Пока помним …

Вокзал во Владивостоке построен в 1893 году

Ким В. Н. (Ёнг Тхек)

Ким В. Н. (Ким Ёнг Тхек)

Поезд памяти-80

24 августа. 23.30. Отправление. Прощай, Дальний Восток!

Когда трогается поезд или отчаливает судно, взлетает самолет, словом, тебя уносит транспортное средство из одного места в другое, что-то меняется в нашей душе. Потому что это грубо, зримо, ощутимо. А ведь, в сущности, мы никогда не находимся в абсолютном покое: земля крутится вокруг солнца, при этом сама тоже вращаясь. Если все остановить, наверное, произойдет катастрофа. В движении обретешь бессмертие свое – эти строки какого-то поэта врезались в память на всю жизнь.

За окнами ночь, фонари, дальние огни. И лес в отблеске света из окон вагонов. Этот лес будет сопровождать нас  до самого Новосибирска, пока мы не свернем на Турксиб.

Интересно, а что чувствовали  переселенцы 37-го года, находясь в закупоренном вагоне без окон и закрытых дверях, когда вот также ночью трогался поезд. Только болтанка и стук колес подтверждали, что ты  в движении.  А  если не было бы шума и вибрации, как в космическом корабле, летящим по инерции в безвоздушном пространстве, то, как бы мы ощущали скорость движения, а, следовательно, и момент перемещения? Трудно сказать. Но мои герои из романа ждали отправки, потому что, хотя была глубокая ночь, но не могли заснуть, ибо разные мысли одолевали их. Вот как я описываю это ожидание и отправку:

 «Укладывались долго. Хоть вагон и не маленький, но ведь и народу хватает. Где спать, есть, умываться, сходить по нужде на горшок.  Да и каждой вещи найти свое место.

Еще до прибытия людей Ин Чоль прикинул, как разместиться в вагоне. И потому без всяких проволочек сразу стал распоряжаться, что и как. Потому что знал характер соплеменников,  которые, если не дай, Бог, он предложил бы обсудить план размещения,   тут же стали бы предлагать свои варианты и с пеной у рта доказывать свою правоту. С русскими как-то проще, они не очень придают значение мелочам, а вот корейцы именно в мелочах  стараются никому не уступать.  Коллективная жизнь  была бы невыносима, если  каждый  шаг надо согласовывать со всеми и вырабатывать общее решение.   Не потому ли люди охотно принимают чье-то лидерство, которое,  в конце концов, оборачивается диктаторством.

Всего в вагоне Ин Чоля  разместилось пять семей.  Председатель колхоза Гун Даль  с самоним, главбух Дог Ман , его жена и дочь с зятем, у которых восьмилетний сынишка Ан Ир.  Далее завклубом Дин Бон с семьей из шести человек, из них четверо – дети от шести до 14 лет. Охотник Уль Сик.   И, наконец, Ин Чоль с  Ок Дя и ее матерью. Будущая, так сказать, семья. Всего  17 человек, из коих девять мужского роду. 

Когда составлялся повагонный  список, то сначала хотели действовать по родственному принципу. Но это оказалось хлопотно и запутанно. Одни хотели так, другие  против членов своего же клана.  Всем угодить было трудно, и потому решили группировать  по месту жительства.   Так получалось  просто и без особых возражений. Нет, не случайно у корейцев существует поговорка, что ближайший сосед  дороже дальнего родственника.

Но в вагоне Ин Чоля  собрались семьи, которые не были соседями. Только Гун Даль и Ин Чоль были родственниками, остальных больше связывали  дружеские узы. За исключением, пожалуй, семьи главбуха. Ее попросил  включить в список Гун Даль, мотивировав тем, что ему надо часто советоваться со своим финансовым  заместителем. Позже Ин Чоль  понял, почему дядя  при всей своей неприязни к главбуху, хотел ехать с ним в одном вагоне. Чтобы  его главный оппонент был на виду. 

План размещения был таков: женщины занимали одну сторону вагона, мужчины – другую. Как в корейском зажиточном доме янбана, где существовали две половины. И входить на женскую половину имел право только глава семьи и его сыновья. Другим мужчинам вход туда был заказан. Такой обычай требовал и особой планировки дома. Ин Чоль слышал и читал об этом, но видеть такие дома не довелось. Скорее всего, переселившись на русский Дальний Восток, корейцы потихоньку свели  этот обычай на нет, который, как и любой обычай, есть просто условность.  Да и сами посудите,   как можно в 40-градусный мороз в одном исподнем прокрадываться через двор на половину жены? А пока будешь напяливать штаны, валенки, шубу, шапку и тому подобное, может и весь пыл  улечься. Это в Корее предрассудки и климат способствовали существованию этого обычая, породившего, кстати, немало анекдотов.  Но для российских корейцев это уже  была область преданий. Но Ин Чоль от Алексея знал, что в далеком Узбекистане  в жилом доме тоже существует мужская и женская половины, и это, как ни странно, вызывало  ощущение чего-то родственного.

Но вернемся к нашим делам, время-то идет и надо до темноты разместиться. Посередине вагона  – буржуйка, сделанная из металлической бочки. Сбоку вырезали дверцу, сверху вставили дымоходную трубу, которая выходила наружу прямо через крышу.  Отныне мужчинам предстояло по очереди дежурить у огня, как это было в доисторические времена, когда не в меру разгоревшийся или угасший  костер мог принести несчастье.  Ин Чоль составил график дежурств на неделю.  Себя он поставил  первым, полагая, что так было бы правильно. С другой стороны, ему не хотелось проспать отправление.

К вечеру казавшийся мрачным вагон преобразился: занавесы из разноцветного ситца, закрывающие спальные места, столики с посудой, веселый огонь в буржуйке, а главное, присутствие людей, их живое дыханье и детские голоса, придали внутренности вагона  жилой вид.

Еще было светло, когда сели ужинать. Все уместились  за четырьмя низенькими столиками. Сначала женщины хотели рассадить мужчин отдельно и по возрасту, но сами мужчины воспротивились этому.

– Дома не намучились, подавая старикам отдельно? – посмеиваясь,  спросил Гун Даль.  –  Все сядем за один стол.

Но все равно получилось так, что  мужчины устроились с одной стороны, а их половины с детьми  –  с другой.  Причем, женщины  к буржуйке, чтобы удобнее было вскочить, чтобы что-то подать, долить.  Постороннему  наблюдателю могло показаться, что это одна большая семья.

Большая семья, а корейские семье той поры были, как правило, многодетными,  это и большие хлопоты. Для мужчины заработать на рис насущный, а женщине  содержать в чистоте и порядке  кров, готовить еду, стирать, штопать. Да еще и обычаи, которые отягощают и без того нелегкую жизнь. Это то, о чем говорил Гун Даль, о мучениях отдельного обслуживания стариков. Ладно, один старик в доме, ну, два, а ведь бывает четыре и даже пять. И каждому надо подать отдельный столик с едой: три раза в день, двадцать один раз в неделю, в месяц  уже счет доходит до ста, а за год можно и не сосчитать, тем более, что арифметике женщины в ту пору не были обучены. Да и не только арифметике, грамоту знали единицы, так что книг разных не читали, даже,  если бы могли, то не до книг было бы.   Успевай только крутиться до дому. Такая жизнь может озлобить кого угодно, но не корейскую женщину, мудрость которой от жизни: с детства видела и помогала матери обихаживать дедушку и бабушку, потом сама стала  снохой, а придет время, когда  и ей, уже свекрови,  будут оказывать те же знаки внимания. Хотя нет, отдельно подавать столик с едой, скорее всего не будут, ибо уходит в прошлое этот обычай, как уходит все патриархальное. Но и за общим столом можно и нужно  как-то выделить главу семьи, стариков.   Их сажают на самое удобное место, подают еду отдельно и в лучшей посуде.       

За корейским обеденным столом не принято разговаривать, а если возникала необходимость что-то сказать, то говорили шепотом. Но то, что было естественным  в домашнем кругу, здесь, в необычной обстановке,  казалось тягостным.      

– Неужели, отправляясь в дальнюю дорогу, мы не отметим это чашечкой содю, – воскликнул завклубом. – У меня на этот случай припасена  бутылка водки.

– О, это хорошее предложение, – поддержал его Гун Даль.

И сразу стало весело за столом. Будто появился звук в немой кинокартине. Сначала, конечно, налили старому охотнику. Потом председателю, главбуху, завклубом.  А наливал, естественно, Ин Чоль, поскольку был самым молодым  среди мужчин.

– А  почему себя  забыл? – спросил охотник.  – Наливай, я разрешаю.

Ин Чоль, конечно же, знал, что молодому человеку не принято пить в кампании старших. А если и будет на то позволение, то  делать это надо,   отвернувшись.  Такое действие ему всегда казалось  нарочитым и немного ханжеским. Да и присутствие Ок Дя не позволяло ему  из-за чашки водки так вести себя. И он  просто покачал головой.

– Дедушка, у меня и без водки голова кружится. Да и ночью мне дежурить у печки.

– Делай, как знаешь, – добродушно усмехнулся охотник.

Самая простая   пища корейского простолюдина состоит из трех  компонентов. Это – бап (каша), гук (суп)  и  кимчи (маринованные овощи).  Как говорится, все остальное уже приложение. Бап в худшем случае может быть из чумизы, в лучшем из риса, но в любом случае он должен быть свежеприготовленным.  Гук,  может быть, с мясом или без, но обязательно с соевой приправой и только что с плиты. Ну и, конечно, кимчи, которые готовятся из капусты или  редьки, или из других овощей. С детства Ин Чоль помнит изречения, связанные с этими простыми блюдами. Когда пацаны испытывают кого-то, то говорят – ну-ка посмотрим, что ты ел, чумизу или рис? Или поговорку о том, что если в доме соя вкусна, то все блюда вкусны. Если женщина  не любит горячую еду, то у ее мужа  не  будет надлежащей  заботы и ласки.  Ну, а про кимчи и вовсе говорят, что по ним сразу можно судить о кулинарных способностях хозяйки. А поскольку  нарезанные овощи мешают руками, то на этот счет тоже есть образное выражение – «сон кыт мат». Что буквально означает «вкус кончиков пальцев». 

Но в этой первой трапезе перед дальней дорогой –  то ли в раннем ужине, то ли в позднем обеде – не было горячей бап, поскольку он был сварен еще вчера. А  супа и вовсе не было, его заменила простая горячая вода. Зато на столе были наряду с кимчи разные «хеми», то есть салаты из овощей. 

В путешествии всегда  хороши первые дни. Перемена мест и новизна ощущений  создает оживленное настроение.   Потом, конечно,  ощущение новизны пропадает, темы разговоров повторяются, и люди начинают приедаться друг другу. Не случайно,  охотники часто говорили, что  хуже нет, когда на зимнюю охоту ты отправился с непроверенным напарником, и  снежная буря заточила вас  на несколько недель в маленькой заимке. Так могут надоесть друг другу, что достаточно слова  или даже взгляда, чтобы схватиться за нож или топор.

Нам это не грозит, подумал Ин Чоль, и понял, откуда в нем эта уверенность. От старших товарищей, повидавших кое-что и потому умудренных жизнью. Они могут поведать кое о чем, рассудить, примирить. И с другой стороны, дети, перед которыми не каждый родитель захочет уронить себя сварливым поведением.  Но, кто знает, каково это – много дней трястись в замкнутом пространстве  без окон и с закрытыми дверями, без бани и привычных разносолов, а главное, без ежедневного труда, этого извечного спутника крестьянина, не дающего человека маяться  от безделья.

Поели, попили. Тело насытилось, но душа захотела песен.

– Дин Бон донму, спел бы нам пару куплетов тхарен, – попросил    Дог Ман.

Завклубом  не заставил себя упрашивать дважды. Взял бронзовую чашку  и начал на ней отбивать такт  палочкой для еды. И сразу запел хриплым голосом, который, казалось,  исходил  из  живота.

С чем сравнить корейский тхарен? Да ни с чем, поскольку он существует только у жителей  Страны утренней свежести. А разъяснить, что это такое, можно. В тхарене намешано всего  понемногу – сказка, легенда, быль, анекдот, частушка и выдается это стихотворно-музыкальное блюдо в песенно-танцевальном  варианте.  Но вагон был тесен и потому завклубом исполнял свой концерт сидя. Но его голова, плечи, все туловище  непрерывно покачивались в такт музыки.  Много раз он выступал на празднествах в  красивом корейском платье, сшитом специально для сцены и потому богато украшенном блестками и стеклярусом. А в руке была не бронзовая чашка, а двусторонний барабан с нарядной перевязью и специальные колотушки, чьи удары, как ритмы сердца,  оживляли  кровь и заставляли пускаться в пляс.  

Из  своего обширного репертуара завклубом выбрал именно тот тхарен, который наиболее   соответствовал  моменту.  Не так ли мы делаем, когда вдруг начинаем напевать песню, и она всегда созвучна настроению.  А рассказывалось в этом тхарене о молодом человеке, который решил тронуться в путь из дома за своей судьбой. Много  разных испытаний встретится на пути юноши, но он находчиво, а главное, весело выдержит их. И что же в конце? Да как во всех сказках – свадьба с любимой, счастливая обеспеченная жизнь.

Стали укладываться спать.  Открыли двери вагона, они разъезжались и сходились ну точно,  как в корейских домах. Все сбегали, куда надо. А  Ин Чоль прошелся вдоль состава. Каждый вагон жил своей жизнью, и по голосам, смеху  можно было предполагать, что там происходит. В каком-то вагоне тоже пели, голоса были женские, мотив и слова были знакомы, так что  Ин Чоль стал невольно подпевать.  И здесь песня была под стать моменту – про реку Туманг, по которой лодочник увез любимого, и кто его знает, когда он вернется.

Пройдет совсем немного времени – час, два, три, и  поезд даст прощальный гудок. И все люди, находящиеся в утробах  вагонов, начнут перемещаться в пространстве и времени. То, что вчера казалось  важным и бесценным, завтра потеряет ценность. Многое придется начинать сначала – строить дом, пахать  поле, выращивать скот. Но все это дело наживное, как быть-то с душой, которая болит от несправедливости. Как же так, наши отцы воевали за Советскую власть, не жалея крови, а им выразили такое недоверие? Да, конечно, обстановка  на границе напряженная, в Китае бушует война, и японцы чаще  посматривают на Дальний Восток. Но неужели корейский вопрос нельзя было решить по-другому, без  этого унизительное   выселения?

Ин Чоль видел, что многие его соплеменники не задумываются над истинными причинами переселения –  приказали сверху, значит, так надо. Но ужаснулись все, потому что в одночасье изменилась жизнь. Для кого-то  переселение стало трагедией, а для кого-то неожиданным везением. Для Ин Чоля оно может тоже станет выигрышным билетом: в техникуме у однокурсника  Говорова Антона арестовали отца, а потом и сам Антон исчез и ходили слухи, что его тоже забрали «красные фуражки». Так может случиться и с ним, Ин Чолем.  Ведь не секрет, что все эти месяцы он ждал, когда за ним придут. А теперь, может, забудут? Но, что бы ни случилось, в одном он уверен – в своей преданности Советской Родине. И потому ему нечего бояться и  нечего скрываться.

Он подошел к своему вагону. Дверь была приоткрыта, и выбивающийся слабый свет освещал одинокую женскую фигуру.

– Ок Дя? – Ин Чоль, сразу решивший, что это она,  был удивлен и обрадован.  – Ты почему здесь стоишь?

– Тебя жду, – ответила она. –  Все вернулись, а тебя нет и нет. Испугалась, может, случилось что…

– Ну что может случиться со мной? – засмеялся Ин Чоль. – Но спасибо за тревогу.

Он обнял девушку и поцеловал в мягкие податливые губы. И сразу захотел ее. Она это почувствовала и стала вырываться из его объятий.

– Что ты, что ты! Только вчера ведь три раза душил меня.

– Но то вчера, – разжал  руки Ин Чоль. – С ума сойти, сколько дней нам придется спать врозь!

– Чем больше терпишь, тем больше  выпьешь, – засмеялась Ок Дя. – Идем в вагон, а то я замерзла.

Все уже легли спать. Пустой вагон  уже не казался тесным, хоть танцуй казачка.  Кстати, в каком-то фильме был такой эпизод – теплушка, гармошка и лихие танцоры-солдаты.  Казалось, в любого русского ткни пальцем, и он лихо тебе спляшет. Ан нет, сие  не каждому дано, как и любое искусство, оно требует навыков. Но в принципе научиться может каждый. Не то, что пение. Телодвижение под музыку, что есть на самом деле танец, может быть с различными импровизациями. А песня сжато музыкой, текстом и голосом, и это триединство еще требует музыкального слуха. Не случайно у русских есть поговорка насчет тех, кто плохо поет,  тому медведь, мол,  на ухо наступил. А вот у корейцев таких обидных сравнений про «слухачей» нет, может потому, что и не умеющие петь    встречаются редко. Взять мадабая или мадаме, или отца с матерью. Про заведующего клубом и говорить нечего. Даже главбух, на что человек наисерьезнейший, а голос наилирический.  На свадьбе своей сестренки крепко выпил и решил спеть. Так потом все говорили, на хрена он пошел в бухгалтерию, ему бы в большом театре арии исполнять. Но Ин Чоль ни разу не видел, чтобы  Дог Ман донгму пел на трезвую голову, его даже трудно было представить просто напевающим что-то.

Конечно, любая песня  приходит на ум  под настроение, потому как написаны они на разные случаи жизни. Вот  сидит сейчас Ин Чоль с любимой девушкой у «буржуйки», можно сказать, в пустом вагоне, который скоро тронется и увезет их в неведомую даль. Но, что бы ни случилось,  ничего не страшно, главное, она рядом, ее можно взять за руку, обнять, вместе спеть. А уж у Ок Дя голос самый мелодичный и нежный в мире.

– О чем задумался, юноша? – она дотронулась его руки. – Когда ты так уходишь в себя, мне всегда хочется исчезнуть. И ты даже не заметил бы этого.

– Почему? Обязательно заметил бы. Но искать не стал бы. Раз захотела исчезнуть, значит, так тому и быть, – поджал Ин Чоль губы, чтобы улыбка не размыла его нарочитую суровость.

– Ах, вот вы какой! Так и не будете искать?

– Нет. Вот если бы похитили, тогда другое дело. Хотя девушек часто похищают по их согласию. И тогда у покинутого парня возникает вопрос, надо ли искать ее?

– И как бы ты решил этот вопрос? Стал бы искать.

– Да, только для того, чтобы взглянуть ей в глаза и сказать…

Ин Чоль замолчал и начал поправлять горящие угольки. Она не выдержала и спросила:

– Что сказать?

– Сказать спасибо, что не предупредила, не объявила, что уходит к другому…

Во взгляде Ок Дя то ли недоумение, то ли  растерянность, то ли жгучий интерес.

– Разве за это спасибо говорят?  Скорее, ревнивый кавказец разыщет и зарэжэт, – она сжатым кулачком прочертила черту перед собой. – Если только оставленный жених не хлюпик-интеллигент…

– Да, я хочу причислять себя к интеллигентам. И потому  рассуждаю так, она разлюбила, но ей так мучительно сказать об этом, что решила бежать без объяснений. Разве это не заслуживает благодарности? И потом мне жаль ее, не понять, не поверить, что только я могу дать ей счастье.

– Ох, какая самонадеянность, Чоль. Я запомню твои слова на всю жизнь. И только…

В этот момент вагон дернулся от удара, и под полом прокатился металлический лязг.

– Ой, что это? – испуганно вскрикнула  Октя, хватаясь за мужскую руку.

– Это похищение, – засмеялся  Ин Чоль. – Я похищаю тебя с Дальнего Востока в неведомый край. Мы трогаемся!

Раздался гудок паровоза,  вагон снова дернулся, но уже не так резко, а потом медленно покатил и только учащающийся стук колес  скороговоркой извещал о том, что состав тронулся и набирает ход. 

– Кажется, мы едем? – раздался голос Гун Даля. Занавес откинулся,  и показалось лицо мадабая. – Ин Чоля, давно тронулись?

– Только что, товарищ председатель. Время  двадцать  один час три минуты.

– Счастливое число, – это подал голов завклубом. – Очко.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, – оказывается и главбух проснулся. – Намучаемся еще в дороге, обсираясь кровавым поносом.  

– Не пугайте людей, товарищ Дог Ман, – добродушно заметил Гун Даль. – А то мы все такие пуганные.  Вон женщины уже зареветь готовы.

 – Женщинам тоже уже бояться нечего, – подала голос жена завклубом. – Главное, чтобы мужчины не обделались со страху. Засранные штаны стирать негде, разве что выбросить.

Судя по смеху,  проснулся весь вагон.

– Я-я-я, хорошо бы чего-нибудь пожевать, – возмечтал завклубом. – Манура (жена), разогрела бы что-нибудь…

– Ой-гу, дюнгсиги  (буквально «срединная трапеза», то есть полночный ужин) захотелось, – приняла игру супруга завклубом. – Вы же не дома находитесь.

– Дома не дома, но жена обязана накормить голодного мужа! А если я умру от истощения?  

– Что вы такого делали, что истощилися? Землю пахали, урожай собирали?

– Ну как же, пел, шутил, всех развлекал. Это тоже нелегкое занятие.

-Да? Впрочем, правильные слова. Что поделаешь, надо накормить. Но…

Тут жена завклубом замолчала, и весь вагон замер в ожидании следующих ее слов. 

– Мы же находимся не  дома, так что я могу перепутать и вместо своей провизии разогреть чужую.

– Стоит ли об этом беспокоиться. Чужая еда всегда слаще.

Последние слова своей двусмысленностью вызвали смех, что явно свидетельствово –  в словесной перепалке победил завклубом. Это признала и его супруга, проворчав:

– Разве моего государя переговоришь. Придется встать и приготовить ему что-нибудь.

Все с интересом ждали дальнейшего действия, но ничего не произошло, занавес на женской половине даже не думал всколыхнуться, чтобы выпустить женщину, собравшейся в полночь услаждать  чрево мужа.

– В чем дело, манура? – повысил голос завклубом. – Я же умираю от голода…

Ответ  не заставил себя ждать:

– Ебо, неужели вы действительно думаете, что я сейчас покину это мягкое ложе, чтобы насытить ваш живот?

Теперь уже смех был на ее стороне.

Так, возможно, шутили  наши отцы, отправляясь в далекий путь с Дальнего Востока в республики Средней Азии. И мало кто знал, что там, на южной окраине необъятной страны, живет народ, для которого шутливые словесные  перепалки тоже являются народным искусством и называется оно –  «аския». Если бы знали, то от сердца, возможно,  отлегли бы тревога и опасение, как их встретят, потому что народы, у которых  шутки и смех ценятся больше золота, всегда родственны».

(Продолжение следует).

  1. Ссылки:
    1. Пока помним … Путевой очерк с отрывками из нового романа «Спецпереселение».
    2. Пока помним/2
    3. Пока помним/3
    4. Пока помним/4
    5. Пока помним/5
    6. Пока помним/6
Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »