Хронологически жизнь каждого человека уместится в один листочек, или даже в одну строчку, а покопаться глубже – тут уж действительно прав немецкий мудрец, утверждавший, что под каждой могильной плитой скрыта всемирная история, да еще какая. А цепочка рода тянется, и «другое поколение сменяет род людской».

МИША

Детство Любаши и Миши закончилось тогда, когда не стало их матери, но тогда детишки еще не осознают, не поймут и не почувствуют сиротства, эта душевная неприкаянность придет к ним потом в годы юности. Больше всех запомнила черты матери Люба – крутилась по дому в бесконечных заботах и хлопотах незаметная, тихая, безответная женщина, и не было у нее времени посидеть с детьми, приласкать и поиграть с ними. Только, когда случались мелкие ребячьи беды, прибегала мать, прижимала их к себе, дула на ранки и не забывала слегка шлепнуть: не лезьте, куда не надо. Так же незаметно и тихо уйдет она из жизни и из воспоминаний детей, но через многие годы печальная судьба матери вдруг ворвется в судьбу Любови Тихоновны и не отпустит ее уже никогда.

Чувство одиночества и далеко не светлое детство, видимо, и заставили брата и сестру всю жизнь держаться вместе, помогать друг другу, ведь после смерти жены Тихон Васильевич мало обращал внимания на детей, детьми больше занималась бабушка. И Любаша, и Миша унаследовали неукротимый нрав отца, оба были вспыльчивы, но отходчивы и хотя детишки всегда играли вместе, очень часто вспыхивали ссоры. Часто зачинщиком драчек был младший брат, хоть и был Миша на год моложе, но кулачки имел крепкие и Любе частенько доставалось. Но когда кто-либо обижал сестричку, тут пощады обидчику не было: братик петушком бросался на защиту, но после боя не забывал толкнуть сестру: «Не можешь дать сдачи, тыквенная ты голова».

Любу первой определили в школу и, гордясь своим новым статусом, ученица не забывала помахать перед носом брата тетрадками и книжками, братик отчаянно завидовал и в отместку придумал себе занятие: вот Люба идет вместе со всеми в школу, а сзади на некотором расстоянии идет Миша и кидается камешками в спины учениц. Любаша гонит его домой, озорник отбегает и потом опять начинается преследование. Но вот Люба заходит в школу, начинаются занятия и опять в окне появляется лицо озорника, все смеются, Люба сердится, прогоняет братика, но озорник начинает громко звать сестру по имени, камешки уже летят в школьное окно. В конце концов учителю это так надоело, что он заставил Любу привести брата и посадить его рядом с собой, что сестричка и сделала. Попав в класс, Миша сразу приутих, сложив руки на парте, он искоса следил, как сестра старательно выводит палочки. Вот так и стали ходить в школу в один класс брат и сестра, но формально Миша не был записан учеником, в те года детей брали не с 7 лет, а с 8-9. Сколько еще времени ходил так мальчик свободным слушателем неизвестно, но случилось событие, которое записало Мишу в полноправные школьники.

Был как-то вызван к доске ученик, пыхтя, записывал какие-то цифры, стирал, опять записывал – видно было: не получалась задачка. И среди тишины раздался возмущенный голос Миши: «Учитель! Он же все перепутал, не так надо». «Да? – удивился наставник – А как надо?». «Да вот так» и, выдвинув вперед голову, нахмурившись, вышел маленький мальчик, рукавом вытер доску и бойко застучал мелом. «Вот как надо» – буркнул Миша и пошел было на свое место, но повернул обратно и толкнул незадачливого ученика в бок: «У тебя не голова, а тыква». Учитель прятал улыбку, класс веселился, тугодум виновато моргал глазами, а Любаша гордилась – вот какой братик у меня! После этого случая семье было сказано, чтобы и Мише сшили сумочку для учебников – его записали в школу. В этой школе Миша проучился семь лет и все эти годы он проучился на отлично, в те далекие 30-е годы похвальных грамот не давали, за отличную учебу выдавали несколько метров ткани, так что мальчик очень гордился тем, что он тоже добытчик.

Школьные годы тетушка Любовь Тихоновна вспоминала иногда с улыбкой: ей никак не давалась математика, пробовала просить объяснения у толкового брата, да не тут-то было: братик легко раздражался, начинал кричать на сестру, злясь на бестолковость, нет, не получалось из Михаила хорошего репетитора. Силу гнева и раздражения испытают потом и все пятеро детей Михаила Тихоновича, и на их головы посыплются упреки в бездарности, о том, что математика – это симфония, это царица наук, это логика, это мышление и пр.и пр. Неразумные, но мало-мальски начитанные дети будут обороняться: «Вам-то хорошо, природа дала способности, а нам нет, вы вот видите симфонию в математике, а для нас эта симфония не звучит». Отец в раздражении хлопал дверью… Вот и в детстве школьник Миша, легко выполнив домашнее задание и закинув сумку на чердак, убегал к ребятам, а Любаша еще долго пыхтела над задачкой, видя страдания внучки, бабушка предлагала план: залезть на чердак и подсмотреть в Мишину тетрадь. План удавался, но потом следовало быстрое разоблачение: оказывается, школьник прилепил к сумке цветную нитку, а раз нитка сдвинулась, то кто-то лазил. А кто мог тронуть сумку как несообразительная сестричка! Начинались колотушки и волосянки, надавав сестре тумаков, озорник убегал и прибегал только вечером, вначале из-за двери осторожно узнавал: не нажаловались ли отцу, но никто и не думал докладывать Тихону Васильевичу, знали, рука отца в гневе тяжела.

Детство свое отец не любил вспоминать – слишком коротким и невеселым было оно у него… Из своего детства наш отец рассказал лишь один эпизод: как-то раз, гуляя по окрестностям села, школьник Миша увидел сидящих на лужайке людей – это заседал на природе так называемый батраческий комитет, в годы Советской власти из поденщиков, сезонных рабочих, безземельных крестьян создавались вот такие батрачкомы. В чем заключалась работа таких комитетов, сейчас трудно сказать, но видно, что новая власть дала большие права и привилегии ее членам. Вот школьник видит: только что спокойно сидящие люди, вдруг как бы встряхиваются, лица становятся решительными, все встают и, сжав кулаки, идут в сторону села. Естественно, за ними увязывается и школьник, члены батрачкома по пути следования зовут людей села за собой, некоторые, прихватив котомки и мешочки, бегут за ними, некоторые прячутся дома и с испугом глядят из окон, школьнику запомнились ещё люди, которые стояли у дороги и угрюмо смотрели вслед бегущим. Вся эта компания врывалась во двор к некоему Ли и начинался разор: ссыпался в мешочки урожай, трудом и потом заработанный хозяином и уносился неразумными людьми. Ничего не понимающий школьник запомнил этот процесс изъятия, как одну смесь из крика, шума, плача мечущейся хозяйки, воплей детей и бессильного лица хозяина, потом началась какая-то драка между мужчинами, и в страхе Миша побежал домой. Семья садилась ужинать, когда мальчик прибежал домой, с ходу школьник выпалил об увиденном, и все разом замолчали. Тихон Васильевич встал из- за стола так резко, что вскочили и встали дядья – побоялись за племянника, но вместе с Василием Тихон вышел во двор. Глава семьи и старший сын сели во дворе и раздраженно стали о чем-то разговаривать, Миша запомнил лицо отца и руки, беспрерывно ломающие спички и мелкие веточки, слова были настолько беспощадны, что Василий оглядывался и толкал сына в бок: будь осторожнее. Домашние были напуганы и поняли, что во дворе шел тяжелый, осуждающий разговор, особо не дружившие между собой два человека были единодушны в одном: это был грабеж.

Эта история была рассказана уже смертельно больным Михаилом Тихоновичем в 1979 году, и, честно говоря, услышана была вполуха, ведь больше заботило домашних состояние отца, да и воспитанные в духе социализма взрослые дети соединили эту историю с продразверсткой: имеешь лишнее – делись. «Какое лишнее! – рассказывал отец далее. – Ведь отбирали-то у тех, кто в колхозе не состоял, да и члены батрачкома, сам видел, далеко политически несознательные – были такие бродяги или просто люмпены, выпивохи…». Отец задумывался и опять переносился туда, в 30-е годы. Не заинтересовавшая никого эта история получила неожиданное продолжение в 80-х годах – отца уже не было в живых – мне пришлось повстречать пожилых людей, которые подтвердили: да, все так и было, мы тому свидетели, оказалось, среди стариков были дети пострадавших тогда единоличников. Держат ли они зла на тех людей? «Нет, – отвечали дружно, – ни на кого не держим ни обиды и ни зла, столько времени прошлое. «Да, но были же люди, которые не пошли против своей совести». «Конечно, – соглашались собеседники, – но ведь люди-то разные, а вообще, что сделаешь, если сверху давали указания, так что с верхушки все и началось. Дело прошлое, времена были такие, мы доживаем, зачем копаться в прошлом», – подытоживали беседу старики. «А как сейчас живете?». «Нормально, пенсию вот получаем, теперь по-ленински жизнь пошлая. «Как так?» – «А вот так, не видно, что ли, шаг вперед, два шага назади. И все хохочут. У этих людей в преклонном возрасте хватило доброты, силы духа простить темным людям: «Ну не понимали же они что творили! А мы, как видите, живем, да еще и озоруем».

Других историй из своего детства отец не рассказывал, грустного-то было больше, в 14 лет уехала из дома Любаша, и Михаил заметно заскучал, не было рядом доброго дяди Петра, умер Лука, а с отцом Тихоном теплоты и душевной близости никогда и не было. Перед самой войной у семнадцатилетнего Михаила случился серьезный разлад с отцом, что и как там было, эти обстоятельства я опускаю, только итог таков: самолюбивый юноша свернул свой матрасик с тоненьким одеялом и ночью ушел к тете Мен-хи. И отец, и сын больше в жизни не увиделись, и оставшись совершенно без поддержки, молоденький юноша работал где придется, чтобы обеспечить себе существование.

А вскоре началась война, и Михаил был мобилизован на трудовой фронт в город Ангрен. Сколько там он пробыл – это тоже неизвестные страницы – отец ведь почти не рассказывал о себе, отдельные детали понемногу собраны из рассказов родных.

Где-то в 1944 году Михаил уехал в Казахстан, в маленький городок Капланбек, там поступил учиться в зооветеринарный техникум, который закончил в 1947 году.

Сейчас только приходится удивляться: сколько лишений, горестей и прямого голода пришлось перенести нашему отцу в годы учебы – время-то было послевоенное. О тех далеких временах в семейном архиве сохранились две фотографии. На одной группа молодых парней-корейцев, более высокие стоят сзади, а остальные спереди, на другой уже наоборот: высокие сидят на стульях, а остальные сзади. Среди высоких парней стоит и наш двадцати четырехлетний отец. На обороте фотографии аккуратным почерком отца записаны имена и фамилии всех молодых людей: Дюгай Антон, Ли Константин, Лян Алексей, Пугай Борис, Юн Николай, Ким Фарлен и другие. Из этой группы только два человека не корейской национальности – 1 русский и 1 казах. И еще одна память из тех далеких лет: искусно нарисованный цветными карандашами на листочке бумаги букет цветов и надпись: «На память Кан Михаилу от Ким Фарлена» Сам Фарлен, вон тот невысокий, смуглый парнишка с чубом. Сейчас, наверное, уже нет в живых никого из этих парней, а вот открыточка сохранилась среди бумаг отца. Но вот уже позади годы учебы и ветеринарные специалисты разъехались кто куда, и с этого времени и до конца жизни начнется у Михаила нелегкая служба сельского ветврача.

Конец 40-х – это тяжелые послевоенные годы, это нехватка специалистов, это налаживание ветеринарной службы в отдаленных местах, это вакцинация животных, проверка санитарного состояния ферм, это бессонные ночи в пору эпидемий. Отец стал работать в Ташкентской области, в Средне-Чирчикском районе и, по его словам, не осталось там уголков, куда бы его не бросала беспокойная профессия. В те времена было трудно с транспортом, поэтому молодой зоотехник разъезжал на лошади, потом на велосипеде, а в 70-е годы отцом был приобретен мопед. А когда в конце 40-х годов вблизи села Тойтепа молодому специалисту предоставили жилье, Михаил решил уже прочно обосноваться на одном месте.

Жильем оказалась заброшенная кошара для овец, так вот Михаил сам своими руками отремонтировал и привел в божеский вид хибарку, поставил корейскую лежанку, пристроил маленький коридорчик и привел туда молодую жену. В этой хибарке и появятся трое старших детей, а через пять лет будет приобретен небольшой дом в селе Тойтепа, который и сейчас является родовым гнездом для всех нас. Отцу нашему суждено будет прожить в этом доме всего двадцать шесть лет. А тогда, осенью 1949 года, в хибарку пришел незнакомец и принес горестную весть о кончине Тихона Васильевича.

Молодая супруга была поражена: она и не знала о существовании своего свекра, вечером, когда Михаил вернулся с работы, ему было сказано о посланнике. Михаил задумался, все как-то сразу всплыло в памяти: и безрадостное детство, и обиды, непонимание и деспотизм Тихона Васильевича по отношению к своим старшим детям, но мама наша тогда настойчиво настояла, что надо как старшему сыну поехать, при этом показала на ползающего первенца-сына. Михаил и поехал, вернулся обратно в шоковом состоянии, на все расспросы раздраженно отмахивался, о чем-то подолгу думал, мрачнел лицом, вскоре выяснилась причина раздумий – Тихон Васильевич оставил семью в совершенном разоре, семью пришлось тянуть Татьяне и ее старшей дочери Ксении.

Кстати, судьба и жизнь падчерицы Тихона Васильевича Ксении – это целый сюжет для драмы – один бог знает, сколько пришлось перенести ей в жизни, думается, что когда-нибудь придет время и для ее печальной повести. Когда Михаил рассказал об этом молодой жене, голос у него пресекался, в конце концов, посовещавшись, решили перевезти семью Тихона Васильевича поближе к себе, и вот в начале 50-х годов семья деда была перевезена в колхоз имени Сталина, и с тех пор Михаил стал главой семьи, как для своей семьи, так и для семьи своего отца, на долгие годы авторитет Михаила Тихоновича станет непререкаемым для сводных братьев и сестер.

Что рассказать о своем отце? Не хочется, чтобы была забыта жизнь этого человека. Конечно, для многих людей свои родители кажутся особенными и это трогательно и замечательно – значит, родители смогли оставить хороший след в душах детей. Вот и нам, сейчас уже немолодым людям, с каждым годом кажется, что наш отец был все-таки необычным человеком, неповторимым, ну, а в чем была она, эта неповторимость?

Прежде всего, не только мы, но и все, кто хоть немного пообщался с Михаилом Тихоновичем, отмечали его огромную эрудицию, дар рассказчика, его эмоциональность и его своеобразную трактовку прочитанного. По характеру отец был вспыльчивым, к себе и к людям, да и к собственным детям был строг, способности детей оценивал как средние. В воспитании детей иногда терял равновесие духа, мог быть крайне запальчивым, но отходил. Очень часто мог быть неразговорчивым, а если начинал говорить, то рассказывал от души – люди долго могли заслушиваться рассказами отца. Если отец видел, что тема заинтересовывала слушателей, мог рассказывать охотно и откровенно, часто бывало так, что слушатели невольно очаровывались личностью отца. Отец мог блистать разнообразными знаниями, но никогда и нигде не выпячивался, не перебивал собеседника, особо к людям не привязывался, но был отзывчив на доброту, предпочитал дружить с давнишними приятелями.

Больше всего отец был нетерпим к праздно шатающимся людям, и люди, которые не любили работать или не смогли хорошо воспитать своих детей, им молчаливо осуждались. Тогда ради чего вообще жить на земле? Отец еще отличался самостоятельными суждениями, отстаивал свое мнение, на этой почве могли быть трения с начальством. Трения и были, да только не могло начальство обойти добросовестного работника, сколько почетных грамот получил отец!

Умные, талантливые, образованные и просто хорошие люди вызывали у отца искреннее восхищение, а если человек был добр и вежлив, то эти черты характера прибавляли еще больше уважения, такие люди назывались просто: «Интеллигенты высшей пробы». Плохие, никчемные люди назывались одним словом «Люмпен». В зависимости от обстоятельств отец мог изменить мнение о человеке – жил в нашем городке некий В. Если сказать о нем, что он непутевый – это мягко сказать – уж таким был неприглядным и внешне и в душе этот В. Ходил по городку неопрятный, с помятым лицом, сильно выпивающий человек с вороватыми глазами. Люмпен, короче. Всегда и везде находятся любители выпить, да и те неохотно водились с В. Говорили, что и на руку был он нечист, из-за этого и ходил В. с синяками и шишками, которые ему отвешивали его же дружки. Выпивоха был еще тот, но зато все признавали его золотые руки: починить ли часы, отремонтировать телевизор (а все помнят, какими капризными были телевизоры конца 50-х годов), поставить ли антенну, разобраться в магнитофонах, выточить самостоятельно недостающую детальку, изготовить своими руками красивую мебель – все об этих делах просили В. и, не имея технического образования, он лучше всех разбирался в этих делах.

Про таких говорят – Бог дунул им в руки, а вот вздоха на голову В. у Бога не хватило. Люди всегда терпеливо ждали, пока В. проспится и протрезвеет. Умельца тут же подхватывали под руки и быстро вели к себе домой, было обязательное условие – не показывать спиртное, а то у В. начинали дрожать руки и вся работа шла насмарку. По окончании работы щедрые хозяева от души кормили В., а деньгами расплачивались с его женой. Почти всегда все окружающие сокрушались: «Если бы руки В. поделились бы умом с его головой! «. В. был вхож в наш дом, ну, а что было делать, если был он женат на родственнице отца – вот и приходилось терпеть Михаилу Тихоновичу такое родство. И, надо сказать, никого пьяница не боялся и никого не слушал, а страшно побаивался и уважал нашего отца.

Удивлял, очень удивлял людей этот человек. Удивил и тогда, когда, оказалось, что выпивоха В. пережил людей-моралистов на 8 или даже на 10 лет… И еще больше дивились люди, когда после своей кончины этот маленький, тщедушный человек оставил трех рослых, крепких дочерей, которые тоже унаследовали талант умельца-отца только по части шитья – все вышли в первоклассные портнихи. В. умер вдали от семьи, в конце концов, не выдержав беспробудного пьянства, семья изгнала его из дома. Помнится, как- то раз в наш дом пришло письмо от него, каково было содержание письма – нам неизвестно, а только, прочитав его, отец долго сидел, задумавшись… Коряво было написано, безграмотно, но нам было сказано, что, если можно было бы выжать бумагу, то из конверта выльется кружка слез – так тосковал В. по своим детям, такое было сожаление о бессмысленно прожитой жизни и всю душу и свое смятение, раскаяние В. напоследок выдал человеку, который больше всех и беспощадно осуждал его. Сам отец умел делать многое и делал мастерски и все равно признавал, что до В. ему не дотянуться.

Самым любимым занятием отца было чтение, обычно читал уже, лежа в кровати, вечером после работы. Отец много читал, и эта тяга к чтению совсем незаметно и потихоньку передалась и нам, его детям. Дома у нас имелась большая, по тем временам, библиотека, собранная отцом. Где бы ни был отец, при каждом удобном случае он покупал книги и на первом листе обязательно ставил дату и место приобретения и свою фамилию с инициалами. Подписных изданий у нас не было, в те времена это было большим дефицитом, но в 50-е годы отец приобрел книги, которые, как он считал, обязательно нужно было прочитать детям, мы были еще малы и не умели читать, а в шкафу уже рядами стояли книги с картинками, которые потом войдут в нашу жизнь. Серьезное и вдумчивое чтение придет потом, а сейчас это «Русские народные сказки», это « Хижина дяди Тома», это «Принц и нищий», это произведения Жюля Верна, это «Робинзон Крузо», «Остров сокровищ», конечно же, обязательно, Майн Рид и многие-многие детские книги.

Чтобы заинтересовать детей математикой, отцом была куплена чудесная книга Перельмана «Занимательная математикам, но – увы и ах! – в этом отношении Бог не дунул в головы детям. Да, математические эксперименты с детьми всегда терпели неудачу, но зато успешно шли занятия по истории, географии, анатомии. Как образно и занимательно растолковывал отец те или иные исторические события! До сих пор помнятся беседы о Великой французской революции, доходчиво и ясно давалась оценка деятельности великих монтаньяров – Дантона, Робеспьера, Марата, Сен-Жюста, Демулена, а как просто в 60-е годы нам было рассказано о Карибском кризисе, а пояснение схемы кровообращения! А ведь это только малая часть рассказанного! Ведь в шестидесятые годы много чего происходило! Естественно, такие рассказы больше запоминались и прочно оставались в памяти. Когда в 80-х годах в педагогике стал практиковаться метод учителя физики В.Шаталова с опорными сигналами я вспомнила, что отец уже практиковал на нас этот метод. Пример? Пожалуйста. Три слова в русском языке всегда пишутся с двумя «нн» – стеклянный, деревянный, оловянный. Не запомнишь? Скажи слово «окно» и ты навсегда запомнишь правописание этих слов. А при чем тут «окно»? «Ну как> – горячится отец -«Соображай… рама деревянная, ручка оловянная, а стекло стеклянное, что ж тут непонятно». Специально никогда отец не заставлял читать, он вначале рассказывал вкратце очень интересный сюжет и останавливался на самом интересном месте, а когда мы начинали торопить с концовкой, говорил, как бы с удивлением, что концовка там, в шкафу, вон же, в той книге. Конечно, без драчек не обходилось, каждый хотел знать, чем закончился рассказ.

Мы становились старше, и круг чтения тоже изменялся, стали брать книги в библиотеке, но вот тут-то отец стал проявлять внимание: что читаем, как читаем и не вредит ли это учению. Тут, граждане, внимание, надо проявлять бдительность, если отец бывал не в духе книга выхватывалась и могла пребольно ударить по виновнику «А уроки когда?…» Хорошо, если книжечка была тоненькой, ну, а если толстый том… Ну, это когда не в духе, а в благодушном настроении содержание книги обсуждалось, пояснялось, без хвастовства скажу, что в отличие от своих сверстников, благодаря чтению, мы многое знали, и потом недоумевали: почему же не во всех семьях папы не разговаривают с детьми о прочитанном или не обсуждают политические события.

На отдельных книгах красовалась грозная надпись «Не трогать, не читать до 16 лет», и мы не трогали и не читали, зная характерец отца.

Когда однажды вслух старшие дети стали размышлять о мистике, о неразгаданном, о необыкновенных явлениях в природе, в доме откуда-то появилась редкая книга Н.Рубакина «Среди тайн и чудес», оказывается, отец прислушался к спору детей и достал где-то эту книгу. Для нас, детей выписывались газеты и журналы: для младших «Веселые картинки», «Мурзилка», для старших «Пионерская правда», потом «Комсомольская правда», журналы «Пионер», «Техника – молодежи». Для себя отец выписал любимую газету «Правда», журналы «Огонек>, «Наука и жизнью, «Крокодил», когда старший брат увлекся физикой, немедленно был выписан тогда новомодный журнал «Квант» затем брат захотел учиться фотографировать и опять были куплены отцом все принадлежности для начинающего фотографа.

Сколько помню, в доме вообще не переводились подписные издания, взрослея, уже сами мы подписывались на многие журналы. В библиотеке отца было много книг о путешествиях, сейчас сохранились редкие издания английского исследователя Африки Дэвида Ливингстона, русских ученых-путешественников: В.В.Юнкера, В.Козлова, В.Арсеньева, В. Роборовского, В.Обручева. Даже странно подумать: ведь со времен депортации отец так никуда и не выехал за пределы Узбекистана, и откуда была эта страсть читать о далеких, неведомых странах, какие ветры странствий звали в даль, кто знает, может, романтическая неуемность и несбывшиеся мечты Луки волновали душу обыкновенного ветеринара? Книги о Тибете – далекой загадочной стране, путешествия Пржевальского, исследования по Монголии, путешествия мореплавателей, первые путешествия знаменитого Тура Хейердала – неоднократно перечитывались отцом, а потом потихоньку таскались и прочитывались нами, детьми. Ведь если отец читает, значит, там есть что-то такое интересное… Потом, по словам отца, он вдруг захотел переместиться на другую сторону земного шара, вот так и появились книги о Латинской Америке. Помнится, отец чертил какие-то схемы и долго ломал голову – каким же образом были высечены огромные истуканы на острове Пасхи, и, самое главное, как древним скульпторам удалось надеть на них огромные, каменные шляпы? Имя героического президента Чили, кандидата от партии Народного единства Сальвадора Альенде стало широко известно в 70-х годах прошлого века, а вот мы впервые прочитали о нем в конце 50-х годов. Не верите? Тогда прошу найти книгу журналиста-международника 50-х годов Василия Чичкова «Под созвездием Южного креста» и открыть страницу 18, там впервые будущий президент дает интервью советскому журналисту. Затем появился интерес к Японии, тут уж отец проявил интерес экономиста – а как это так получилось, что страна, бедная полезными ископаемыми, вдруг так расцвела, совершила невиданный экономический рывок; сразу же появились книги В.Цветова, В.Овчинникова, Ю. Королькова об этой стране.

Среди книг было еще много тоненьких брошюрок познавательного характера, такие выпускались в 60-х годах обществом «Знание», сейчас остались единицы, это уж постарались неразумные дети: что-то было порвано, что-то утеряно, а еще были несознательные подруги и товарищи, которые раз взяв книжечку, обратно не возвращали. За утерянные и порванные книги строго спрашивалось с нас, отец заставлял подклеивать и приводить книги в полнейший порядок. Кроме многочисленных книг о путешествиях в шкафу были книги о минувшей войне, отец интересовался историей партизанской борьбы и подпольным движением на оккупированных территориях. Хорошо помню книги-воспоминания руководителей партизанской войны С. А. Ковпака, Д. Медведева, В. Федорова, а также книгу руководителя крымского подполья В. Козлова «В крымском подполье». Для нас, детей, чтобы тема войны была понятней, была приобретена замечательная тоненькая книжечка «Это было под Ровно» и на долгие годы образ разведчика Николая Кузнецова оставался примером для старшего брата и его сверстников.

Из детективов отец предпочитал читать произведения Георгия Брянцева, сейчас имя этого писателя забыто, а жаль, ведь у нас были почти все его произведения «Голубой пакета, «Клинок эмира», «По тонкому льду», «Тайные тропы», «Конец осиного гнезда», «Это было в Праге». Кстати, краем уха мы слышали, что Георгий Брянцев живо интересовался историей этнических корейцев СССР и имел друзей-корейцев. Кроме всего этого, в библиотеку собиралось все, что касалось хоть малейшего упоминания о нашем народе, но тогда, в те времена об этнических корейцах писали мало, я помню книжечку, которая потом затерялась, – «Сборник китайских и корейских рассказов», и ведь только одну фамилию запомнила тогда из корейских писателей – Хан Сер Я – в предисловии написано, что это видный писатель КНДР, просто досадно, почему же мы так мало знаем о литературе Кореи. Наверное, все же это не наша вина, и, видно, этот пробел, по своему, отец старался заполнить в наших головах, доставались книжечки, рассказывающие о гражданской войне в Приморье, где принимали участие корейцы-интернационалисты, из рассказов отца к своему большому удивлению, мы узнали, что прототипом знаменитого Исаева, впоследствии Штирлица, послужил образ разведчика-корейца, даже имя его известно – это Роман Ким, автор книги «Тетрадь, найденная в Сунчжоне». Кстати в романе Ю. Семенова разведчик-кореец действует под фамилией Чен. Так это или не так – не знаем, у кого теперь узнаешь… В конце 60-х годов нам, школьникам, отец рассказал одну печальную историю, которую когда-то услышал от знакомых. История эта была об одном старике-инвалиде, проживавшем в одном из корейских колхозов. В гражданскую войну этот старик был разведчиком Красной Армии и ему несколько раз пришлось переходить границу, собирая сведения о дислокации японцев. В последний раз не повезло, он попался в руки японской контрразведки, человека изувечили так, что палачи и не думали, что он выживет. Но он остался в живых, но до конца жизни не получал никакой пенсии, жил в бедности и, главная беда, никто не мог доказать и не осталось никаких свидетельств о его участии в борьбе против японских захватчиков. Люди пытались помочь ему, писали куда-то письма, а чем кончилась эта история – неизвестно, многое отец недоговаривал. Кто был этот человек? Какой фамилии? Судьба, ушедшая в неизвестность…

Еще в 50-е годы была приобретена книга русского писателя-путешественника Н.Гарина-Михайловского, известно, что именно этот писатель оставил обширные описания своих путешествий по Северной Корее в конце 19 века, и что он описал быт, условия жизни и характер корейцев с такой теплотой, с таким предвидением, что многое из того, что тогда заметил писатель, сбылось. Еще была большая книга русского писателя И.Гончарова «Фрегат Паллада». Но эту книгу отец не осилил до конца, по его словам, он купил ее потому, что там встретилась знакомая фамилия «Посьет», а не связано ли это с названием Посьетского района, подумалось ему, и на всякий случай книга была приобретена. Как ни искал отец сведения об этом человеке, так нигде и не нашел, видно, в советские времена писали совсем о других героях. То, чего не удалось найти отцу, удалось найти в историко-биографическом альманахе «Жизнь замечательных людей» под названием «Прометей». Константин Николаевич Посьет – русский адмирал, впоследствии министр путей сообщения, очень много сделавший для России, это он принимал участие в кругосветном путешествии на фрегате «Паллада». Иногда жизнь делает странные звенья и связки, которые никак не могут быть связаны между собой, а между тем только одно звено может связать всех в одну цепь. Французские гугеноты, русские народовольцы, убийство царя Александра Второго, писатель И.Гончаров, фрегат «Паллада», этнические корейцы русского Приморья…Ну что тут общего? А общее то, что связывает их имя и фамилия К. Н. Посьета. Ведь Посьет – потомок французских гугенотов, он участвовал в процессе над русскими народовольцами, затем знакомство с писателем И. Гончаровым и плавание на знаменитом фрегате, и уже потом, после смерти имя Посьета присвоено заливу в Хасанском районе Приморья и так же назван поселок, находящийся там же, и отныне для прошлых, настоящих и будущих историков история этнических корейцев русского Приморья неразрывно связана с этой фамилией, ведь в этом районе была сконцентрирована значительная часть переселенцев с Кореи.

Вообще отец любил читать книги познавательного характера, до сих пор сохранились книги с разнообразной политической темой, например, «Человек со шрамом на лице» – это книга о фашистском военном преступнике Отто Скорцени, редкое издание польских публицистов «Эрих Кох перед польским судом», а также книги немецких авторов-антифашистов Юлиуса Мадера и Гюнтера Вальрафа. Не забыты были и выдающиеся люди Азии – до сих пор сохранился внушительный том воспоминаний Махатмы Ганди «Моя жизнь». Но самой большой гордостью Михаила Тихоновича было большое собрание книг из серии «Военные мемуары», почти все мемуары прославленных военачальников Великой Отечественной войны были в собрании отца и эта тема была самой любимой для чтения, причем книги эти читались своеобразно: разворачивалась карта и, сверяясь по тексту, отец карандашами синего и красного цветов обозначал схему военных действий. В такие минуты отца нельзя было тревожить, отец вслух размышлял, анализировал, до домочадцев изредка доносился негромкий голос: «Справа Третий Украинский, слева Первый Белорусский, а противник где?», затем шумно и восхищенно шло восклицание: «Есть такой сорт! Куда немчура лезла? Русских не победить, воевать – это тоже наука!». Отдельно стояла книга, изданная Воениздатом в 60-е годы «Дневник генерала Гальдера», это воспоминания гитлеровского генерала, по словам отца, он захотел прочитать о войне с той, с другой стороны, и в этом же ряду стояла книга английского военного корреспондента Александра Верта «Россия в войне 41 года». Зная об увлечении отца, многие знакомые фронтовики сами дарили книги из этого цикла, при этом прибавляли, что война вот где у них сидит, а им почему-то упрямо дарят книги про нее. Многие книги терялись, рвались, но книги из военных мемуаров почти все сохранились, нам-то они были неинтересны. Детям не полагалось читать про страшные бои, тема фашизма была понятна через книги «Дневник Анны Франк», «Война за колючей проволокой», «Луцкое подполье», «Дым над Биркенау» и другие.

Очень ценились отцом три тома – воспоминания царского министра Ю.Витте и два тома знаменитого «Пятьдесят лет в строк» Игнатьева и огромная, редкая книга «История дипломатии». Сейчас, в наше время, когда книги утратили свою былую значимость, когда люди стали меньше читать, когда видишь кипы хороших книг, сданных в макулатуру, становится не по себе, в 60-х годах почти невозможно было купить хорошую книгу, но отец как-то умудрялся их доставать. Вернувшись раз из города, отец бережно достал из сумки три книги из серии «Жизнь замечательных людей» – художника Репина, ученого- этнографа Миклухо-Макпая и фантаста Жюля Верна, книги были не новые и куплены у букинистов, книги этой серии тоже были одни из любимейших.

Сейчас, перелистывая книги пятидесятых годов из библиотеки отца, иногда встречаешь совсем неожиданные открытия, так, в книге В.Невского «Первое кругосветное путешествие россиян вокруг света» о русских мореплавателях Крузенштерне и Лисянском, дается характеристика еще одному русскому мореплавателю Н.П.Резанову, но только в каких красках! Он и дилетант, он и выскочка, пасквилянт, эгоист и бездарность, каких еще поискать! Даже не верится, что именно этот человек станет через столетия героем романтической и красивой легенды о любви в мюзикле «Юнона и Авось». Поистине неисповедимы пути судьбы! Еще отец интересовался жизнью и творчеством художников, покупались сборные тематические открытки «Третьяковская галерея», художники «В.Суриков», «В.Серов» «И.Репин» «К.Маковский» и другие, в те годы в журнале «Огонек» часто печатали рассказы о художниках, автором которых был журналист-известинец Михаил Долгополов, а какие прекрасные статьи об искусстве были у литературоведа Ильи Зильберштейна, а прекрасные репродукции со знаменитых полотен западноевропейских художников! Поистине тогда печатные издания несли свет и культуру, дома отец развесил репродукции картин П. Кончаловского «Сирень», К. Маковского «Дети,бегущие от грозы», А.Саврасова «Грачи прилетели», две картины пейзажиста Шишкина и знаменитую «Девятый вал» Айвазовского, была еще одна картина, которая долгие годы провисела в нашем доме «Цветы и плоды» русского художника 18 века Хруцкого.

Мы хорошо запомнили беседу отца о картине «Девятый вал», задавались вопросы, на которые надо было ответить: почему картина названа «Девятый вал»? Какой стране принадлежал разбившийся корабль? Спасутся ли они? Почему именно этого художника называют маринистом? Попутно детям объяснялись различные направления в живописи, именно от отца мы узнали, что есть художники-анималисты, баталисты, пейзажисты, импрессионисты. Нас, детей, очень удивляла редкая наблюдательность отца – мы, например, несколько раз могли разглядывать ту или иную картину и ничего не замечать, а отец видел мельчайшие детали, так он однажды обратил наше внимание на картину И.Репина «Бурлаки на Волге». «Найдите ошибку художника, а я засекаю время, если в течение 5 минут ничего не заметите, тогда никакой наблюдательности у вас нет…». Попотеть пришлось, но ошибочку нашли, теперь ищите вы.

Если вкратце рассказать о Михаиле Тихоновиче – то надо вернуться к нравственным правилам рода – это портрет нашего отца, это все его черты характера. Став взрослыми, мы несколько недоумевали странному сочетанию: это ж надо – обладать сложноватым характером и сохранить такую восторженность перед жизнью и не только сохранить, но и громко, открыто выражать восхищение. Все могло тронуть душу отца: и красивая вещица, хороший фильм, честный поступок человека, цветы, картины, птицы, интересная книга – в таких случаях слышалось любимое восклицание «Есть такой сорт!».

Цветы – это тоже особое увлечение отца, уход за ними не доверялся никому, все подоконники в доме были уставлены горшочками с цветами, все это рассаживалось, поливалось, вскапывалось, подкармливалось руками отца, и все цвело и разрасталось, много было цветов и во дворе, в начале 70-х годов отец вырастил такие красивые хризантемы, что многие люди, и знакомые и незнакомые, приходили любоваться, и каждому давалась подробная инструкция по разведению этих цветов. Отец говорил, что любовью к природе он обязан Луке, в нашем доме, на небольшом участке росло около 50 видов различных культур, всего понемножку.

Как-то дети просмотрели мультфильм «12 месяцев» и разговор зашел о подснежниках, и вот через некоторое время на нашем огороде появился ряд беленьких цветов, оказывается, отец, работая на дальней ферме вблизи Ангрена, умудрился пойти далеко и высоко в горы и оттуда привез цветочки, может, это и не были подснежники, но были так похожи, и долго еще одноклассники детей прибегали посмотреть на них. Отец любил поразить, удивить детей необычным: во дворе неведомо откуда появились и стали бегать странные курочки с красивыми, серенькими перьями с пятнышками – это были цесарочки и опять к нам повалила толпа школьников посмотреть на такое чудо.

Также в доме незаметно появились два волнистых попугайчика, и, строго следуя инструкции, отец трепетно ухаживал за ними, корм лично покупался им, что-то толклось, что-то добавлялось, резалось, не думали, что этим маленьким трещоткам требовалось столько внимания, и уж совсем поразились домочадцы, когда после смерти отца, попугайчики вдруг отказались от еды с чужих рук, нахохлились, как от холода и вскоре умерли. А ведь мы все делали по инструкции отца: и размалывали, и толкли и добавляли, и мелко резали и все держали в чистоте. Что ни говори, а у попугайчиков были свои мозги. Да что попугайчики, первыми-то стали вянуть цветы, в этом зеленом царстве, видно, тоже были свои законы – те, что понежнее и слабее не смогли перенести потери хозяина, вдруг перестали цвести, закрыли бутончики и постепенно засохли, хотя всего было вдоволь – и воды и подкормки – ведь строго аккуратный отец успел написать целую инструкцию по их уходу. В нашем детстве отец казался слишком строгим, а его педантичность и требовательность иногда просто раздражали: ведь и нам тоже передались строптивые черты характеров представителей рода. Это потом, становясь взрослыми, дети поймут и душу, и характер отца. При болезнях детей часто получалось так, что, открыв глаза, больной ребенок видел озабоченное лицо папы и прохладную руку на лбу, а страх в глазах отца видели, когда дети сильно кашляли – видно, приходила память о Луке… Тогда на свет извлекалась большая бутыль с рыбьим жиром и дети по очереди должны были выпивать ложку, иногда это действие сопровождалось строгим окриком; кому охота было пить ее! Лично мне, старшей дочери, было так плохо после этой процедуры, что вкус и даже запах рыбьего жира сделался невыносимым на всю жизнь…

Одними из первых на нашей улице в нашей семье появился телевизор, и не потому что семья считалась обеспеченной, а потому, что отца очень задело – из одного дома выставили его детей, пришедших посмотреть мультфильм, а каким хозяевам понравится босоногая команда галдящих ребятишек! Вот так и был приобретен громоздкий аппарат конца 50-х годов – телевизор «Знамя», в то время Узбекское телевидение только-только начиналось; систематических и тематических передач еще не было, передачи начинались вечером и, помнится, тогда показывали все фильмы Чарли Чаплина, американские мюзиклы с Диной Дурбин, мультфильмы Уолта Диснея. Посмотреть телевизор в наш дом приходили и родичи, и не родичи, и соседи, и знакомые, подружки и друзья детей, вот такие были времена, когда все сообща сидели на полу и все дружно потом обсуждали увиденное, и никто никому не мешал, это потом люди станут покупать свои телевизоры и будут уже сидеть у себя дома. Все это, конечно же, хорошо, и все же вспоминая то время, кажется, что ушло что-то такое – неуловимое и спаянное, хорошо помню, какое впечатление произвели фильм грузинского кинорежиссера М.Чиаурели «Отарова вдова» и индийский – «Мать Индия». Оказывается, много общего могло быть у простой грузинской крестьянки, у индийской женщины, и простых женщин-кореянок, вспоминая эти фильмы, женщины вытирали слезы и печалились, и никто не думал, что это игровое искусство, все принималось за жизненную правду. К сожалению, тогдашние телевизоры были еще несовершенны и часто ломались, сколько нервов, средств и сожалений доставил нам этот первый телевизор – словами не высказать… Хорошо, что у нас имелся хороший по тем временам радиоприемник «Балтика», это была первая крупная покупка отца, и этот труженик долго верой и правдой служил семье, рано утром все просыпались под позывные любимой передачи отца «Земля и люди», затем шли новости, «Пионерская зорька» и «Утренняя гимнастика», вечером же отец обязательно слушал передачу «Международные обозреватели за круглым столом». Вообще политические обозреватели пользовались особым уважением отца, в 70-е годы на Центральном телевидении блистали такие звезды как А.Каверзнев, Валентин Зорин, Ф. Сейфуль-Мулюков, Мэлор Стуруа, из обозревателей 50-х годов отец выделял Ольгу Чечеткину.

Интересно, насыщенно старался жить наш отец Михаил Тихонович, вечно чем-то интересовался, руки всегда были заняты и за суетой, толкотней, беготней жизни совершенно не заметил или забыл, что век мужчин рода недолог, никогда не обращался в поликлинику, а чего же, собственно, обращаться, недоумевал отец, все в порядке у меня, я ж здоров. Да и пламень в душе отца заметно погас, отец стал намного спокойней. И непривычно было видеть взрослым детям, с каким умилением и любовью отец играл с внучками, все капризы и пожелания девчушек моментально исполнялись. Взрослые дети недоуменно переглядывались; в нашем-то детстве отец был суровее, и наши же возражения по поводу воспитания детей ворчливо отметались: «Человек меняется, вы тоже будете такими, внуки почему-то более любимы и слаще». Отец, как всегда, оказался прав. А эта косая, видно, уже ходила рядом и в один день напомнила о себе – очередь за тобой! И ведь настигла тогда, когда, казалось, человеку положено немного перевести дух – дети выросли, получили образование, появились внуки, короче, все разбрелись по жизни и по своим делам.

Буднично и просто пришла болезнь к ничего не подозревающему человеку – началось с обильного кровотечения из носа, отец чертыхнулся – ведь на работу опаздываю, что за ерунда, а кровь все не унималась… А что потом происходило, то всем понятно: «Скорая», анализы, замораживающие уколы, бюллетень, опять анализы – уже в Ташкенте и заключение дальней родственницы-врача. Так как в роду Канов все любили разговаривать образным языком, нам было сказано, что болезнь отца – это сильно тронутое ржавчиной железо, а мы, т.е. врачи, только смазали его маслом, а ржавчина рано или поздно все равно проступит, и жить Михаилу Тихоновичу осталось два месяца. Отец наш прожил восемь месяцев, и уж не думали, не гадали, что самый тягостный, самый мучительный, самый горький и сложный труд придется ему совершить в 55 лет. Ведь русские говорят, что уходя из этого мира, человек трудится, он начинает перебирать всю свою жизнь по кусочкам, сожалеть о недоделанном, вспоминать всех людей, встретившихся ему в жизни, и не всегда труд этот проходит мирно – были взрывы гнева против судьбы, вспышки отчаяния и надежды, но…

Осень 1979 года. Уже не встающий на ноги пятидесятипятилетний отец, исхудавшее лицо, рядом на стуле карандаш, журнал «Наука и жизнь» со схемами первых цветных телевизоров, увеличительное стекло на палочке и тетрадка с записанными советами домашнему мастеру. Сильно ослабевший отец все равно пытается быть в гуще событий. «Гляди-ка, что японцы придумали, вот же головастые, вы многое еще увидите – и Олимпиаду, и чудеса техники и успеете прыгнуть в 21 век…». До последних дней Михаил Тихонович будет держать в руках любимую газету «Правда» и только один раз семья попытается спрятать газету. В тот год в Москве от неизлечимой болезни скончался президент Анголы Агостиньо Нето, и с тревогой домочадцы прочитают в некрологе все симптомы болезни главы семейства. Газету будут прятать, будут сетовать на работу работников почты, но что и когда укрывалось от проницательного взгляда отца! Где-то и каким-то образом все-таки отец достал газету, только и видели домочадцы, что рука отца смяла газету и отбросила в сторону, а сам он тяжело замолчал… И еще семья в первый и в последний раз увидит главу семейства несколько неуклюжим – это когда уходящий человек попытается успокоить, ободрить и утешить нас, остающихся на этой земле.

Семья наша совсем не ожидала, что придет такое огромное количество народа, что свет жизни отца еще долгие годы будет охранять, оберегать, направлять, учить, помогать и наказывать нас, оставшихся на этой грешной и прекрасной земле… Из того времени – времени болезни отца многое забылось, но в памяти остались глаза человека неотрывно смотрящего в окно – ведь там был ненаглядный белый свет и оставалось еще столько интересного и несделанного…

Со смертью отца неуловимо что-то разладилось, стало ясно, что именно этот властный и требовательный человек объединял всё и всех вокруг себя: он и поучал, и направлял, улаживал все спорные вопросы, защищал и вел лодочку рода, а самое главное, все разом почувствовали, что опереться и получить дельные советы уже не у кого…

Образ Михаила Тихоновича – простого ветеринарного врача дан абсолютно без всякой лакировки и похвал – вот таким был наш отец. «И что? Если вы имеете две руки, две ноги и одну голову – то считаете себя человеком? – поучал отец. – Да вы вначале научитесь отличать белое от черного, голову наполните, сами знаете, чем, руки должны быть заняты, тоже знаете чем, вот тогда вы имеете право на звание человека, да и то наполовину. Можно окончить институт, два института и иметь кругозор суслика. Если родился человеком, так будь им»… «А что такое быть человеком?» – вопрошали дети. «А зачем тогда читали столько книг?- прищуривался отец. – А на что тебе голова дана, думай, отгадывай!». Задача по отгадыванию жизненных вопросов оказалась такой бесконечной, что думаем и отгадываем до сих пор, а жизнь до того напоминает сложный кроссворд, в котором что-то сходится, а что- то расходится, а самым трудным оказалось –               пройти по жизни, поддерживая горение необычного, отцовского огня…

Сейчас, когда уже прошло свыше тридцати лет со дня смерти Михаила Тихоновича, иногда думаешь: а как бы воспринял отец нынешнюю жизнь, многое же изменилось, много чего произошло. Было странное время разоблачительства – чернили те времена, которые назывались то диктатурой, то эпохой волюнтаризма, то временем застоя, то перестройкой, то коммунисты стали дружно выходить из рядов партии; этакое вот массовое разочарование! Мой отец не стал бы бросать партбилет из-за простого принципа; знал же, хорошо я знал, что делаю, как поступаю, о чем думаю, и я несу ответственность за все это, и почему это я должен предавать свои убеждения…- Что ни говори, а советская власть дала многое моим детям… В этом не услышанном нами монологе весь характер отца, ведь и сами мы, в детстве, были свидетелями хороших перемен; как-то сразу в конце 50-х годов со всех крыш полетели солома и камыш – вместо нее появились шифер или черепица, потом в дома пришло электричество, затем хозяйки старательно спрятали примусы и керогазы – пришел газ, за ними быстро и незаметно исчезли плетеные циновки из камыша – их заменил линолеум, люди стали покупать телевизоры, холодильники, а дефицитом в те времена был телефон и не во всех домах он имелся. И эти перемены не происходили где-то в дальней глубинке, а всего в 33 километрах от Ташкента, в тогдашнем селе Тойтепа.

Помню улыбающееся лицо отца и озорное подмигивание: «Живем,гаврики!». А от гавриков требовалось одно – четко выполнять один государственный закон – закон о всеобщем среднем образовании и не только: учитесь всему хорошему, читайте хорошие книги, умейте говорить, а если не хотите учиться, ну, тогда через многие годы пусть ваши дети стыдятся вас, малограмотных людей. Это убеждало.

Отца очень выводила из себя бюрократическая путаница, помню его усталое лицо, когда он никак не мог перевести свою учетную карточку из одного района в другой – то в одной конторе нет печати, то нет нужного бланка, то нет самой сотрудницы, то одна причина, то другая, пятое, десятое…

В конце концов домочадцам было велено отнести партбилет в такой-то сектор, только не сейчас, а сами понимаете, когда… Этот сектор оказался сектором учета и партбилет Михаила Тихоновича был вложен в ящичек «выбывших по причине естественной смерти»… А эта бюрократия, видно, и не думала дремать, к каждому празднику исправно и деловито шли открыточки-приглашения принять участие в том или ином мероприятии «Вам, как ветерану труда и активисту партии и.т.д.» с пожеланием доброго здоровья, успехов… Домочадцы вначале онемели, а потом изумились, ну и дела. Открытки отнесли обратно, там повздыхали, сделали удивленные глаза, извинились, сверили, что-то зачеркнули и… открытки опять стали приходить в дом, а потом неожиданно пришло грозное указание «Как несвоевременно вставшему на учет в указанном районе, вы подлежите…» а дальше перечислялись все партийные кары и то-то, и это, и так и эдак. Вот так, раздражавшая при жизни бюрократия никак не оставляла в покое человека и после ухода.

Сейчас, из ровесников отца почти никого не осталось, людям этого поколения досталось сполна, юношами они прошли через трудовые лагеря, прошли по жизни не боковыми путями, а прямо, имели свои цели, они не ловчили и не пресмыкались, не имея никаких протекций, они сами пробивались по жизни, почти все происходили из бедных семей, во время депортации им было по 15-17 лет. В эти годы жизнь кажется бесконечной, только в 17 лет человек замечает, что по утрам выпадают росные туманы и в лицо бьет ветер юности, и вот эта самая заря жизни была омрачена жестокой несправедливостью; депортацией и ограничением в правах человека. На плечи этих юношей выпала доля разделить нелегкую судьбу со своим репрессированным народом, и век-волкодав бежал рядом с ними, и люди отбивались, как могли. Но именно из этого поколения, по определению писателя А.Солженицына «молодые, очень способные к учению корейцы быстро заполнили учебные заведения Казахстана и стали главным клином образовательного слоя республики. Это поколение более настойчиво и более целенаправленно переходило на европейский лад – к этому вынуждала жизнь. Оценка отца о своем поколении была такова: «Было у нас сознание бесправия, но не бессилия, некогда даже было задумываться об этом – надо было выживать, люди смотрели на нас, молодых, сильных парней. Работали и учились, скрепя зубы, сжав кулаки и сглотнув комок в горле… И потом – ну кто, как не мы». Сами прожившие трудную юность и пережившие все невзгоды, это поколение отцов упрямо и настойчиво стремилось дать образование своим детям и за суетой, толкотней, беготней жизни совсем не заметило, что их дети-то выросли со сложной психологией, которые не могли ни читать, ни писать по-корейски, что характер мышления и восприятия у детей получился русским. Но, честно говоря, тяжелых сетований и нареканий по этому поводу, в годы нашего детства и юности, у взрослых мы не замечали. Может быть, доживи они до наших дней, многое изменилось бы в их сознании. Если сравнить эти два мира, два поколения, нас и их, то в духовной стойкости старшие все равно впереди – будучи бесправными и вдруг ощутившими себя травой без корней, они не впали ни в национализм, ни в упадочнические настроения, а сознательно ассимилировались, при этом совершенно, не утратив национальной гордости и самосознания.

ЛЮБА

Любочка, Любушка, Любаша… Красивым, светлым, нежным именем была названа девочка, появившаяся в конце 1922 года в семье Канов. Первая внучка Василия и первый ребенок Тихона Васильевича, только вот имя совершенно не соответствовало той жизни, которая выпала на ее долю. Само рождение девочки было встречено очень сдержанно, с прохладцей: ждали восьмого представителя рода, а не представительницу. Любочка тоже унаследовала красоту женщин рода, но ее привлекательность была иного, как сейчас бы сказали, южного типа.

Когда тетушка Любовь Тихоновна шла по рынку, женщины-кореянки невольно оборачивались и смотрели ей вслед, прежде всего бросалась в глаза ее осанка и пристальный взгляд больших черных глаз. Тетушка, как и наш отец, была высокого роста, крепкого и плотного сложения, свои чуть вьющиеся волосы скручивала в тяжелый узел, говорила низким голосом, при первом знакомстве с ней у людей складывалось не очень лестное мнение; тетя производила впечатление властного и нелегкого человека. Этому способствовало еще и то, что взгляд черных глаз был несколько оценивающим, пронзительным, а губы часто поджимались в ироническую усмешку. Да собственно, так оно и было, ведь в ней текла кровь строптивых упрямцев! Но это было чисто внешне, хоть и обладала тетушка сложным характером, но злым человеком не была, и врагов до самой своей кончины не имела.

Еще в раннем детстве тетя проявляла свой характер, когда девочка не могла дать сдачи или была незаслуженно наказана, ее глаза полыхали и горели таким огнем, а кулачки сжимались, что даже деспотичный Тихон Васильевич, угрюмо оглядев дочь, отходил прочь. Жизнь семьи проходила, как у всех, да только никто не замечал, что за всеми событиями и за людьми внимательно наблюдает пара черных глаз крепенькой девочки, и через многие годы память Любови Тихоновны настолько точно выдаст характеристики домочадцев, такими живыми они предстанут в ее рассказах и каждому будет дана своя оценка. И примечательно то, что за долгие годы оценка, данная еще в детстве, не изменится, если отец наш почти никогда не рассказывал о своем детстве, то тетушка охотно вспоминала те или иные эпизоды, и не всегда рассказы были веселыми.

Любочка очень рано поняла, насколько несчастлива мать и по своему пыталась жалеть ее, вот потеря матери и стала первым ударом «в моей многострадальной жизни» – заключала тетя. Бывало и так, что, вспоминая давно умершую мать, тетушка плакала, племянников и детей тети это пугало, все принимались утешать, приговаривая, вот же, время было такое, где же возьмешь хороших врачей, ну уж судьба, видно, была горемычная. «Все так, да, все так и все не так, да только кто ж разрешил в холодную погоду идти стирать?», и эти запоздалые, горькие упреки относились к старшим членам семьи. Из всех детей Тихона Васильевича больше всех затаенное, недоброе чувство к своему отцу сохранила тетя Люба. Ну, это дело понятное – женщины все же тоньше и эмоциональнее в чувствах.

Именно в памяти тети Любы запечатлелся эпизод, который она никогда не прощала своему отцу. В день похорон жены его почему-то не оказалось дома, на кладбище уже заканчивался печальный ритуал, когда все увидели скачущего на лошади Тихона Васильевича. Только взглянув на кладбищенскую гору, он вдруг стегнул лошадь и умчался прочь. Все остолбенели и никто не сказал ни слова, лишь Василий проводил сына недобрым взглядом. Но когда все возвращались домой, первой во двор вбежала Любаша и увидела отца в необычной позе: сидя на земле, положив руки и голову на колени Тихон Васильевич как будто спал. Увидев входящих, он моментально принял свой обычный, неприступный вид, только на мгновение видела девочка горестное лицо отца и закусанные губы, из которых сочилась кровь, все во дворе было разбросано и поломано. Вот так, по-своему пережил потерю жены этот человек. Даже сама, обладая сложным характером, Любовь Тихоновна не могла или не хотела ни понять душу Тихона Васильевича, ни простить его. Тетушка сама признавалась, что могла бы быть характером чуть полегче, но неласковое детство, тяжелая юность плюс природная горячая кровь отразились вот в таком вот нраве. При всей крутости характера тетушка была склонна к слезам, часто вспоминала доброго дядю Петра: «Если бы он был жив, и моя бы жизнь была легче».

Для нас же, племянников, тетя никогда не казалась строгой, все мы были горячо обласканы, щедро накормлены и задарены подарками, на первые, красочные, детские новогодние утренники, которые давались тогда в старом концертном зале им. Свердлова в Ташкенте, нас впервые повела тетя Люба. Отец и тетя всю жизнь старались держаться вместе, заботились друг о друге, чаще все же старалась помогать тетушка многодетному брату. Им обоим в юности выпало столько, что сама тетя с горечью признавалась: жизнь как будто ломала их, испытывала, выворачивала так и эдак: ну, кто кого? Уводила от них любящих людей и неоткуда было ждать помощи. Когда Любаша поступила в педагогический техникум, ей пришлось отчаянно голодать, экономить приходилось даже на транспорте, часто приходилось пешком проходить чуть ли не полгорода. На фотографиях 40-х годов молоденькая тетушка – это довольно привлекательная девушка в белом беретике, а рядом с ней группа ее русских подружек. Несмотря ни на что, Люба превратилась к двадцати годам в красивую девушку и, естественно, поклонников было много, но тетя была очень строгих правил, только, поглядев на ее неприступное лицо, кавалеры сникали и исчезали.

Это через многие годы тетя с грустью скажет, что стеснялась юношей из-за своей скромной, почти бедной одежды; все было латано-перелатано, шито-перешито и подштопано. Долгие годы Любовь Тихоновна проработала учителем русского языка в школах Ташкента и уже, будучи семейными людьми, брат и сестра решили учиться дальше, к началу 60-х годов тетя уже закончила заочно пединститут имени Низами, а отец наш только поступил в Самаркандский институт народного хозяйства им. Куйбышева. Как учился отец – это тоже отдельная история, каждый год отец выезжал на сессию и возвращался заметно похудевшим, семья рассаживалась вокруг обеденного столика, и начинались рассказы об этой сессии, потом отец с гордостью показывал зачетку: «Ну, это моя работа, ну, а ваша?». Дети только почесывали затылки и отводили взгляды: в сравнении с отличными оценками отца гордиться было нечем.

Но продолжу рассказ о тете. Семейная жизнь тетушки сложилась, в общем-то, благополучно, со взрывной натурой тети прекрасно уживался спокойный, мягкий характер супруга и вместе они прожили до конца. Все бы хорошо, да только после сорока лет на тетушку навалилось столько разных хворей, и мы помним ее, постоянно принимающую какие-то лекарства, сама тетя говорила, что все это следствия тяжелой юности. Судьба в середине 60-х годов нанесла ей еще один страшнейший удар – тетя похоронила свою девятнадцатилетнюю старшую дочь-красавицу, страдавшую от неизлечимой болезни. Любовь Тихоновна нашла в себе силы жить дальше, заботясь об оставшихся детях и помогая племянникам. У тети был один удивительный дар, изумлявший всех, она так могла комично изобразить человека, что все покатывались, нет, просто валились от хохота, все шло в ход – и мимика лица, и выражение глаз, и руки, короче, вся тончайшая нюансировка образа, как сказали бы профессионалы-театралы. И откуда был этот дар? Отмечу, что и строгий наш отец изредка мог, шутя, комично изобразить человека, этот артистизм чуточку перешел к нам и к детям тети, но в полной мере талант проявился в дочери их младшего брата Мирона Тихоновича – Светлане, хотя актрисой она не стала.

Вообще, в характере тети было много общего с нашим отцом, оба самозабвенно любили цветы, приезжая друг к другу, и тетя и отец прежде всего шли осматривать цветник, затем огород, сад (в садовых работах у обоих были мичуринские задатки), потом все хозяйство, все у обоих было в полном порядке – оба были педантичны и пунктуальны, и у брата и у сестры, в воспитании детей строгость с оттенком деспотизма сочеталась с добротой, чудачества с высокой требовательностью, сентиментальность с жесткостью, и к обоим тянулись люди. Любовь Тихоновна пережила брата Михаила Тихоновича на 11 лет, и все эти годы были наполнены борьбой с недугами, воспоминаниями, скорбью по ушедшим родным людям и посильной работой; тетушка не могла сидеть без дела, все, что росло, поспевало на огороде и в саду, ничего не должно было пропасть. Все закручивалось, резалось, протиралось, сушилось, закатывалось в бесчисленные банки, которые потом раздаривались и детям, и родичам, и просто знакомым – тетя очень любила угощать и, надо сказать, делала это мастерски. Всего всегда было много и уничтожить всю эту снедь растущих племянников и детей не надо было просить дважды. Все выметалось, уминалось и съедалось вчистую, а тетушка с удовольствием смотрела на пирующих детей. Дом тетушки Любы до сих пор запомнился как уютный, вкусно пахнущий уголок, где всегда было столько лакомств, где росли фруктовые деревья с крупными персиками, яблоками, грушами, хурмой, а вечером весь двор наполнялся ароматом фиалок, которые во множестве росли во дворе. Уходила из жизни тетя без жалоб и слез: настолько была измучена болезнями, спокойно и деловито, властным голосом дала распоряжения по разным поводам и попросила только одного – принести ей толстый семейный альбом и подолгу, внимательно всматривалась в остановленные мгновенья прошлых лет, и то, чего не договорила или не хотела рассказать, все это ушло с ней…

МИРОН

По единодушному мнению всех родственников, самая трагичная, самая горькая судьба из шестерых детей Тихона Васильевича выпала на долю Мирона Тихоновича, младшего брата нашего отца. Мирону было всего три с половиной года, когда не стало матери, и рос мальчик сам по себе, если Любаша и Миша держались вместе и в учебе и в играх, то младший уже с детства держался в сторонке – старшие в свои дела малыша не пускали. Часто бывало так, что с раннего утра маленький Мирон уходил со двора и только поздней ночью появлялся дома, а где он был, что ел, с кем ходил, зачем ходил – на эти вопросы никто не получал толкового ответа, рос неслухом, даже колотушки Тихона Васильевича не вразумляли его, а наоборот, ожесточали, никакого страха он не испытывал перед отцом, потому что опять и опять пускался в свои путешествия, собственно, и до него никому не было дела и никто не искал его. Взрослые члены семьи говорили, что ничего путного из Мирона никогда не выйдет. Кто знает, может с детства в Мироне рос протест против слишком строгого уклада дома, против неласкового отца, вот и нужна была ему такая пусть беспечная, но свобода и вольность. Внешне Мирон отличался от привлекательных старших брата и сестры – у него были раскосые глаза, чуть приплюснутый нос, выдающиеся скулы, лицом был смугл, а общее, что роднило всех троих – упрямые, плотно сжатые губы и быстро вспыхивающий нрав. В детстве Мирон мог из-за какой-нибудь обиды смело броситься с кулаками на кого угодно, будь это взрослый или ребенок, и часто был нещадно бит. Но обиды не держал ни на кого, и опять, по мнению всех родичей, самым мягкосердечным и душевным, простым человеком из троих детей деда от первого брака, считают именно Мирона.

Казалось, что мальчик растет, ни к кому и ни к чему не прислушиваясь, живя сам по себе в своем мире, не получая особой ласки, ни воспитания, словом, дикая травка, да только через годы дети Мирона Тихоновича вспоминали, что у их отца при воспоминании о своем детстве начинались странные горловые спазмы, он начинал махать руками, а глаза наполнялись слезами. Дети притихали и больше никогда к этой теме не возвращались.

Мирон, как будто только и ждал, чтобы ему исполнилось лет 14-15, в этом возрасте он навсегда ушел из дому и сам стал пробиваться в этой жизни. Так же, как и старшим брату и сестре, Мирону пришлось испытать многое, прежде чем он сумел получить образование; после войны он поступил в физкультурный техникум и получил специальность тренера по боксу, и по решению Спорткомитета республики получил назначение в город Фергану. В этом городе и пройдут самые плодотворные годы жизни Мирона Тихоновича и самые горчайшие моменты ее, взлеты и падения, слава и забвение…

Через годы Мирон Тихонович будет считаться первым тренером по боксу и навсегда за ним закрепится звание «Отец ферганского бокса». Трудно писать о жизни дяди Мирона… Как и в детстве Мирон Тихонович особо не старался сблизиться с родными – жизнь всех троих старших детей Тихона Васильевича как будто старалась разъединить, отрывала их друг от друга, но, если потом Михаил и Любовь держались рядом, то Мирон жил как бы вдали и втихомолку – о себе не напоминал, не докучал просьбами, письма не писал, только и знали родные, что живет он в Фергане и вроде бы дела у него идут хорошо. Потом пришел конверт, в котором была одна только фотография; молодой Мирон сидит рядом с привлекательной девушкой – письма не было, вы, родичи, сами догадайтесь, значит, я теперь человек семейный. В ответ племянники от имени отца писали письма, в котором сообщали кое-какие новости. Через некоторое время опять пришло письмо с одной только фотографией, в которой уже рядом с молодыми супругами сидит маленькая девочка с раскосенькими глазами. Знали родные, что работает Мирон тренером по боксу и что пользуется в Фергане громадным уважением.

Когда в конце 50-х годов Мирон Тихонович неожиданно нагрянул в гости к брату, выяснилось, что он напрочь забыл родной язык, родственников это очень поразило, а школьники-племянники запомнили, что каждое утро дядюшка в спортивном костюме делал специальную гимнастику, и еще запомнилась скрупулезная опрятность во всем его облике. В дальнейшем жизнь Мирона Тихоновича была печальной и грустной, жизнь, казалось, специально сделала своеобразный виток и, раскрутившись, повторила пройденный сценарий; ведь судьба опять повторила судьбу мятущегося Тихона Васильевича. В таких случаях все оказываются бессильными – и семья, и дети, и родственники, хотя семьи-то как таковой у него не было, полноценной семью не назовешь, где дети растут почти без присмотра, и полгода в доме нет женской руки. У Мирона Тихоновича была очень приветливая, трудолюбивая, гостеприимная супруга, но все эти хорошие черты зачеркивались одной страстью – тягой к азартным играм. А какие могли быть игры у корейцев? Конечно же, корейские национальные карты – хато, добро, если люди играли так, для себя, для развлечения, ну, а если на кон ставились огромные деньги? Так вот, часто получалось так, что за один только вечер люди проигрывали целые состояния, вот по таким правилам и пришлось играть хозяйке дяди. Люди, которые жили на зарплату, приходили в ужас и обхватывали свои головы: такие деньги! И ведь заработаны они тяжким, почти нечеловеческим трудом, и если окружающие приходили в смятение, то на лице тети Е. не появлялось ни тени озабоченности; о чем вообще шум, что происходит-то, кажется, все живы-здоровы, руки-ноги при мне – осенью заработаю снова. А пока к весне из заработанного не оставалось почти ничего, приходилось влезать в долги, люди, надо сказать, охотно давали в долг; тетя Е. была аккуратным должником, долг всегда отдавался вовремя, да еще с процентами…

Это особые представители нашей диаспоры; несколько безалаберные, неунывающие трудяги, живущие на широкую ногу, сами открытые, щедрые натуры, но к сожалению, беспечные, не думающие о завтрашнем дне. А когда незаметно вдруг откуда-то начинают валиться камни, и человек оказывается заваленным грудой проблем, почему-то оказывается, что жизнь прошла, а где оно, здоровье, а где силы, а где средства, и пенсия не светит, а самое страшное – дети совершенно чужие и безжалостные… И кто услышит крик – для них же старались, для них гнули спину… Осудить не могу, но и понять не могу. В моралисты не навязываюсь, у каждого в конце концов свой путь, своя судьба. Вот такой примерно и была обстановка в семье Мирона Тихоновича, и каждый из супругов не понимал и не принимал душевный мир другого, а раз так, то обязательно происходит раскол и в семье, и в душах ее обитателей.

Парадокс жизни заключается в том, что воспитав и выпустив в большую спортивную жизнь сотни первоклассных спортсменов, Мирон Тихонович не смог сладить с собственными детьми. Первые питомцы Мирона Тихоновича сейчас уже считаются ветеранами спорта и, по их словам, они до сих пор испытывают огромную благодарность к этому незаурядному человеку, свидетельство тому статьи, периодически появляющиеся на страницах местной прессы. Там Мирон Тихонович назван высококвалифицированным специалистом, намного опережающим свое время, а ведь первые тренировки проходили в 50-х годы в неустроенных и неуютных залах.

По рассказам тети Любы, Мирон Тихонович был лично знаком со знаменитым американским боксером Сиднеем Джэксоном. Так ли оно было или не так – не знаем, ведь ни фотографий, ни документальных свидетельств нет, осталась только одна маленькая зацепочка; действительно, перед войной американский боксер приехал в СССР, а вот обратно на родину попасть не мог из-за начавшейся войны, добирался до Америки кружным путем через Среднюю Азию и Ближний Восток, вполне вероятно, что знаменитого боксера могли познакомить с первыми молодыми тренерами Узбекистана по боксу. Это, конечно, наши предположения, если даже и не было такого знаменательного знакомства, ну, тогда пусть это останется красивой легендой. Большой след оставил Мирон Тихонович в спортивной жизни Ферганы, в начале 80-х годов в городе проводились турниры, посвященные памяти первого тренера по боксу. Комитет ветеранов спорта города Ферганы, возглавляемый заслуженным тренером Узбекистана Шавкатом Касымовым, хотел бы издать книгу о М.Т. Кане, но ведь все, как всегда, упирается в финансовые проблемы…

Мирон Тихонович, по мнению старших брата и сестры, прожил непутевую жизнь. Если у старших, несмотря на все удары и потери, жизнь пошла по заведенному порядку, и их строгой рукой все направлялось, все было на месте, то Мирон Тихонович в жизни особо не придавал значения устройству быта: в его доме постоянно что-то терялось, то было густо, то пусто, из-за потерянных вещей никогда долго не страдали, документы вечно были не в порядке, дети могли в любое время уйти и прийти и хотя получали колотушки от отца, прекрасно усвоили: отец отходчив и добр. Когда же наш отец и тетушка Люба пытались иногда вразумлять младшего брата, Мирон Тихонович раздраженно и грубовато мог оборвать их. Видно, этот человек – озабоченно говорили родные – родился уже с раной и с трагедией в груди, ведь Мирон Тихонович ушел из жизни в 50 лет, и в последний час бесприютность, горе и тяжкая болезнь привели его именно к брату и сестре. О чем думал Мирон Тихонович, уходя из этого мира? Что испытывал наш отец? О чем плакала тетушка Любовь Тихоновна? Позади были осуждающие упреки, молчаливые думы брата и сестры о трудной, запутанной судьбе младшего брата. Видно, слишком тяжкими и непосильными были они для нашего, казалось, сильного духом отца, что ровно через полтора года после кончины дяди Мирона, не стало и Михаила Тихоновича. Такая непростая жизнь, судьба, требующая иногда осуждения, да ведь судьбы-то не умеют читать, а только, кто скажет, почему у родственников, да и у нас появляется горделивая причастность к судьбе и жизни Мирона Тихоновича, почему из семьи дяди самой ухоженной и незабытой остается могила именно этого человека. И опять приходит на ум вечная фраза о неисповедимости путей судьбы…

С именем дяди связана одна удивительная история, произошедшая в 60-е годы. Как-то на одном банкете, Мирон Тихонович принялся громко что-то доказывать собеседнику, его стали уговаривать говорить потише, дядюшка приутих и не сразу заметил человека, внимательно присматривающегося к нему. Пожилой, импозантного вида человек, осторожно спросил у Мирона Тихоновича: не сын ли он Тихона Васильевича и не внук ли Кана Василия? Получив утвердительный ответ, гость назвал себя и сразу углубился в дебри генеалогического древа, на что захмелевший дядюшка поморщился и сказал, что он ничего не смыслит в этом деле и никого не помнит, а если вам интересно, то навестите тетушку Мен- хи . «Так она жива?» – воскликнул гостье. – «А что ей сделается?» – в свою очередь удивился дядя Мирон. Надо ли говорить, какой трогательной была встреча двоюродных брата и сестры, собеседник оказался сыном одной из сестер-красавиц, свыше 40 лет не виделись родные, расстались-то молодыми людьми в начале 30 годов, а встретились в шестидесятые…

У человека, назвавшего себя Александром Кузьмичом Кимом, тоже была своеобразная биография, в годы войны он был политруком на одном из участков Ленинградского фронта, потом партийным работником, знаю только, что в последние годы А.К. Ким был персональным пенсионером Узбекистана и проживал в городе Чиназе. С именем этого человека связана еще одна история, которую рассказал отец. Когда началась Освободительная война в Корее, возглавляемая Ким Ир Сеном, Тихон Васильевич убежденно говорил всем с гордостью, что это его двоюродный брат, дело в том, что у Александра Кузьмича корейское имя было Ир Сен, видно, человек обладал задатками лидера, которые могли повести за собой народ.

Вот такие жизни. Вот такие судьбы. А что, собственно говоря, тут выдающегося? Спокойно отвечаю: ничего выдающегося. А что героического? Опять ничего. Это жизнь незаметных простых людей. Самых обыкновенных. Если бы описанные здесь люди отвечали по анкете, то написали бы – не имел, не занимал, не участвовал, не получал… А так ли это? Если ничего не имели, не занимали высоких постов, не участвовали в тех или иных событиях, тогда почему и по их судьбе пробежал этот безжалостный 20-й век. Кто вершит историю и кто участвует в ней? Разве не рядовые люди делят вместе со страной все, что выпадает на ее долю, и разве не сама история, никого не спросив, бесцеремонно врывается в судьбы людей, изменяя их, а иногда и калеча.

Ушедшие судьбы людей одного только рода…Отблески, отголоски, отзвуки их. Что мы берем от них, что отвергаем? О чем задумываемся и почему судьбы этих людей иногда частицами приходят к нам, потомкам. Не до конца были прожиты все эти жизни, и, видно, жизнь как будто напоминает потомкам – за каждым уходом – новый взлет и новые надежды. Вспоминая и задумываясь о них, неизбывная наша печаль смешивается с целительной горечью и приходит на память где-то вычитанное, что «душа человека – не кладбище, а святилище, в котором возникают чудесные образы былого». Имена некоторых людей появились в произведении «Бумеранг», но если автор Марина Ан дополнила свою книгу кое-где художественным вымыслом, то здесь, что называется, без купюр…

А дальше что? А дальше то, что за ними идем мы, за нами – наши дети, потом внуки. Можно было бы сказать, что мы – это они в прошлом, а они – это мы в будущем, но жизнь до того изменчива, так все стремительно меняется… Мы, наверное, чуточку незначительнее и неярче характерами чем они, хотя и у нас, людей, родившихся в начале 50-х тоже кое-что и что-то было, но это уже другая история.

Эти давно ушедшие люди прожили незаметную, неприметную жизнь, но почему же, прислушиваясь к нашим воспоминаниям, внуки Михаила Тихоновича настоятельно просят записать их, чем приводят в крайнее изумление взрослых. Что так зацепило их? Они- то принадлежат к поколению, которым всегда и все некогда, вечно куда-то спешат, а если часами сидят, то только у компьютеров. Если вам интересна судьба предков – то вот она, перед вами – семейная наша сага – думайте, размышляйте, отгадывайте… Кроссворд жизни продолжается. Какой будет судьба у десятого представителя рода, пока студента, будущего корееведа – его-то отцу, нашему брату, девятому представителю, по профессии горному инженеру, в жизни не очень повезло – после тяжелой болезни Михаил Михайлович уже двенадцатый год как инвалид первой группы. А круговерть жизни все не утихает, все-то она кружит и кружит и судьба делает очередной виток – молодые племянники на современных лайнерах улетают на юг Кореи в поисках заработков, вот так потомки переселенцев все-таки увидели землю предков. Еще один знак бесконечности? И у них есть свои непростые жизненные заботы – значит, волкодав благополучно перенесся и в двадцать первый век. И у каждого своя жизнь, свои заботы, проблемы, горести и радости, приобретения и утраты… Совсем недавно, уже в 2000-х годах не стало еще одного сына Тихона Васильевича- Владимира Тихоновича Кана. Это его сын Валерий Владимирович Кан сейчас делает первые шаги в большой политике Приморского края. А жизнь идет дальше… Разрастается наше генеалогическое дерево, появляются новые веточки, и не всегда ветви соприкасаются друг с другом…

Это жизнь. Крутится Земля. Идет время. Праздники, будни, работа, отдых, смена власти в разных странах, визиты президентов, терроризм, землетрясения, карнавалы, кинофестивали, строительство самой высокой башни, гастарбайтеры, Вечный огонь, парады, наводнения, сходы лавин, засуха, выпускные балы, восходящее и заходящее солнце, суета сует, теплые окна родного дома… А белый-то свет, поверьте, он, оказывается, все-таки ненаглядный…

***

Источник: Ариран 1937 (2)

Мы в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментария 2

  • Анатолий:

    Как интересно и умно написано про простую историю обычной корейской семьи.
    В каждой семье бы иметь такого писателя…

  • Наталья:

    Действительно, история одной семьи-это целая книга! И ничего придумывать не надо.

Translate »