«… Взгляните на карту мира. Этот полуостров, словно вставший на дыбы конь, вклинился между Японским и Желтым морями совершенно самостоятельной частью суши. И вблизи, в натуре, тоже сильно отличается от соседних территорий. Отличается крутыми, часто неприступными скалистыми горами, бурными, кристально чистыми ручьями, фигурными соснами, водопадами… А гостеприимный трудолюбивый народ – отличается среди всех народов своими гуманными традициями. Уважением к старшим, к предкам, к природе. Где существует правило подавать или принимать подаваемое не одной, небрежно, а обязательно почтительно двумя руками. Где хозяева, у которых все угощение состоит из вареного картофеля, соевого вегетарианского супа, миски просяной каши и квашеной с перцем капусты – кимчи, не приступят к еде, пока не усадят гостя. Часто впервые увиденного. Такого я не встречал ни в одной азиатской стране.

Валерий Янковский, из очерка «Моя Корея».

Анатолий Ким. Плачь по матери в Сеуле

lib50АНАТОЛИЙ КИМ – Известный прозаик, переводился на многие языки мира. Наиболее значительны романы: “Белка”, “Поселок кентавров”, “Отец – лес”, повести: “Луковое поле”, “Соловьиное эхо”, “Собиратели трав”. Автор сценариев к кинофильмам: “Сестра моя -Люся”, “Выйти из леса на поляну”, “Месть”.

Член Союза писателей. Живет в Москве.

ПЛАЧ ПО МАТЕРИ В СЕУЛЕ

У этого человека имеется теперь три комочка земли. Один кусочек засохшей глины от могилы матери ибо у него была мать, как и у всякого из людей на этом свете. Другая щепоть рассыпчатого лесного чернозема – с могилы Льва Толстого, а это значит, что наш человек тоже писатель и он больше других писателей почитает и любит великого русского графа. Третий комочек еще сырой, вязкой серой землицы, пронизанной ниточками травяных корней, он взял недавно с тропинки на краю рисового поля в краю Каннынг, что на восточном побережье Кореи. Оттуда произошли предки этого человека, и там он впервые побывал, путешествуя с друзьями по стране.

Теперь он находится в крохотном номере сеульской гостиницы, в комнате без кровати и стульев – вместо этой европейской мебели на полу расстелена постель под светло-зеленым шелковым одеялом, а кресла заменяют ватные подушечки с вышитыми журавлями. За окном отеля тяжко и хрипло грохочет Сеул конца двадцатого века – древняя корейская столица содрогается и стонет от засилья своих бесчисленных автомашин.

На душе у писателя сейчас неспокойно, ей неуютно в этом убогом номере третьеразрядной гостиницы, она сникла и замерла, как попавшая в клетку певчая птица. И никакими силами невозможно сейчас раскрыть в этой душе те створы, за которыми таятся ее новые заманчивые песни. Лишь безмолвно тоскует она и бесшумно бьется о каменные стены, пытаясь найти в них спасительный выход и вылететь на свободу. Как часто бывает в такие минуты жизни, одинокому путешественнику стало невыносимо горько, отчаяние начало охватывать его, и он с детской горячей молитвою обратился к давно умершей матери. Далее »

Вячеслав Ли. КАНДЕ ИДЮ ( «Насильственная депортация»). Поэма

Поэт Вячеслав Ли

Поэт Вячеслав Ли

Моим дорогим детям и внукам

Поэма «Канде идю» ( «Насильственная депортация») – попытка поведать о том, что пережили и вынесли наши предки в минувшем столетии, когда в Союзе правил тоталитарный сталинский режим.

История советских корейцев – история страданий, мужества и героизма. Верю, будущие писатели воспроизведут основательно, глубоко и полно эту историю. А её мы должны знать хорошо. Чтобы жить достойно сегодня и завтра.

Сородичам – репрессированным в 30-40-ые годы двадцатого века, жертвам насильственной депортации, умершим от голода и болезней, выстоявшим и выжившим – посвящаю своё произведение.

Автор

 

Глава 1.

Мчится товарняк

Век двадцатый на костях.

Век жестокий.

Шпарит, шпарит товарняк

от востока.

 

Осень донельзя горчит,

донимает.

Огонёк горит свечи

маком мая. Далее »

Ким Сын Хва. Очерки по истории советских корейцев. Часть II. Гл. 5, 6. Заключение

077f66eb-9d52-4e28-a5bd-e8db24944711ГЛАВА ПЯТАЯ

ПОБЕДА СОЦИАЛИЗМА В КОРЕЙСКОЙ ДЕРЕВНЕ

1. Социально-экономические изменения в корейском селе

в результате Великой Октябрьской революции

Выражая единодушную волю трудящихся масс, Народное собрание ДВР 14 ноября 1922 г. постановило:

1) Народное собрание Дальневосточной республики объявить распущенным; 2) на всем русском Дальнем Востоке объявить власть Советов; 3) демократическую Конституцию Дальневосточной республики и ее законы объявить отмененными; 4) просить ВЦИК и съезд Советов России присоединить Дальний Восток к РСФСР, распространив на Дальний Восток действие Конституции и законов РСФСР (См. сб. «Три года советского строительства на Дальнем Востоке», Хабаровск, 1926, стр. 17).

16 ноября 1922 г. Президиум ВЦИК удовлетворил желание трудящихся Дальнего Востока и объявил Дальневосточную республику частью РСФСР. Был создан временный орган Советской власти на Дальнем Востоке – Дальневосточный революционный комитет («Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства», 1923, ст. 670) Ревкомы были созданы и на местах. Они нужны были для того, чтобы подготовить необходимые условия для перехода власти к Советам, избираемым на основе Конституции РСФСР. Так были организованы губернские, уездные, волостные и сельские революционные комитеты.

В отчете Дальбюро ЦК РКП (б) основные задачи в первый период советизации (ноябрь 1922 – июнь 1923 гг.) определены так: 1) ликвидировать буферную администрацию; 2) создать органы временной власти – ревкомы, а затем избрать Советы; 3) отменить законы ДВР и ввести законы РСФСР и СССР; 4) очистить область от контрреволюционных элементов; 5) оживить работу промышленности и сельского хозяйства; разработать бюджет и связать экономически ДВО с РСФСР. Далее »

Корейцы в СССР. Часть I

31b23916-b884-497e-ab15-670c63fb7cf6

Серия «Российские корейцы»

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ КОРЕИ (КУКСА ПХЁНЧХАН ВИВОНХВЕ)

РЕСПУБЛИКА КОРЕЯ

Редакционный совет серии

Я. Ф. Бугай
Ю. В. Ванин
Л. Р. Концевич
В. Н. Ли
В. Ф. Ли
Б. Д Пак
М. И. Пак
В. К. Цо
А. Д. Цой

КОРЕЙЦЫ В СССР

МАТЕРИАЛЫ СОВЕТСКОЙ ПЕЧАТИ 1918-1937 гг.

Далее »

Андрей Хан. Провинция

Андрей Хан

Андрей Хан

Повесть

Я больше не ребенок.

Ты, могила, Не смей учить горбатого – молчи!

О. Э. М.

Взрослые – это ноги. Меня никто не стесняется. Мамины глаза на моем лице растут, наполняясь све­жестью электричества. Хрустальная медуза, высыхая рваным нутром на светящемся якоре-заглотыше, бурно запуталась в желто-фиолетовых бликах. Капроновые бесшовные чулки, трапезные инкрустированные палоч­ки – пижонство. Мама хотела девочку. Отчего же я мальчик? Съешьте за мое здоровье шоколадного торт-ежа с рогами двух церковных свечек! Саластисал. Са-ластисал. Я ласчисал. Я расчесал. Я расчесал пятизубой соломенной вилкой свои черные волосы. Не бей­те мои маленькие руки. Я не стану выкалывать глаза. Отпустите же меня, я пойду под стол спиной вперед. Напомаженная завязь поцелуя угрожающе тянется к моим резиновым щечкам. Я в порядке, я хочу есть, есть, есть…

Мне нужен кальций. Мне нужны серебро, витамин «А», кооперативно копченный язык крокодила, Чипполино в уксусе и мохнатый персик в минеральной воде. Набитые салатами блюда разбиваются глухо.

Я родился на суше. Я родился под белыми лампами в белом воздухе из растерявшегося тела, надрезанного кипяченым ножом. Тяжело достаются нам мамы. Чего она наелась для моих черных волос? Переспелое яблоко в густых червоточинах, собранное изнутри в щепотку, – демисезонный натюрморт-реализм в облупившейся оконной раме на голубой стене родильного дома. За гряз­ным стеклом – вопрошающее головоногое месиво из па­пы, его тещи и неба, засыпанного, деревьями, а рядом – объясняющие мамины губы: «маль-чик». Отчего же я мальчик? Они радуются удостоверенному авторству слипшихся пальчиках на ногах. Мальчик. В это надо доверить, как в голубую известку на стенах родильного дома. Встречайте… Далее »

Александр Кан. Кандидат

82f834fa-86b3-413f-b656-b42a25dfb6b8ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Младший научный сотрудник Ираклий Шестернин стоял на улице с метлой в руках и сметал палые листья в общую кучу. Он стоял в луже; соломенные пучки, перевязанные проволокой, лишь размазывали воду, оставляя на асфальте желтые мокрые листья. Его вой­лочные боты, какие обычно носят пенсионеры в сухую холодную пору, промокли, набухли от сырости.

Была поздняя осень, от буйного разноцветья лета и пастельной грусти сентября не осталось и следа: все растворилось в неподвижной серой сырости, и лишь листья все падали и падали – уже не день и не два,- раздевая почерневшие от частых дождей деревья, нарушая неуместными желтыми пятнами серый покой осеннего пейзажа.

Шестернин поднимал глаза к небу – там зарожда­лось движение падавших листьев, опускал их – дви­жение продолжалось на земле в скользящих метлах, в поворотах людских тел. Казалось, так длилось время: плавно, бесшумно, каждая текущая секунда обретала зримую плоть в новом упавшем листике, и вся эта палая листва, скопище умерших секунд и минут, попадала под ноги и метлы людям. И люди – инженеры, преподава­тели, лаборанты – нарядно, не по форме одетые, согнан­ные на уборку по неожиданному приказу, сметали ворох этого уже никому не нужного времени, собирали его по аккуратным кучкам, чтобы затем сжечь весь этот мусор.

– Шестернин, вы зачем сорите? – раздался началь­ственный голос, и только тогда Шестернин заметил неподалеку от себя своего микрошефа, глядевшего с нескрываемой тревогой. Да, он забылся и разбрасывал листья в разные стороны… А тот, уже не обращая на него внимания, вел метлу в каком-то странном танце, обни­мая за черенок. Лицо его было неподвижно и, как всегда, | угрюмо, но при всей своей угрюмой независимости казалось покорным и согласным на все. Шестери и н, украдкой поглядывая на микрошефа, опять невольно дивился этому человеку, с которым проводил большую часть времени, этому автомату, четко издававшему отры­вистые указания металлическим голосом, ни разу не улыбнувшемуся за время их совместной работы. Далее »

Ли Дин. Кочо – горькая трава

80201868-87fb-4e18-9ddc-8062cae1fa69Перед глазами появились мелкие светлые круги на многоцветном темном фоне. Сначала их было немного, всего несколько. Потом их число медленно, но неуклон­но росло до многих десятков, до сотен. Они, эти круги, наслаиваясь друг на друга, хаотично кружась, то уве­личивались, то уменьшались в размерах… Где-то в глу­бине сознания мелькнула мысль, что жизнь возвращает­ся и он встанет рано или поздно. Для продолжения де­ла!..

Он уже давно хорошо знал, как у него сознание ухо­дит, как оно снова приходит. Для него эти два процесса и по форме были прямо противоположны. Когда круги уменьшались перед глазами, превращаясь в мелкие точки с искристым блеском, он знал, что окончательно теряет сознание и эти точки, будто увлекая его за собой, исчезнут в какой-то бездонный мрак, скорее всего в смерть…

Теперь сознание возвращалось. Дышать было еще трудно, очень трудно. Он не пытался шевельнуться. Знал, что из этого ничего не выйдет. Знал, что это ниче­го ему не даст, не ускорит его возвращение в жизнь. Но он”теперь был уверен, что остался живым… В который уже раз…

Кочо давно считал себя везучим человеком. Долгие годы скитаний, полные лишений и страданий, дали ему такое убеждение. Он видел за свою жизнь много челове­ческих мук, которые кончались, как правило, самым простым способом избавления от них – смертью. Но каждый раз, даже после невообразимых агоний, жизнь возвращалась в него. Можно сказать, он в какой-то мере даже уверился в том, что бессмертен, что его смерть не берет. И это он считал тоже знамением: он появился на свет с большой миссией… Далее »

Михаил Пак. Ночь тоже солнце

Михаил Пак

Михаил Пак

Роман

За окном вагона покачивалась ночь, неприглядная, как вывешенная на веревку грязная рваная рубаха. Я лежал на верхней полке. Вата в матрасе сбилась в твердые комки. Это сколько же людей перебывало на этом матрасе и сколько еще перебудет, прежде чем выбросят его за ненадобностью? Лежишь точно на булыжной мостовой, никак не уснуть. В голову лезла всякая дребедень в виде обрывков давно позабытых воспоминаний. К примеру, вспомнилось мне, как несколько дней назад, прохаживаясь по городскому рынку, я встретил человека, сидящего на земле и поющего приблатненные песни. Мотив песенок был немудреный. Толстые прокуренные пальцы касались медных струн гитары и гортанный надсадный голос пел: “Пусть у него особняк и девчонка, а я счастлив, ночуя в саду под дождем.” И что этим хотел сказать уличный музыкант? О вечной борьбе добра со злом? Что иметь деньги хорошо, не иметь – плохо? Это и козе понятно. Зачем же об этом кричать на весь мир? Хорошо иметь особняк, кто спорит? Но спать под дождем – что хорошего? Хотел бы я взглянуть на проведшего ночь под дождем и как бы он при этом выглядел? Конечно, это песня, так сказать, образ, но все же…

Поезд наш скрипел, как старая, несмазанная бричка, а при подходе к станциям стонал и судорожно трясся. Дрожь возникала в головном вагоне, передавалась по цепочке на остальные вагоны, особенно доставалось последнему, где, собственно говоря, я и ехал. Здесь все ходило ходуном – пол, потолок, стены. Здесь больше всего было шуму, грязи и вони. Налет копоти и пыли лежал всюду: на стенах, окнах, лицах и одежде людей. Старая рухлядь, поезд, его давно бы надо отправить на переплавку, а он все еще на ходу, все еще живой, внутри его обшарпанного брюха передвигались люди, волоча за собой скарб, громко топали по проходу, выискивали места, бранились, запихивали чемоданы, тяжело сопели, хлопали крышками рундуков, шуршали газетами, доставали съестное, – копченое мясо, соленые огурцы, яйца, ржаной хлеб, заваривали чай, млели от еды, успокаивались, валились набок и потихоньку разговаривали о том, о сем: родственниках, соседях, повышениях цен, погоде, президенте, – правильно ли он ведет курс реформ, внутреннюю и внешнюю политику страны. Потом засыпали. А через час- другой поезд тормозил на следующей станции, и все повторялось заново. Одни люди выходили, другие входили. Так же топали по проходу, волоча чемоданы и сумки, впихивали их в рундуки, дышали часто и тяжело, сопели, кашляли, шуршали газетами. Далее »

Translate »