Пока помним ….

Ким В. Н. (Ёнг Тхек)

Ким В. Н. (Ким Ёнг Тхек)

Поезд памяти-80

Путевой очерк  с отрывками из нового романа «Спецпереселение». Продолжение.

23 июля. Здравствуй, Владивосток! Станция Раздольное и ощущение «дежавю».

Несколько часов лета,  и мы в аэропорту Владивостока. Здесь  все свершалось быстро – и погранконтроль, и таможенный осмотр. Ни у кого ничего не конфисковали.  И уже на привокзальной площади мы развернули свой плакат, и сделали первую фотосессию.

Согласно списку расселись по автобусам. И тут же появился гид. В нашем салоне им оказалась  женщина среднего возраста, которая сразу навела тишину, представилась и начала излагать программу поездки. При этом уснащала свою речь шуточками, заставляла хором повторять «да» или «нет», словом, очень быстро установила тот самый нужный контакт, который бывает между  детсадовцами и воспитательницей. То есть, гид говорит, все выполняют. Забегая вперед, скажу, что  за  полторы суток, что она нас сопровождала, мы услышали  от нее не только  экскурсионные лекции, но и рассказы о Путине и Пушкине, о перестройке, насильственном переселении корейцев в 1937 году и многое другое. Не всегда, с моей точки зрения, была объективна, но видит, Бог,  она старалась, чтобы ее высказывания были по вкусу южнокорейцев, воспитанных на антикоммунистической риторике.

Для начала нас повезли на станцию Раздольное.  Именно с этой станции от Трансиба, ведущей прямиком во Владивосток, ответвляется линия  в сторону КНДР. И вот, созерцая железную дорогу, пересекающую раздольную ширь полей и лесов, небольшое здание вокзала,  я вдруг ощутил  явление, которое мы называем французским    словом  «дежавю» (ощущение того, что это уже было в твоей жизни). Да, это действительно было в моей жизни: двенадцатилетним мальчиком я проезжал мимо этой станции на поезде «Пхеньян – Москва» в далеком 1958 году.

Чтобы понять, как я оказался в столице КНДР, надо  отодвинуться еще лет на десять с лишним лет назад, оказаться в послевоенных годах, когда четыре сотни советских корейцев были посланы  на освобожденный север Корейского полуострова, чтобы помочь в строительстве первого в Юго-Восточной Азии социалистического государства. Я уже писал об этом в  своей автобиографической повести «Там, где плачет жаворонок». Вот отрывок из нее:

«Как при любом отборе для  кандидатов на отправку в Корею существовали определенные критерии. Это – наличие высшего или средне-специального образования, отсутствие судимости, положительная  служебная или комсомольско-партийная характеристика,  знание двух языков и добровольное желание. Насчет последнего качества я мог и не говорить. Потому что каждый кандидат был полон энтузиазма и воодушевления.

Первый набор был произведен осенью 45-го,  и почти весь его состав был использован в качестве  переводчиков. 

Точная цифра всех советских корейцев, отправленных в Корею строить первое в Юго-Восточной Азии социалистическое  государство, мне неизвестна. В книге «Рассказ о том, как советские корейцы строили КНДР»  (автор Тян Хак Пон)  описываются биографии 80 посланцев, но их было гораздо больше, что-то около четырехсот человек. Так что в книгу не попали многие, в том числе и мой  старший брат, который был  одним из самых молодых участников этой миссии. Для меня важно упомянуть брата потому, что направление его в Корею коренным образом отразилось на судьбе нашей семьи.

Думаю, освобождение Кореи от колониального ига не оставила равнодушным ни одного корейца в мире. Советские корейцы – не исключение. Я уже говорил, с каким энтузиазмом  поехали  на родину предков  добровольцы строить социализм. А вскоре за ними отправились их жены с детьми.

Загорелся желанием поехать в родные края и мой отец. Ему тогда уже было за 50, матери – 46,  на руках  четверо детей,  младшему из которых, то есть мне, всего несколько месяцев от роду. Что двигало им – уму непостижимо. Ну, на что мог рассчитывать в разоренной стране   пожилой человек, по тем меркам уже старик,  без стоящей профессии, не говоря уже о состоянии и  образовании? Мать потом всю жизнь твердила, что этот шаг отца был  самым неразумным. «А какие его поступки были просто неразумными?», – поинтересовался я как-то.  В колхоз не хотел вступать. А когда все-таки заставили, пристроился на пасеке. Вроде в коллективе, но сам по себе. Опять же, обрадовался переселению, когда все печалились. В Узбекистане стал парикмахером – снова сам себе хозяин.  И я понял,  неразумность отца заключалась в желании жить своим умом, и не  зависеть от желания большинства.

Что ж, это, наверное, не такая уж плохая черта. С годами я все лучше понимаю его, и все больше благодарю  за тот «самый неразумный шаг», который дал мне возможность в детстве подышать воздухом отчизны.  Хотя  сам отец всего через два года после переезда в свою родную провинцию Северный Хамгек умер, и наша семья, естественно, оказалась в бедственном положении. Помощь пришла со стороны старшего брата, который забрал нас к себе. Так я, обреченный тем же «самым неразумным шагом» отца, стать гражданином КНДР, оказался в числе привилегированных советских корейцев в Корее». 

Именно эта привилегированность, а она, естественно, вытекала из того, что все посланцы Советского Союза занимали высокие должности, послужила причиной того, что  Ким Ир Сен решил избавиться от них. Изгнание из властных структур,  репрессиями и даже   физическими расправами. Так что через двадцать лет после переселения,  эту дорогу повторила элита коре сарам, снова ставшая жертвой уже другого, маленького, но не менее   жестокого диктатора.

Но в том памятном 1958 году, когда наша семья катила в Москву, куда брата Илью Наумовича отправили работать в посольстве КНДР, ни он, ни мать не вспоминали  о том горестном   переселении.  А сам я был в счастливом неведении, и только в 80-х годах, когда  стал работать в межреспубликанской газете на корейском языке, как-то спросил у матери: «А как вы восприняли весть о переселении?».

Прежде чем она ответит, я должен вставить вот какую деталь. За год до переселения мой старший брат Павел Наумович, 16-летним выпускником школы, поехал в Ташкент поступать в институт.  Естественно он писал письма, где описывал тамошнюю жизнь, так что ветер странствий уже сквозил в нашем доме. И тут весть о переселении. Вот как об этом рассказывала моя мать:

– Однажды Пася абоди (отец Паши, значит) прибежал домой весь взволнованный и кричит  – едем! Куда едем? Как? Не знаю куда, но едем. Отсюда уезжаем. А потом добавил  – хорошо бы в Среднюю Азию, к сыну».

Так оно и случилось. И мой  брат Павел  выехал навстречу эшелонам на станцию Арысь, где встретил нашу семью, привез ее на  Куйлюк, где купили дом.  Спустя десять лет мы снова через Трансиб оказались в  Корее, а еще через десять – обратно вернулись  в СССР.  Любое расстояние не кажется большим, если ты  прокатился по ней туда и обратно несколько раз.

После станции Раздольное поехали в город Уссурийск. И первым делом подъехали к дому  Чхве Дже Хена – личности легендарной  среди коре сарам. Будучи сиротой, он был усыновлен русской семьей, получил образование. Сумел стать богатым человеком, его  избрали  волостным старшиной, чего, ни до, ни  после, не достиг ни один кореец.  Участвовал при коронации Николая второго. Почти все свое состояние он потратил на  подготовку отрядов «ыйбен», вооружение, амуницию и заброску их в Корею для    партизанской борьбы против японских колонизаторов. Именно он и его соратники  подготовили  Ан Джун Гына для свершения террористического акта – убийства   Ито Хиробумы (бывший генеральный резидент Кореи, член Тайного Совета Японии – авт. прим.). Напомним, как это происходило:

 «26 октября 1909 года в Харбине состоялась встреча между Ито Хиробуми ) с российским министром финансов В. Н. Коковцовым. Обсуждался вопрос о полной аннексии Кореи Японией. После того, как Коковцов зашёл в вагон, Ито тепло поприветствовал его и высказал уверенность, что между Японией и Россией всегда будут мир и дружба. Коковцов предложил ему сойти на платформу, где выстроился почётный караул. Когда они совершали обход караула, Ито Хиробуми был застрелен корейским националистом Ан Джун Гыном. Террорист  проявил удивительное самообладание. Выстрелив два раза в Ито Хиробуми, он круто повернул влево и подряд несколькими выстрелами ранил японского консула Каваками, начальника службы движения Южно- Маньчжурской железной дороги Танаку и секретаря министерства Императорского Двора Мори.

Он переводил пистолет с одного японца на другого, минуя русских сановников и явно не желая, чтобы его пули случайно задели кого-либо из них. Рука его при этом оставалась абсолютно твердой. Газета «Харбинский вестник» указывала, что «малейшее дрожание руки, колебание дула револьвера могли иметь роковой исход для статс-секретаря Коковцова», однако этого не произошло во многом благодаря самообладанию самого Ан Джун Гына.

Определенную роль в том, что никто из русских не пострадал, сыграли и особые разрывные пули, специально приготовленные корейскими патриотами для совершения этой акции. Прокурор Пограничного окружного суда К. К. Миллер, руководивший следствием по этому делу, в своем отчете сделал вывод о том, что все выпущенные Ан Чун Гыном пули «благодаря сделанным на них нарезкам, обратившим их в разрывные, остались в теле пострадавших; в противном же случае, то есть если бы эти пули не были разрывными, то они, ввиду близости расстояния, на котором производились выстрелы, произвели бы, без сомнения, сквозные поражения, а, следовательно, те из них, которые были направлены в князя Ито, несомненно, попали бы, пройдя навылет, в шедшего рядом с князем статс-секретаря Коковцова».

Вот такая была великолепная подготовка в личном и техническом отношении. В Японии Ан Джун Гын однозначно считается террористом и убийцей, в Корее же, наоборот, героем. Ему посвящены книги, памятники и музеи.

На снимке: мемориальная табличка на доме, в котором жил легендарный Чхве Дже Хен.

Уссурийск. Город, вокруг которого было немало корейских деревень.  И потому с ним связаны многие воспоминаний  коре сарам старшего поколения.  Сегодня здесь проживают порядка 200 тысяч жителей, из них немало корейцев.  Существует культурный центр, его активисты  организовали теплый прием  участникам Поезда памяти.  И во время обмена торжественными речами мне довелось узнать историю строительства здания центра, где помимо кабинетов, актового зала, располагается музей.

После торжественной части был небольшой концерт, организованный силами художественной самодеятельности культурного центра. Корейские песни, танцы с веерами и барабанами, а я, в который раз во время таких выступлений коре сарам  перед соплеменниками из Кореи, думал, что надо показывать не только, что мы возродили или сохранили, а то, что приобрели, научились вдали от родины предков. Что до южан знакомые песни в исполнении на ломаном корейском языке,  а вот русские песни, такие, как романсы, заставили бы и ахнуть, и замереть от восторга.

Моего тезку поэта в Уссурийске ждала приятная встреча с сестрой. И когда он встретился с ней, обнялся, все были рады не меньше него, улыбались и поздравляли. Умение разделить радость также важно, как и разделить горе.

И  меня в культурном центре Уссурийска тоже ожидал приятный сюрприз. Мою книгу  «Ушедшие вдаль» на корейский язык  перевела госпожа Че Сон Ха, но я с ней никогда не встречался, знал только, что она живет в Санкт-Петербурге, где ее муж  работал генеральным консулом. Но,  оказывается, теперь господин И Сок Пе  переведен  во Владивосток на такую же должность. Об этом сказали, когда представляли его перед выступлением. А после торжественного собрания я подошел к нему и представился. Он на минуту замешкался, а потом на хорошем русском языке сказал: «Если бы  знал, что встречу вас, то обязательно приехал бы с женой».  Жаль, конечно, но жизнь, сами видите, штука удивительная, так  что пути автора и переводчика, наверное,   еще пересекутся.   Я просил  передать ей нижайший поклон. Сейчас, когда  пишу эти строки, вдруг решил послать господину  И Сок Пе   фотографию, на котором мы запечатлены вдвоем.

На снимке: с генеральным консулом Республики Корея во Владивостоке господином И Сок Пе.

Мы ехали во Владивосток  и вокруг нас  на десятки километров расстилались поля, поросшие бурьянов. Ни строений, ни людей, ни животных. А ведь сто лет назад здесь жили тысячи  переселенцев из Кореи, в том числе и мои родители.  Нелегко им пришлось на чужбине. И мерзли,  и недоедали. Батрачили и учились хозяйствовать.  Строили дома и, непременно, школы. Ибо понимали, что кореец-переселенец без образования  будет всегда презрен и ничтожен.  С радостью восприняли революцию, массово пошли воевать за Советскую власть.  Без особого энтузиазма организовывали колхозы, тогда многие ушли в Китай, но к работе относились, как   всегда, добросовестно. И потому жили относительно хорошо. Пока не пришла весть о переселении. Как же они ее восприняли?  И тут мне хочется предложить главу из книги «Спецпереселение»:

«Тишина, готовая взорваться криками. Сколько раз  бывало такое противостояние: председатель колхоза  и рядовые участники  собрания. Те, кто составляет пресловутое большинство, принимающее окончательное решение в свою пользу.   Вроде есть еще члены правления  колхоза, но они как бы за спиной председателя и, неизвестно, куда каждый из них шагнет в той или иной ситуации. Не секрет, что в этой когорте не один мечтает сесть на председательское место.

Крикун  Коля, так его прозвали за маниакальную страсть выступать на собраниях. Он  всегда, как признавался сам,   против начальства. Этой страсти он верен и сегодня: сидит в первых рядах, и лицо его заведомо выражает оппозицию в виде скептической улыбки. Говорите, говорите, все равно любое ваше  выступление будет  встречено в штыки, потому что для  Крикуна Коли не имеет значения здравый смысл, ему важно возразить и этим выразить себя и как можно громко.

Спокойно лицо бухгалтера Кан Дог Мана, но это спокойствие кажущееся: вот уже много лет между ним и нынешним председателем  идет соперничество и тот, кто против председателя Гун Даля, как правило, на стороне Дог Мана. За плечами бухгалтера  финансовый техникум, знание учета, отчета, дебита и кредита, всего того, что некоторые корейцы-руководители иногда со знанием, а может большей частью и по незнанию, пренебрежительно называют бугари-мугари. Где, когда не сошлись эти два неглупых мужика, никто не знает, но то, что они вряд ли сойдутся, об этом знает весь колхоз. Умен и честолюбив Дог Ман, интеллигентность так и прет из него, но нет в нем той широты натуры, что притягивает людей к Гун Далю. Мог председатель, конечно, и накричать на человека, обругать последним словом, но он же первым придет на помощь, когда увидит, что человеку плохо. 

За столом президиума сидит  бригадир Сан Ир, старый товарищ Гун Даля. Вместе когда-то и в шахту ездили работать, вместе ушли в партизанский отряд и лихо сражались за Советскую власть в Приморье. Но несколько лет назад товарищ бухгалтер сумел уговорить Сан Ира выдвинуть свою кандидатуру в председатели колхоза. Хорошо тогда говорил товарищ Дог Ман, что, дескать, негоже из года в год выбирать на должность руководителя одного и того же человека, что партия учит выдвигать новые кадры. Что человек, за которого он болеет по всем данным не хуже нынешнего председателя. Красноречие не помогло, народ не поддержал Сан Ира, и тот свое поражение воспринял  так чувствительно, что даже уехал из колхоза. Лишь через полгода Гун Даль узнал, где обрел пристанище бывший бригадир,  сам поехал к нему и уговорил вернуться. Вернуться то вернулся, а вот былой дружбы между ними уже не было. С тех пор Сан Ир с каменным лицом встречает каждый раз выступление председателя. По форме нейтралитет, а по существу – оппозиция. 

Сегодня у Гун Даля такой вид, что  действительно не вызывает особого восхищения даже у ярых сторонников: волосы давно не стрижены, шея обмотана полотенцем, еле стоит на больных ногах. И как он только дошел до клуба. Словом, больной вид, да и только. И поэтому Ин Чоль с тревогой следил за дядей, готовый в любой момент прийти на помощь. Как, в какой форме, он и сам не знал, но готов был за него схватиться с любым. Не потому, что это был самый близкий для него родственник: просто за двадцать с лишним лет своей сознательной жизни он не встречал еще человека более справедливого и принципиального. Это не значило, что Гун Даль всегда слепо исполнял приказы, здравый смысл никогда не изменял ему. Но то, что касалось трудовой дисциплины, колхозного добра и чувства ответственности, эти качества уж точно преобладали в нем над личными моментами. Вот и сейчас председатель стоял перед своими сельчанами, чтобы объявить волю партии и правительства о выселении их всех с этих мест. И хочешь, не хочешь, как гонец, принесший недобрую весть, будет виновником постигшей всех беды.

Неожиданно тихо, непохожим на себя голосом, Гун Даль сказал:

– Товарищи сельчане, у меня болит горло, и я не могу говорить громко. Поэтому пощадите меня и слушайте тихо. Очень важная у меня для вас новость… – Тут он замолчал, устремив взгляд  поверх голов.  Потом посмотрел на застывшие в ожидании лица, нахмурился и сурово произнес:  – Нас будут переселять, – и, не давая  опомниться залу, предупреждающе поднял руку. – Тихо, товарищи. По этому поводу принято  постановление, подписанное самыми высшими руководителями партии и правительства. Поэтому очень прошу, никому не выступать против,  а просто принять к сведению  данное решение, без споров и криков.

В зале – ошеломленная тишина, на лицах – непонимание, удивление, неверие. И вдруг чей-то голос тихо спросил:

– И куда же нас переселяют, председатель?

И тут Гун Даль неожиданно улыбнулся:

– Вопрос по существу. Я вам не могу назвать точный адрес, потому что сам не знаю. Знаю только, что это Средняя Азия, Казахстан, Узбекистан и другие  республики. Там живут люди, очень похожие на нас внешне и говорят на языке, где  есть слова, одинаковые как у нас. Например, су – вода,  маданг – двор, площадь и другие…

– Это сын вам об этом написал? – перебил председателя чей-то женский голос.

– Да. До того, как случилось несчастье, – сказал Гун Даль, и в зале повисла тишина. Все знали, что сын председателя в далеком 22-м записался добровольцем на Туркестанский фронт, а через три года пришло письмо от командования кавалерийского полка, что красноармеец Цой Ин Даль  пропал без вести и что делается все, чтобы найти героя. И вот весной пришло известие, что сын отыскался в далеком горном кишлаке, где он жил все это время, лишенный памяти от ранения в голову.  – В следующем году  собирался приехать, и надо же… Мы сами со старухой поедем…

– Вам-то хорошо, у вас там сын, а мы как?

– Мы? Ты, жена  Ман Гира, помнишь, как перебирались в Россию?

– Конечно. Мне тогда восемь лет было…

– Страшно было?

– Очень. Сорок лет прошло, а до сих пор снится эта бесконечная дорога и глухой лес.

– Страшно было, потому что каждая семья переселялась в отдельности. А нам чего бояться? Мы все будем вместе, всегда поможем друг другу. Главное, все очень хорошо организовать.

Откуда у дяди, скорее всего, даже не знающего слова «риторика»,  это умение наладить контакт с аудиторией и простыми, порой, просто скупыми словами держать в повиновении зал. Ин Чоль  как-то спросил его об этом:

– Надо сделать так, – ответил он, – чтобы люди тебе верили?

– А как сделать, чтобы люди мне верили?

– А это очень просто. Ты должен жить ради них, бороться за их лучшую жизнь,  помогать,  не задумываясь. И знаешь, кто этому меня научил? Твой отец. Когда мы по дороге в Россию попали в беду, он, рискуя жизнью, пришел на помощь. Если бы тогда он сказал  мне –  сделай то-то или это, я бы сделал не задумываясь. Такая у меня была вера в него.

Ин Чоль невольно  вспомнил тот разговор, видя, как люди с верой и надеждой смотрят на своего вожака. А ведь он мало, чем отличается от односельчан: нет в нем ни солидной дородности, ни авторитетной бородки, ни хорошего костюма. Встретишь на улице и не подумаешь, что он – председатель одного из лучших колхозов края. Быть как все, и в то же время быть самим собой. А что означает быть самим собой? Быть  честным и не бояться правды. Да, честность дяди не вызывала никогда сомнений, и правду-матушку резал в глаза, когда надо. А когда не надо, умел убедить людей другими словами. Вот и на этом собрании наступил такой момент. Когда встал главный бухгалтер, и, выждав, когда стихнет шум,  выстрелил:

– А за что нас переселяют? Нет-нет, я не против решения, но люди ведь должны знать, в чем их вина?

Задавая этот вопрос, Дог Ман обвел рукой зал, вот  они, мол, хотят знать, и ты, председатель обязан разъяснить им.

Ин Чоль ощутил холодок  на сердце – уж больно вопрос был щекотлив. Да и дядя, наверняка, это чувствовал:  брови его нахмурились, и  лицо приняло грозный вид.

– Ты, товарищ Дог Ман, международной политикой интересуешься? Знаешь, какую угрозу представляет для Советского Союза империалистическая Япония? Которая уже пробовала испытать наши силы на озере Хасан  и на Халхин – Голе и получила по зубам. Но они не успокаиваются, и в любой момент могут нарушить границу. А она вот, совсем рядом, на танках за пару часов можно добраться до нашей деревни. И, как вы думаете,  они с нами обниматься будут, мы их цветами будем встречать? Как бы нет так! Мы их встретим пулей, а они нас огнем и веревкой как в двадцатом году. И женщин, и детей. Вот почему партия и правительство хотят переселить нас. Ответ вам понятен?

Зал неожиданно захлопал. Ин Чоль от изумления даже открыл рот, и тут же, рассмеявшись,  присоединился к  дружным аплодисментам.

– И еще, может,  среди нас есть и такие, которые, по каким-то причинам, не хотят ехать в Среднюю Азию. Для них тоже предусмотрена другая дорога – в Китай. Но тем, кто собрался туда,  мой совет – подумайте еще раз. Нас хотят уберечь от японцев, а мы сами к ним в руки что ли? Вот среди нас сидит Ким Гван Ву, который перебрался через границу три года назад. Много он рассказал про ужасные порядки нынче в Китае, а сейчас, наверняка, еще больше поводов для страшных историй. Впрочем, каждая семья решает сама, тут я не судья и не начальник. Если вопросов больше нет, то…

– У меня вопрос, председатель, – встал бригадир Ма Ген Су.  – А что будет с нашими детьми, которые учатся в    разных учебных заведениях? Их что тоже туда?

– Разговор идет о том, чтобы переселить всех. Понимаете, всех. Потом, неужели вы хотите, чтобы ваши дети остались тут одни. Мы же поедем не в дикие края – там тоже есть институты и техникумы.

– А как мне быть с моей женой?

Вопрос бригадира был по существу.  В 22-м году он возвращался с гражданской войны и на одном из украинских вокзалов встретил умирающую от голода молодую хохлушку с ребенком. И приехал с ней в родную деревню. За эти годы она так вжилась в корейскую среду – приняла язык, одежду, еду и манеры, что все считали ее своей.

– Если она захочет остаться, думаю, никто ей не запретит. А если захочет ехать, думаю, тоже никто не запретит. Так что думай, Оксана, вот тебе  случай оставить своего старого лодыря и найти другого.

Снова в зале вспыхнул смех. Потому что более усердного колхозника,   чем бригадир  Ма Ген Су, в колхозе, пожалуй, не было.

– Вот что, я понимаю, у каждого могут возникнуть куча проблем в связи с переездом. Как-то все это неожиданно, – в тишине паузы кто-то громко со стоном вздохнул. – Если у кого возникнут какие-то вопросы, обратитесь к нашему секретарю парторганизации. На днях должны приехать с района, тогда мы лучше проясним обстановку. А нам сейчас надо не охать и ахать как старухи, а быстрее привыкнуть к мысли о переезде. Поэтому сейчас мы немедля перейдем к организационным вопросам. Слово моему заместителю.

В первое время  Ин Чоль сильно волновался, выступая на собрании. Но он поставил себе задачу научиться брать себя в руки и говорить  «с чувством, с толком, с расстановкой». Готовился к своим выступлениям, заучивая наизусть написанную речь. И почему-то стыдился этого. А потом где-то прочитал, что даже  великие ораторы часами репетировали свою будущую речь. Иначе получится как у не заучившего свою роль актера – коряво и неубедительно. Но к сегодняшнему выступлению не было нужды готовиться: сами обстоятельства призывали к внимательности и тишине. Переломный момент, ничего не скажешь.

–  Товарищи! Точная дата переселения неизвестна, но нас предупредили, что времени на подготовку очень мало.  Неделя,  от силы две недели. Поэтому нам необходимо предельно дисциплинированно провести ряд организационных мероприятий. Я вам их буду зачитывать по пунктам, и мы тут же будем выбирать ответственных. Если возникнут дополнительные предложения, буду только рад. Итак, самое первое и главное мероприятие – всем руководителям и лицам, материально ответственным, подготовить общий список наличия всего, что числится на его попечении. Они же и  входят в состав комиссии, которая будет сдавать колхозные материальные ценности государству и получать расписки.  Поскольку лучше всего  в этом вопросе компетентен главный бухгалтер, то я предлагаю его возглавить комиссию.

Кандидатура прошла без возражений.

– Нам надо составить полный список всех семей нашей деревни, с учетом количества членов семьи и возраста. Разбить их  по звеньям, состоящих из пяти-шести семей.

– А это еще зачем? – спросил кто-то.

– А затем что нас повезут на поезде, в товарных вагонах. Придется ехать долго, кто знает, может, две недели, а может месяц. Хотя мы все знаем друг друга, все-таки в дороге лучше, когда рядом свои – родственники, сваты и тому подобное. Здесь лучше всех разбирается председатель сельсовета Ли Анатолий Бонсекович.

И эту кандидатуру приняли единогласно. Ибо о чем спорить, чему возражать – не в президиум избирались, а на ответственную и хлопотливую должность.

Всего было создано пять комиссий, Исключая двух первых – комиссию по растениеводству и животноводству, по сельхозтехнике и по заготовке продуктов на дорогу. И вот при создании последней комиссии возник вопрос – а что можно брать с собой? Зал загудел, действительно, как же сразу не подумали о таком важном вопросе. Их родители брели в Россию с котомками на плече, а нынче одной котомкой  не обойдешься. Все-таки нажили кое-чего. Ну, ладно мебель, деревяшки все-таки, можно сколотить или приобрести на новом месте. А  что делать с  горами одеял и сундуками одежды? С котлами и посудой. Со швейными машинками и велосипедами?  Со всеми съестными припасами, начиная от риса и кончая всякими соленьями? Как все это тащить на себе, если лошадей и телег надо оставить здесь?

– Тихо! – сказал Гун Даль и потрогал горло. – Ну, конечно,  не на себе  вы все это потащите на станцию. Будут грузовые машины, телеги. Но это не значит – брать все. Подумайте сами, что надо в первую очередь, а без чего можно обойтись. Все вещи упакуйте тоже по признаку необходимости. Что же касается съестного. Дорога длинная и потому надо брать как можно больше. Вспомните, какие продукты не портятся долго – соевая паста и соус, сушеные овощи, маринады, мисикару (поджаренная мука), ну, не мне вас учить. Тут уж каждая хозяйка сама председатель комиссии.

Это было, пожалуй, одно из самых длинных собраний в истории колхоза. Люди словно боялись   разъединиться и остаться наедине с этой непривычно-тревожной новостью об отъезде. Говорят, даже робинзоны настолько привыкают к своей жизни, что, когда появляется корабль, испытывает страх перемены.

Собрание закончилось, и люди выходили из клуба со смешанным чувством на душе. Надо идти на работу и делать привычное дело, но теперь это, вроде, как и ни к чему.  Та пружина, что двигала людей исполнять свои обязанности, вдруг раскрутилась, и душа замаялась в тоске от бесцельности происходящего. Там и здесь образовывались группы близких между собой сельчан, которые направлялись с определенной целью выпить и обмозговать свалившееся на их головы переселение. Ин Чоль кинулся, было, напомнить людям о работе, но дядя сказал:

– Оставь их. Сами придут в себя. Им сейчас надо поговорить, излить душу. А для тебя у меня есть задание. Съезди-ка в соседнее село Андрюшино, и попроси  председателя Никодима приехать завтра утром к нам. Только сходи сначала домой и пообедай.

Они вышли на улицу, где их ждала жена Гун Даля. Со вчерашнего дня, как она узнала о  переселении, с ее лица не сходило радостное сияние.

– Ебо, – обратилась она к мужу, – прямо домой пойдете обедать или задержитесь?

– Пойдем-ка прямо домой, жена.

Когда пятнадцать лет назад за Ин Чолем приехал отец, то привез радостную весть для четы Цоев, что их  сын Ин Даль  воевал в отряде Канг Чоля и  уцелел в боях. Но домой приехать не может, так как с группой корейских бойцов записался в кавалерийскую бригаду, отправляющуюся в  Среднюю Азию громить  басмачей. А потом пришло письмо, что их красноармеец  Ин Даль пропал без вести.

Двенадцать лет прошли в тоске и печали, не было дня, чтобы не думали о сыне. Председателя еще как-то отвлекали от горьких дум бесконечные колхозные  дела и хлопоты, а каково все эти годы было его жене? И вот весной от Леши пришло известие, что жив, жив их сын! Что все это время был в беспамятстве от полученной раны, но пришел в себя, все вспомнил и следующим летом обязательно навестит родителей.

Теперь они сами поедут к сыну. Возможно, он уже знает об этом. И сам принимает участие к приему переселенцев.  Это же не шутка – обустроить  такое количество людей. Осень уже стучится в дверь, не за горами и зима. Хорошо, что в Средней Азии, говорят, тепло круглый год, но кто знает, на какие капризы способна погода. Не случайно говорят: никогда не надейся  на погоду и жену.

Гун Даль глянул на идущую рядом жену и подумал, что поговорка-то глупая. Вон сколько лет он прошагал с женой, и даже капли сомнения в ее надежности не было. Вдруг он вспомнил, как по пути в Россию незабвенный Канг Чоль говорил им, что на новой родине многое будет  по-другому, что женщина там не такая бессловесная тварь, как в Корее, что мужчины дарят им цветы, целуют руки, дерутся из-за них на саблях. Нет, не видел всего этого Гун Даль в России, разве что в кино про дворян, которых давно выдворили из страны. Но взаимоотношения между мужчиной и женщиной  в России, действительно, во многом отличались от нравов в Корее. Женщинам пожимали руки, пропускали вперед, ухаживали  за ними, помогая снять или надеть пальто, пододвигали  стул, усаживая ее в первую очередь, уступали  место в транспорте. Конечно, Гун Даль видел и другое, как  били и материли своих прекрасных половин  русские мужики,  но это случалось, как правило, в пьяном виде. И как жены били и материли своих мужей, пропивших зарплату. Видел женщин, отдававших себя за бутылку водки. И на фоне всего этого как можно было не ценить свою жену – верную, чистую и надежную.

Они вошли во двор. Жена прошла в дом, а он остановился покурить. Отрешенным взглядом посмотрел на перекосившийся забор, разобранную печку, все недосуг было ее сложить, Почему-то именно сегодня глаза подмечали многие вещи, которые надо было  сделать, но уже не стоило. И все хозяйство, такое привычное и родное, казалось, разом опустевшим, потому что душа хозяина  витала уже где-то далеко на новом месте. Жена подала обед, и они, молча, принялись есть.

– Даже не скажешь, вкусный ли хоть обед, – не выдержала жена его молчания. Обычно он всегда делал какое-нибудь лестное замечание по поводу приготовленных блюд.

– Конечно, вкусный, –  машинально поддакнул он, и тут же, поймав ее взгляд.  – Нет, правда, очень вкусно.

– Скажете тоже, – улыбнулась она и довольным голосом возразила. – Ничего особенного я и не готовила.

– Слушай, жена, а если бы я сказал, что очень не вкусно, каждый день одно и тоже, и вообще что это за еда? – полюбопытствовал Гун Даль.

– И к тому же еще опрокинули бы столик, – поддержала она его.

– Опрокинул бы и пошел в столовую пить водку, – продолжал развивать тему муж.

– Как Коля – хвастунишка?

– А-га.

Они оба весело засмеялись.  Этот Коля, мужчина уже в сорокалетнем возрасте, каждый раз, когда хотел напиться, начинал скандал дома, обвиняя жену в неумении готовить еду. Начинал с мелочей: и то невкусно, и это. У жены его,  Уль Мины,  рот тоже ниточками не зашит. Слово за слово, и вот уже столик летит кувырком, чашки, ложки-палочки веером в стороны, и Коля гордо перешагивает через  лужи супа и хлопает дверью.   Тогда Уль Мина решила молчать, но этакая малость разве могла остановить человека, которого снова позвало спиртное  в страну безумия. Запой длился обычно неделю. А потом просыпался  каким-нибудь утром и умирающим голосом просил:

– Ульмина-а, Ульмина-а, свари «пукдяю (густой острый соевый суп). Если я сейчас не поем «пукдяю», то окочурюсь.

– Уж лучше бы ты окочурился, – ворчала жена, скрывая жалость к мужу.

– Не говори так, Ульмина. Если я умру, как вы жить будете?

– Как жили, так и жить будем.

– Все равно не говори так. Скорее свари «пукдяю», Ульмина…

– Уже сварила, сварила. Вот только подогрею. Только скажи, что это не вкусно, я тебе весь «пукдяй» на голову вылью.

– Ну, когда я говорил такое…

Вся деревня знала  про эти утренние диалоги, которые рассказывала сама же Уль Мина, точно копируя голос мужа.

– Неужели на новом месте он будет так же напиваться? – вопрос прозвучал, как раздумье.

Гун Даль  с интересом глянул на жену.

– Тебя почему-то это волнует?

– На новое место хорошо ехать, бросив все плохое на старом. 

И снова Гун Даль глянул на жену, на этот раз чуть с изумлением.

– Хорошие слова ты сказала, жена. Я обязательно буду их часто повторять людям».

(Продолжение следует).

Ссылки:

  1. Пока помним … Путевой очерк с отрывками из нового романа «Спецпереселение».
  2. Пока помним/2
  3. Пока помним/3
  4. Пока помним/4
  5. Пока помним/5
  6. Пока помним/6
  7. Пока помним/7
  8. Пока помним/8
  9. Пока помним/9
  10. Пока помним/10
Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »