Письма переселенных корейцев …

56940c83-fefb-4601-970f-ae33c5d375fb

Ким П. Г. «Корейцы республики Узбекистана»:

«…Как же так случилось, что семьи оказались разобщенными? Дело в том, что постановлением Совета Народных Комиссаров СССР от 21 августа 1937 г. “О переселении корейцев в Узбекистан и Казахстан”, депортации подвергались только лица корейской национальности, и многие семьи столкнулись с непредвиденными обстоятельствами.

За семидесятилетнюю историю заселения и проживания корейцев на Дальнем Востоке проходил закономерный, естественный процесс сближения корейцев с русскими, а также представителями других национальностей. Заключались межнациональные браки, возникали семьи, в которых муж был корейцем, а жена или украинка, или русская и наоборот – муж русский, а жена кореянка. В соответствии с постановлением Совнаркома СССР от 21 августа 1937 г. такие семьи разделялись на две части. Переселялись муж или жена корейской национальности, а муж или жена европейской национальности оставались на постоянное место жительства на Дальнем Востоке. Но чаще всего супруги не хотели разлучаться и пытались следовать за своей “половиной”, но так как они не попадали в один эшелон, то оказывались в разных местах, а воссоединиться им потом не разрешали.

Самой трагичной и тяжелой в этих позорных действиях была судьба детей. Им разрешалось оставаться с матерью. И получалось, что если мать – русская, детям разрешалось оставаться на Дальнем Востоке, если же мать была кореянка, то дети переселялись в Узбекистан или Казахстан. Кто еще был способен на такой изощренный метод издевательства над целым народом?

Вот что писала о своих мытарствах переселенка Порохова В. М., проживавшая на станции Вревская (ныне Янгиюль), начальнику районного отдела НКВД Чиназского района:

“Моя семья состоит из двух человек – мужа и меня. Я полукореянка (мать русская, отец кореец). 27 сентября 1937 г. меня погрузили в вагон. В это время муж был на работе. Когда муж обратился вечером к председателю тройки с вопросом: “Как же так, моя жена русская, а ваш уполномоченный погрузил ее в вагон’/”, председатель тройки удивился и сказал, что жена может остаться и не уезжать. Муж сказал, что у нее паспорт взяли. Ответ был: “Пойдите и возьмите паспорт и оставайтесь”.

Когда мы обратились к нему же через несколько часов на вокзале, чтобы возвратили мой паспорт, он ответил: “Возвратить паспорт не могу, так как вагон укомплектован”. После долгих разговоров муж согласился ехать, сказав ему, что мы поедем сопровождать родителей жены, посмотрим Узбекистан и возвратимся на родину. Он посоветовал ехать и разъяснил так: “Здесь ничего особенного нет, вы вполне можете поехать куда вам захочется. Как прибудете на место, вам сразу же выдадут паспорта, а здесь забрали паспорта для сохранения как ваш основной документ”. Сижу здесь с 18 октября 1937 г. без паспорта. Не выдают. Теперь прошу Вашего разрешениявыехать мне в пределы Казахстана в гор. Петропавловск к мужу, так как я сейчас беременна и все время болею, влияют климатические условия, а работать не могу. Ресурсы для дальнейшего существования иссякли, продаю вещи. Сама я из крестьянской семьи. С 15 лет ушла на самостоятельную жизнь из-за бедности родителей” (ЦГА РУ. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 4. Л. 3-4.)

А вот другое письмо женщины-кореянки:

“В 1936 г. была командирована из г. Хабаровска (после курсов) в г. Свободный для укомплектования Амурской железной дороги в качестве бухгалтера. За время своей работы взысканий и замечаний не имела, работала как честный и счастливый советский гражданин. Корейским языком не владею, всю жизнь свою с 1918 г. вращалась среди русских. Мой муж Глущенко П. Я. выходец из семьи рабочего, украинец, комсомолец с 1930 года. 1-го июня 1937 г. окончил Воронежский техникум, после которого получил звание техника связи и был командирован на Дальний Восток в Управление Амурской железной дороги. Прошу разрешить мне поскорей выехать к мужу, так как мне одной здесь существовать очень трудно” (Там же. Л. 39-40).

Были случаи, когда мужей корейцев переселяли в Казахстан в города Петропавловск и Аральское море, а их жен русской национальности – в Чиназский район Ташкентского округа. И таких случаев не перечесть. Так, жена из города Лепси (КазССР) просит дать ей разрешение переехать в г. Ташкент к родным. Оказавшись одна с тремя малолетними детьми, пишет она, не в состоянии прокормить их (Там же. Л. 57).

В ряде заявлений сквозит мольба о помощи. Таково, например, заявление одной несовершеннолетней девушки, потерявшей родителей и оказавшейся без каких-либо документов, что в свою очередь явилось препятствием для устройства на работу Там же. Д. 2. Л. 360.

По воспоминаниям моих родителей, наш эшелон состоял из корейских семей, проживавших в Шкотовском районе Приморского края. После месяца пути нас всех высадили в городе Караганда. Переселенцев отправили на работу в угольные шахты, а ведь эшелон в основном состоял из сельских жителей. Мой отец, например, Ким Герон до переселения работал председателем сельского Совета в Шкотовском районе. Понятно, почему из переселенных корейцев шахтеры не получились. Для них работа на шахте была незнакомой, трудноосваиваемой профессией. Вполне объяснимо, что корейские шахтеры не могли заработать даже на пропитание своих семей.

В марте 1938 г. всех корейцев нашего эшелона загрузили на товарные поезда и привезли в Каратальский район Талды-Курганской области Казахской ССР. Недалеко от станции Уштоба (в 12 км от районного центра) обосновали колхоз им. III Интернационала. Год, пока шло строительство жилья, ютились в наспех построенных землянках. Сейчас трудно объяснить, почему произошла неурядица с жилищным строительством: преднамеренно или по незнанию. Все дома были построены из самана без фундамента на солончаковой почве. Через год, в начале Великой Отечественной войны, 90 процентов домов не выдержали и рухнули. Нужда и борьба за выживание снова загнали корейцев в землянки. В таких нечеловеческих условиях при отсутствии медицинской помощи, жили тысячи корейских семей. Умирали от болезней и недоедания прежде всего старики и дети.

В нашей семье было девять детей, трое из них умерли от кори в 1937-1939 гг., один – в годы войны от недоедания. Из девяти детей в живых осталось только пятеро. Наша семья по потере детей – не исключение. Такая потеря наблюдалась у большинства переселенцев. Резко континентальный климат – жаркое лето и холодная зима – не выдерживали не только старики и дети, но и люди с сердечными заболеваниями. В нашем колхозе, состоявшем из двухсот дворов, появились десятки обездоленных стариков и детей-сирот.

Во многих семьях родители не имели никаких сведений о своих детях, которые учились во Владивостоке в корейском педагогическом институте и корейском педагогическом техникуме, а также в других учебных заведениях Приморского и Хабаровского краев. Эшелоны формировались как по месту жительства, так и по месту нахождения корейцев в момент переселения. Поэтому родители и дети-студенты попадали в разные эшелоны, а значит, – прибывали в разные пункты назначения.

Вот что писал один из студентов: “В связи с переселением я приехал вместе с педучилищем в город Ташкент. Наше педучилище находилось в селе Краскино Посьетовского района Приморского края. Наш эшелон прибыл в г. Ташкент 9 октября 1937 г. Я прожил в Ташкенте два месяца вместе с училищем, но училище не открылось. Таким образом разбросали всех студентов. Я не нашел родных. Случайно приехал в Бухару. Работаю на шелкомотальной фабрике. Прошу Вас выдать паспорт. У меня отобрали паспорт в селе Краскино Посьетовского района” (ЦГА РУ. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 4. Л. 26.)

А вот другое письмо: “При переводе Корейского пединститута из Владивостока в г. Кзыл-Орду я, как студент, приехал вместе с институтом в Кзыл-Орду, оставив семью. Сейчас она приехала в Ташкент. Прошу Вашего разрешения переехать из г. Кзыл-Орда по месту жительства семьи. Семья состоит из 7 человек” (Там же. Л. 27.)

Трагически складывались судьбы нетрудоспособных престарелых родителей, оторванных от своих кормильцев. Поэтому очень много писем в правоохранительные органы с просьбой разрешить соединиться со стариками. Вот типичная история того периода:

“Мои родители в настоящее время находятся в гор. Гурлене Хорезмского округа по случаю переселения всех корейцев из пределов Дальневосточного края в соответствии с решением правительства, а я и мой брат Ким Иван Миронович приехали с 9 членами семьи в гор. Андижан, где работаем на хлопкозаводе № 3. Родители с места выезда попали в другой эшелон не по нашей вине, а по вине работников комиссии по переселению. Мои родители до приезда с Дальнего Востока состояли членами колхоза “Просвещенец” в селе Богатырка Ворошиловского района. А сейчас по месту нахождения не состоят в колхозе, так как родители старые, нетрудоспособные. Отцу – Ким Хен Наку исполнилось уже 73 года, а матери – Ким Марии 61 год. Одна сестра учится в школе. Они сейчас не в состоянии прожить самостоятельно в гор. Гурлене. Я был в Андижанском НКВД по вопросу переезда моих родителей в гор. Андижан. НКВД не возражал против переезда. Приехал 12 февраля сего года в гор. Гурлен и на второй день подал заявление местному НКВД с просьбой разрешить переезд моих стариков. Гурленский НКВД, затянув рассмотрение вопроса до 26 февраля, дал ответ, что нельзя их перевозить, потому что они еще могут состоять пленами в колхозе. Я говорил начальнику: “Не могут жить старики отдельно от нас”. Тогда начальник НКВД говорит, что я могу жаловаться в окружной Ново-Ургенчский НКВД. Был в Ново-Ургенче, где пробыл три дня. Без окончательного ответа окружного НКВД меня отправили обратно в Гурленский НКВД. Начальник окружного НКВД сказал, что будет вести переговоры с Гурленским НКВД. Конечно, я приехал обратно в Гурлен. На другой день был в НКВД. Опять, затянув несколько дней, он сказал, что будет телеграфировать в Ташкент в НКВД – в переселенческий пункт с просьбой разрешить удовлетворить мою просьбу. Уже прошло больше 10 дней, ответа нет. Я думаю, такое отношение является не человеческим и издевательским над человеком. Я еще раз повторяю, что старики нетрудоспособные и перевезти их нужно обязательно. Старики до моего приезда находились в очень тяжелом мате- риальном положении. Дальше жить самостоятельно они не могут. Никакого выхода нет. Убедительно прошу Вас дать ответ по запросу Гурленского НКВД относительно моего заявления.

Настоящим прошу Вас, дайте мне разрешение о выезде из Гурлена с моими родителями в гор. Андижан.

Прошу в моей просьбе не отказать” (ЦГА РУ. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 4. Л. 137-138.)

Отец, прибывший с эшелоном в г. Бухару, умоляет разрешить выехать к сыну з г. Кзыл-Орду. Сын, проживающий в Чиназском районе, просит разрешения переехать в Северный Казахстан к престарелым родителям. Из г. Гурлена Хорезмского округа престарелый отец, не имеющий средств к существованию, просит разрешения переехать к своим детям в Ташкент. Дочь, приехавшая в Среднечирчикский район из Казахстана, просит разрешения остаться у старой слепой матери, чтобы спасти ее от голодной смерти. И таких писем было сотни.

В большинстве случаев разъединенные члены семей не знали о месте нахождения друг друга, испытывали большие затруднения в процессе розыска, который был крайне омрачен из-за плохой постановки службы информации, и поэтому бесконечно страдали. Поскольку география расселения была обширна, то вполне закономерно, что поиск родных велся очень медленно и не всегда результативно. Но даже в тех случаях, когда близкие находили друг друга, соединиться они не могли из-за режима спецпереселенцев, ограничивавшего передвижение только в пределах одной республики и в определенные правоохранительными органами сроки.

Человеку, выезжавшему на свидание с родственниками в другой район, область, Управление НКВД выдавало специальные справки на выезд с указанием сроков пребывания в той или иной местности.

Вот одна из таких справок:

СПРАВКА

выдана переселенцу Ким Побон в том, что он, жена Ким Вера, дочь Ким Люда следуют к месту расселения своих родителей на ст. Вревская к отцу Лю Чен Ген, матери Ким Ен. Данная справка может служить документом на право жительства. Паспорт находится в областной милиции г, Ак- ч тюбинска. Справка должна быть сдана в органы НКВД по месту пребывания. Справка действительна по 28 ноября 1937 г. 20/Х-1937 г.1

Поднадзорность, строгий запретительный режим на передвижение ставили переселенцев в унизительное положение, практически возрождая времена крепостного права. Страшно становится, когда пытаешься представить себе состояние человека, написавшего такое письмо:

“Начальнику НКВД УзССР тов. АПРЕСЯНУ.

Копия Пред. ЦИК УзССР тов. АХУНБАБАЕВУ.

Прошу Вас дать мне разрешение о перемене местожительства. Я являюсь переселенцем, кореец из Дальневосточного края. Меня из Владивостока привезли в гор. Караганду. С приездом все время искал родителей. Наконец, я узнал, где живут мои родители. 27 апреля 1938 г. я приехал в гор. Ленинск, где проживают мои родители. Приехал самовольно, без всякого разрешения НКВД и вот теперь Ленинская гормилиция за самовольный приезд не прописывает паспорт, на основании постановления правительства и приказа НКВД. После чего обратился к начальнику милиции. Спросил: что мне делать? Он требует выехать обратно. Предлагает в течение 24 часов выехать.

Тов. Ахунбабаев, я не могу выехать обратно, так как у меня нет средств на проезд. Для того, чтобы уехать, мне нужно не менее 700 рублей.

Тов. Апресян и Ахунбабаев, прошу Вас дать мне разрешение прописаться в городе Ленинске” (ЦГА РУ. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 4. Л. 137-138.)

И еще одну группу составляют письма престарелых и больных людей, которым не подходили климатические условия Узбекистана. Наивно полагая, что произошла большая ошибка по отношению к ним, они в своих письмах ставили вопрос о немедленном их переселении в одну из областей РСФСР, где климатические условия приближены к дальневосточным. Конечно, их можно понять. Люди с сердечным заболеванием, особенно пожилого возраста, трудно переносили перемену мягкого приморского на резко континентальный климат Средней Азии.

Но эти просьбы, как и большинство тех, о которых говорилось выше, к сожалению, оставались без ответа.

Большие потери понести корейские переселенцы во время переезда к местам поселения, а также в первые месяцы жизни на новом месте. Причина тому – голод, плохие жилищные Условия.

При выезде с Дальнего Востока переселенцы были дезориентированы о сроках пребывания в пути. По словам представителей власти они должны находиться в пути неделю. Из этого расчета люди брали с собой продукты. Перед выездом на местах они сдали государству скот, зерно и фураж, находящиеся в закромах. Была осень, и весь выращенный урожай также оставался на месте, на корню. Переселенцам обещали адекватную компенсацию по месту вселения.

Но переезд занял не одну неделю, как предполагалось, а месяц и больше. Люди голодали. Эшелоны двигались неравномерно: то шли по несколько дней без остановки, то стояли сутками на разъездах. Царила страшная неразбериха. Кроме того, от одного из эшелонов по неизвестной причине на станции Чита отцепили два вагона с продуктами. Все это создавало дополнительные трудности.

После прибытия на места поселения переселенцы попали в еще более тяжелое положение. Центральное правительство свое обещание оперативно выдать переселенцам зерно и скот не выполнило, а у Узбекистана своих запасов было крайне мало, и обеспечить прибывших 75 тысяч человек он был не в состоянии. Дополнительная отгрузка продовольствия планом не была пре- дусмотрена, и ожидать его поступление вне плана было нереально.

Только с марта 1938 г. началась выдача переселенцам продовольственной ссуды, столь ничтожной по размеру, к тому же проходила она очень медленно.

Так, в мае 1938 г. корейские переселенцы из Фрунзенского сельсовета Калининского района писали в Москву председателю Совета Народных Комиссаров В. М. Молотову: “При переселении из Дальнего Востока колхозы “Крепость” и “Свободный пахарь” все ценности и посев оставили на Дальнем Востоке по акту оценочной комиссии Буденовскокго района. Двумя колхозами оставлены ценности всего за вычетом задолженности райисполкому и госбанку на сумму 287 336 руб.

“Тройка по переселению” корейцев Буденовского района Дальневосточного края обязалась перечислить по адресу нового местожительства причитающуюся нам сумму. По прибытие на новое место жительства два раза писали письма и два раза давали телеграмму, но до сего времени нет положительного результата и даже нет никакого ответа.

Таким образом, в настоящее время колхоз страдает из-за отсутствия средств, а также задолженности колхозникам. Колхоз по трудодням не получил ни единого рубля на трудодн 1937 года. Все деньги израсходованы. Люди продали вещи, привезенные из Дальнего Востока, и находятся в крайне безвыходном положении.

Просим дать ответ, как быть с этим положением, каким путем и когда можно получить средства” (ЦГА РУ. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 1. Л. 68.)

…Корейские переселенцы из Ходжейлийского района Каракалпакской АССР писали в ноябре 1937 г. в Москву Сталину:

“Мы прибыли в г. Ходжейли 22 октября 1937 г. …До сегодняшнего дня нас не обеспечили ни продуктами, ни топливом, ни тягловой силой, а также ни скотом, ни зерном, ни овощами, которые мы должны получить от государства в счет сданных нами в Заготзерно, Заготмясо, Заготовощ и др. учреждения в Дальневосточном крае перед выездом. Мы живемпока почти под открытым небом. Сейчас холодно… Мы не имеем запаса денег. Мы не имеем лошадей и не можем возить продукты из города. Мы уже несколько раз сознательно пожеланию проводили кампанию по сбору хлопка, оказываем помощь местным колхозам…

Для наших детей школы не открыты, и студентов-переселенцев не отпускают в свои учебные заведения, держат как заключенных. Политика правительства и партии для нас не должна быть такой” (ПА КК ОК. Ф. 12. Оп. 1. Д. 15. Л. 18.)

Наивные люди, они искренне верили, что “вождь всех времен и народов” придет к ним на помощь!»

Источник: https://koryo-saram.ru/p-g-kim-korejtsy-respubliki-uzbekistan-istoriya-i-sovremennost/

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »