«… Взгляните на карту мира. Этот полуостров, словно вставший на дыбы конь, вклинился между Японским и Желтым морями совершенно самостоятельной частью суши. И вблизи, в натуре, тоже сильно отличается от соседних территорий. Отличается крутыми, часто неприступными скалистыми горами, бурными, кристально чистыми ручьями, фигурными соснами, водопадами… А гостеприимный трудолюбивый народ – отличается среди всех народов своими гуманными традициями. Уважением к старшим, к предкам, к природе. Где существует правило подавать или принимать подаваемое не одной, небрежно, а обязательно почтительно двумя руками. Где хозяева, у которых все угощение состоит из вареного картофеля, соевого вегетарианского супа, миски просяной каши и квашеной с перцем капусты – кимчи, не приступят к еде, пока не усадят гостя. Часто впервые увиденного. Такого я не встречал ни в одной азиатской стране.

Валерий Янковский, из очерка «Моя Корея».

Вячеслав Ли. КАНДЕ ИДЮ ( «Насильственная депортация»). Поэма

Поэт Вячеслав Ли

Поэт Вячеслав Ли

Моим дорогим детям и внукам

Поэма «Канде идю» ( «Насильственная депортация») – попытка поведать о том, что пережили и вынесли наши предки в минувшем столетии, когда в Союзе правил тоталитарный сталинский режим.

История советских корейцев – история страданий, мужества и героизма. Верю, будущие писатели воспроизведут основательно, глубоко и полно эту историю. А её мы должны знать хорошо. Чтобы жить достойно сегодня и завтра.

Сородичам – репрессированным в 30-40-ые годы двадцатого века, жертвам насильственной депортации, умершим от голода и болезней, выстоявшим и выжившим – посвящаю своё произведение.

Автор

 

Глава 1.

Мчится товарняк

Век двадцатый на костях.

Век жестокий.

Шпарит, шпарит товарняк

от востока.

 

Осень донельзя горчит,

донимает.

Огонёк горит свечи

маком мая. Далее »

Ким Сын Хва. Очерки по истории советских корейцев. Часть II. Гл. 5, 6. Заключение

077f66eb-9d52-4e28-a5bd-e8db24944711ГЛАВА ПЯТАЯ

ПОБЕДА СОЦИАЛИЗМА В КОРЕЙСКОЙ ДЕРЕВНЕ

1. Социально-экономические изменения в корейском селе

в результате Великой Октябрьской революции

Выражая единодушную волю трудящихся масс, Народное собрание ДВР 14 ноября 1922 г. постановило:

1) Народное собрание Дальневосточной республики объявить распущенным; 2) на всем русском Дальнем Востоке объявить власть Советов; 3) демократическую Конституцию Дальневосточной республики и ее законы объявить отмененными; 4) просить ВЦИК и съезд Советов России присоединить Дальний Восток к РСФСР, распространив на Дальний Восток действие Конституции и законов РСФСР (См. сб. «Три года советского строительства на Дальнем Востоке», Хабаровск, 1926, стр. 17).

16 ноября 1922 г. Президиум ВЦИК удовлетворил желание трудящихся Дальнего Востока и объявил Дальневосточную республику частью РСФСР. Был создан временный орган Советской власти на Дальнем Востоке – Дальневосточный революционный комитет («Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства», 1923, ст. 670) Ревкомы были созданы и на местах. Они нужны были для того, чтобы подготовить необходимые условия для перехода власти к Советам, избираемым на основе Конституции РСФСР. Так были организованы губернские, уездные, волостные и сельские революционные комитеты.

В отчете Дальбюро ЦК РКП (б) основные задачи в первый период советизации (ноябрь 1922 – июнь 1923 гг.) определены так: 1) ликвидировать буферную администрацию; 2) создать органы временной власти – ревкомы, а затем избрать Советы; 3) отменить законы ДВР и ввести законы РСФСР и СССР; 4) очистить область от контрреволюционных элементов; 5) оживить работу промышленности и сельского хозяйства; разработать бюджет и связать экономически ДВО с РСФСР. Далее »

Корейцы в СССР. Часть I

31b23916-b884-497e-ab15-670c63fb7cf6

Серия «Российские корейцы»

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ КОРЕИ (КУКСА ПХЁНЧХАН ВИВОНХВЕ)

РЕСПУБЛИКА КОРЕЯ

Редакционный совет серии

Я. Ф. Бугай
Ю. В. Ванин
Л. Р. Концевич
В. Н. Ли
В. Ф. Ли
Б. Д Пак
М. И. Пак
В. К. Цо
А. Д. Цой

КОРЕЙЦЫ В СССР

МАТЕРИАЛЫ СОВЕТСКОЙ ПЕЧАТИ 1918-1937 гг.

Далее »

Андрей Хан. Провинция

Андрей Хан

Андрей Хан

Повесть

Я больше не ребенок.

Ты, могила, Не смей учить горбатого – молчи!

О. Э. М.

Взрослые – это ноги. Меня никто не стесняется. Мамины глаза на моем лице растут, наполняясь све­жестью электричества. Хрустальная медуза, высыхая рваным нутром на светящемся якоре-заглотыше, бурно запуталась в желто-фиолетовых бликах. Капроновые бесшовные чулки, трапезные инкрустированные палоч­ки – пижонство. Мама хотела девочку. Отчего же я мальчик? Съешьте за мое здоровье шоколадного торт-ежа с рогами двух церковных свечек! Саластисал. Са-ластисал. Я ласчисал. Я расчесал. Я расчесал пятизубой соломенной вилкой свои черные волосы. Не бей­те мои маленькие руки. Я не стану выкалывать глаза. Отпустите же меня, я пойду под стол спиной вперед. Напомаженная завязь поцелуя угрожающе тянется к моим резиновым щечкам. Я в порядке, я хочу есть, есть, есть…

Мне нужен кальций. Мне нужны серебро, витамин «А», кооперативно копченный язык крокодила, Чипполино в уксусе и мохнатый персик в минеральной воде. Набитые салатами блюда разбиваются глухо.

Я родился на суше. Я родился под белыми лампами в белом воздухе из растерявшегося тела, надрезанного кипяченым ножом. Тяжело достаются нам мамы. Чего она наелась для моих черных волос? Переспелое яблоко в густых червоточинах, собранное изнутри в щепотку, – демисезонный натюрморт-реализм в облупившейся оконной раме на голубой стене родильного дома. За гряз­ным стеклом – вопрошающее головоногое месиво из па­пы, его тещи и неба, засыпанного, деревьями, а рядом – объясняющие мамины губы: «маль-чик». Отчего же я мальчик? Они радуются удостоверенному авторству слипшихся пальчиках на ногах. Мальчик. В это надо доверить, как в голубую известку на стенах родильного дома. Встречайте… Далее »

Александр Кан. Кандидат

82f834fa-86b3-413f-b656-b42a25dfb6b8ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Младший научный сотрудник Ираклий Шестернин стоял на улице с метлой в руках и сметал палые листья в общую кучу. Он стоял в луже; соломенные пучки, перевязанные проволокой, лишь размазывали воду, оставляя на асфальте желтые мокрые листья. Его вой­лочные боты, какие обычно носят пенсионеры в сухую холодную пору, промокли, набухли от сырости.

Была поздняя осень, от буйного разноцветья лета и пастельной грусти сентября не осталось и следа: все растворилось в неподвижной серой сырости, и лишь листья все падали и падали – уже не день и не два,- раздевая почерневшие от частых дождей деревья, нарушая неуместными желтыми пятнами серый покой осеннего пейзажа.

Шестернин поднимал глаза к небу – там зарожда­лось движение падавших листьев, опускал их – дви­жение продолжалось на земле в скользящих метлах, в поворотах людских тел. Казалось, так длилось время: плавно, бесшумно, каждая текущая секунда обретала зримую плоть в новом упавшем листике, и вся эта палая листва, скопище умерших секунд и минут, попадала под ноги и метлы людям. И люди – инженеры, преподава­тели, лаборанты – нарядно, не по форме одетые, согнан­ные на уборку по неожиданному приказу, сметали ворох этого уже никому не нужного времени, собирали его по аккуратным кучкам, чтобы затем сжечь весь этот мусор.

– Шестернин, вы зачем сорите? – раздался началь­ственный голос, и только тогда Шестернин заметил неподалеку от себя своего микрошефа, глядевшего с нескрываемой тревогой. Да, он забылся и разбрасывал листья в разные стороны… А тот, уже не обращая на него внимания, вел метлу в каком-то странном танце, обни­мая за черенок. Лицо его было неподвижно и, как всегда, | угрюмо, но при всей своей угрюмой независимости казалось покорным и согласным на все. Шестери и н, украдкой поглядывая на микрошефа, опять невольно дивился этому человеку, с которым проводил большую часть времени, этому автомату, четко издававшему отры­вистые указания металлическим голосом, ни разу не улыбнувшемуся за время их совместной работы. Далее »

Ли Дин. Кочо – горькая трава

80201868-87fb-4e18-9ddc-8062cae1fa69Перед глазами появились мелкие светлые круги на многоцветном темном фоне. Сначала их было немного, всего несколько. Потом их число медленно, но неуклон­но росло до многих десятков, до сотен. Они, эти круги, наслаиваясь друг на друга, хаотично кружась, то уве­личивались, то уменьшались в размерах… Где-то в глу­бине сознания мелькнула мысль, что жизнь возвращает­ся и он встанет рано или поздно. Для продолжения де­ла!..

Он уже давно хорошо знал, как у него сознание ухо­дит, как оно снова приходит. Для него эти два процесса и по форме были прямо противоположны. Когда круги уменьшались перед глазами, превращаясь в мелкие точки с искристым блеском, он знал, что окончательно теряет сознание и эти точки, будто увлекая его за собой, исчезнут в какой-то бездонный мрак, скорее всего в смерть…

Теперь сознание возвращалось. Дышать было еще трудно, очень трудно. Он не пытался шевельнуться. Знал, что из этого ничего не выйдет. Знал, что это ниче­го ему не даст, не ускорит его возвращение в жизнь. Но он”теперь был уверен, что остался живым… В который уже раз…

Кочо давно считал себя везучим человеком. Долгие годы скитаний, полные лишений и страданий, дали ему такое убеждение. Он видел за свою жизнь много челове­ческих мук, которые кончались, как правило, самым простым способом избавления от них – смертью. Но каждый раз, даже после невообразимых агоний, жизнь возвращалась в него. Можно сказать, он в какой-то мере даже уверился в том, что бессмертен, что его смерть не берет. И это он считал тоже знамением: он появился на свет с большой миссией… Далее »

Михаил Пак. Ночь тоже солнце

Михаил Пак

Михаил Пак

Роман

За окном вагона покачивалась ночь, неприглядная, как вывешенная на веревку грязная рваная рубаха. Я лежал на верхней полке. Вата в матрасе сбилась в твердые комки. Это сколько же людей перебывало на этом матрасе и сколько еще перебудет, прежде чем выбросят его за ненадобностью? Лежишь точно на булыжной мостовой, никак не уснуть. В голову лезла всякая дребедень в виде обрывков давно позабытых воспоминаний. К примеру, вспомнилось мне, как несколько дней назад, прохаживаясь по городскому рынку, я встретил человека, сидящего на земле и поющего приблатненные песни. Мотив песенок был немудреный. Толстые прокуренные пальцы касались медных струн гитары и гортанный надсадный голос пел: “Пусть у него особняк и девчонка, а я счастлив, ночуя в саду под дождем.” И что этим хотел сказать уличный музыкант? О вечной борьбе добра со злом? Что иметь деньги хорошо, не иметь – плохо? Это и козе понятно. Зачем же об этом кричать на весь мир? Хорошо иметь особняк, кто спорит? Но спать под дождем – что хорошего? Хотел бы я взглянуть на проведшего ночь под дождем и как бы он при этом выглядел? Конечно, это песня, так сказать, образ, но все же…

Поезд наш скрипел, как старая, несмазанная бричка, а при подходе к станциям стонал и судорожно трясся. Дрожь возникала в головном вагоне, передавалась по цепочке на остальные вагоны, особенно доставалось последнему, где, собственно говоря, я и ехал. Здесь все ходило ходуном – пол, потолок, стены. Здесь больше всего было шуму, грязи и вони. Налет копоти и пыли лежал всюду: на стенах, окнах, лицах и одежде людей. Старая рухлядь, поезд, его давно бы надо отправить на переплавку, а он все еще на ходу, все еще живой, внутри его обшарпанного брюха передвигались люди, волоча за собой скарб, громко топали по проходу, выискивали места, бранились, запихивали чемоданы, тяжело сопели, хлопали крышками рундуков, шуршали газетами, доставали съестное, – копченое мясо, соленые огурцы, яйца, ржаной хлеб, заваривали чай, млели от еды, успокаивались, валились набок и потихоньку разговаривали о том, о сем: родственниках, соседях, повышениях цен, погоде, президенте, – правильно ли он ведет курс реформ, внутреннюю и внешнюю политику страны. Потом засыпали. А через час- другой поезд тормозил на следующей станции, и все повторялось заново. Одни люди выходили, другие входили. Так же топали по проходу, волоча чемоданы и сумки, впихивали их в рундуки, дышали часто и тяжело, сопели, кашляли, шуршали газетами. Далее »

Михаил Пак. Танец белой курицы

Михаил Пак

Михаил Пак

Повесть

За углом, уж несколько дней кряду, стоял, почесывая голову, какой-то тип, – ему, видно, некуда спешить, праздношатающийся, да, правда, он никуда не спешил, потому что земля круглая, полагал он, и время, которое он терял здесь, подпирая кирпичную стену, со сторицей вернется на другой стороне земного шара, только бы не подвели ботинки на толстой подошве, купленные в соседнем магазине, путь предстоит нелегкий, все зависит от удачно выбранного дня, когда необходимо тронуться, а покуда человек наблюдал за медленным вползанием утра в это корыто, полное камней, называющемся городом, над которым один раз в десять лет появлялась радуга, а в остальное время висел туман, тяжелый и густой, как намокшая вата, в зимние месяцы затвердевал в воздухе, а когда особенно было холодно, туман трещал от мороза, издавал странный звук, напоминающий трель неизвестной птицы, трель, конечно, слишком громко сказано, скорей смесь стука, хлопанья крыльев, отдаленного клекота и мычанья, казалось бы, какое имело отношение все это к птице, но стоило прислушаться хорошенько, и убедиться, что подобные звуки могла издавать лишь птица, жители тут редко выбирались наружу из своих конур-квартир, больше валялись на кроватях с ажурными старомодными спинками, блестящими набалдашниками и выращивали рыбок в аквариумах, так бы себе спокойно и жили за выращиванием рыбок, да тут откуда-то взялся птичий посвист, не прекращающийся ни летом, ни зимой, так что горожанам ничего не оставалось, как сделать его своим гимном, а городским гербом стал белый круг, обрамленный радугой и лавровыми листьями, в таком случае неплохо бы добавить в гимн шелест воды из реки, самую малость, ведь в этом городе течет Река Забвения, течет восемь месяцев, остальные четыре застывает, скованная льдом, и тогда эти зимние месяцы  казались бесконечными, а снег на крышах домов будет лежать сто двадцать лет, но приходила весна, и Река продолжала свой ход, несла свои воды дальше, а куда – неизвестно, но человек-то, притулившийся боком к стене дома, уверен, что возвращающаяся в город Река уже была однажды, много веков назад, выпита стершимися с лица земли городами, и еще человек догадывался, что странная птичья трель по утрам принадлежала цветку рододендрона на чьем-то окне, раскрывающему с таким звуком упругие лепестки, конечно, город самый, что ни на есть, обыкновенный, по его улицам гуляли девушки с загорелыми длинными ногами и девицы вовсе без загара, их губы одинаково при разговоре разлетались трепетными лепестками рододендрона, нечего возражать, город как город, но человеком овладевало сомнение, жил ли он когда-то сам в этом городе, и чего ради стоял за углом, на это у него не было ответа, и я не понимал, потому что безликий человек у фонарного столба, я самый и был, стоящий в комнате, здесь, перед прямоугольным большим окном, задраенным металлической сеткой. Я ждал солнца. И думал о постороннем. Потому что, когда думаешь только о солнце, оно медленно приходит, слишком долго и медленно, а мне так нужно тепло. Вначале мои мысли были заняты странным человеком, что внизу на тротуаре, а теперь я начал думать о тех двоих – мужчине и женщине, ежевечерне входящих в мою комнату, никак не удавалось запомнить их лица. Мужчина был крупного телосложения, всегда становился посреди помещения, заложив руки за спину, расставив широко ноги, пока маленькая румяная женщина в сером халате справлялась со своим делом – опорожняла мутное содержимое шприца во вздутую вену моей руки. Потом они уходили, а моя, наполненная болью, рука, казалось, вытягивалась в непомерную длину, мужчина и женщина уходили, больно ступая по моей одеревеневшей руке, длинной и узкой, как коридор, а стук шагов о деревянный настил пола, содрогал стеклянную тонкую оболочку, за которой поднималось багровое мое сердце, жгучие струи зари толчками разгоняли по всему телу густую горячую волну. А спустя некоторое время в комнату залетала огромная белая птица и ночь напролет била меня острым и длинным, как пика, клювом. Я громко кричал. Это птицу сердила еще больше, она свирепела и еще неистовей колотила меня. Она заявлялась из вечера в вечер, уж не помнил я, когда все началось, постепенно я научился не издавать ни звука во время истязаний. Под утро птица убиралась восвояси, испуская неудовлетворенный сердитый клекот. Я вставал, превозмогая боль и головокружение, подбирал валявшиеся всюду перья ночной птицы, складывал их под матрас, затем ковылял к окну, чтобы подставить под лучи солнца израненное тело. Так стоял весь день. Далее »