Политика России в отношении Кореи в период пребывания вана Коджона в русской миссии

Корейские солдаты с русским инструктором, 1897 г. Фото из журнала «Вестник иностранной литературы». СПб., 1904.

Корейские солдаты с русским инструктором, 1897 г. Фото из журнала «Вестник иностранной литературы». СПб., 1904.

Пак Б. Б.

Введение

Установление в 1990 г. СССР дипломатических отношений с Республикой Корея (РК), а в 1992 г. заключение между Российской Федерацией и РК «Договора об основах взаимоотношений между двумя странами», подписание в 2000 г. нового «Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве» Российской Федерацией и Корейской Народно-Демократической Республикой (КНДР), ознаменовали начало нового этапа в истории взаимоотношений СССР и его правопреемницы – Российской Федерации- с РК и КНДР. В этой связи возрастает необходимость углубленного изучения истории российско-корейских отношений и политики России в отношении Кореи, особенно, в период их наибольшего подъема – пребывания корейского короля Коджона в русской миссии в Сеуле в 1896-1897 гг.

История российско-корейских отношений имеет давние корни. С тех пор, как в начале 60-х гг. XIX в. Россия и Корея обрели общую границу по нижнему течению реки Туманган, российское правительство осуществляло политику, направленную на поддержание дружественных, добрососедских отношений с Кореей. Это отвечало интересам национальной безопасности России и, в то же время, способствовало обеспечению мира и стабильности в регионе. Лейтмотивом политики России в отношении Кореи, являлась в силу ряда объективных причин (военная и финансово-экономическая слабость на Дальнем Востоке, огромные затраты на хозяйственное освоение дальневосточных владений, отвлеченность на другие внешнеполитические цели и др.) борьба за сохранение статус-кво на Корейском полуострове, стремление не допустить захвата Кореи враждебными России державами. При этом предметом особой заботы российской политики вплоть до аннексии Кореи Японией были ее северные районы, которые могли быть использованы другими во враждебных для России целях.

Рассмотрение истории российско-корейских отношений в последние годы XIX столетия позволяет проследить основные этапы процесса постепенного возрастания роли и места Кореи во внешней политике России на Дальнем Востоке, деятельность русских дипломатов по нейтрализации политики агрессивных держав в Корее и сохранению самостоятельности корейского государства.

Корейский вопрос стал важной составной частью внешней политики России на Дальнем Востоке со времени подписания в 1876 г. Канхваского договора. Корея, остававшаяся до того времени единственным государством в Восточной Азии, продолжавшим курс на внешнеполитическую изоляцию, оказалась объектом ожесточенной схватки за нее держав. Возникла угроза ее превращения в военно­стратегический плацдарм агрессивных государств для нападения на дальневосточные окраины России. С этого времени лейтмотивом политики России в Корее стало стремление иметь в ее лице дружественного соседа и воспрепятствовать утверждению там враждебных себе сил, сохранить независимость и самостоятельность корейского государства. Российская дипломатия пыталась не допустить навязывания Корее кабальных договоров западными державами. В этих же целях российские дипломаты добивались обязательства Китая уважать неприкосновенность и территориальную целостность Кореи.

В российской политике в Корее в рассматриваемый период просматривались выдержка и осторожность, чтобы любыми чрезмерно решительными действиями не вызвать осложнений в отношениях с Китаем, Японией и другими державами и тем самым не допустить вовлечения России в военные конфликты.

Главную свою задачу российская дипломатия видела в сохранении статус-кво в Корее. Установление же контроля России над Кореей не входило в ее намерения. В дипломатических кругах России не имелось никаких планов территориальных притязаний на Корею, в том числе и приобретения там незамерзающего порта.

Все эти положения, определявшие корейскую политику царского правительства и деятельность российской дипломатии, в развернутом виде были изложены в решениях Особого совещания 25 апреля/ 8 мая 1888 г. Указав на то, что «интересы России на Дальнем Востоке в последние годы группируются преимущественно около Кореи» оно высказалось против завладения Россией Кореи, поскольку «Приобретение Кореи не только не обещало бы нам никаких выгод, но не преминуло бы повлечь за собою весьма неблагоприятные последствия. Будучи страной бедной, Корея не может служить для нас выгодным торговым рынком, в особенности ввиду отсутствия промышленности в наших собственных владениях на Тихом океане. Находясь на фланге Маньчжурии, Корея при известных условиях могла бы быть обращена нами в выгодную стратегическую позицию, но выгоды этой позиции теряют свое значение ввиду неудобств и затруднений, с коими была бы сопряжена ее оборона. Корея слишком удалена от центров, где мы располагает достаточными боевыми силами, а при ограниченности средств в Приамурском военном округе всякое расширение нашей территории было бы для нас обременительным, в особенности если бы на нас выпала обязанность оборонять обширную береговую линию Кореи. Наконец, завладение Кореей нарушило бы наши отношения не только к Китаю, но к Японии, которая также имеет виды на означенную страну. Наше положение в виду китайско-японской коалиции сделалось бы во всех отношениях крайне затруднительным». Совещание, в то же время пришло к заключению, что Корея могла бы обратиться в орудие враждебных России целей, «если бы она подпала под владычество своих соседей, из которых более сильное влияние на судьбу Кореи может оказать Китай»[I]..

Особое совещание выработало основные соображения, которыми русскому представителю в Сеуле следовало бы руководствоваться в отношениях с правительством Кореи:

«Помня, что Корея сама по себе совершенно бессильна, необходимо удерживать корейское правительство от предприятий, направленных к изменению его отношений к Китаю, и советовать ему тщательно избегать всего того, что может послужить поводом к вмешательству Китая. Так как принятие корейских интересов под нашу исключительную защиту, не обещая нам никаких выгод, может вовлечь нас в затруднения, то корейскому правительству, в случае встреченной им потребности во внешней поддержке, надлежит советовать прибегать к содействию всех вообще иностранных представителей в Сеуле. Вмешательство наше во внутренние дела Кореи должно быть крайне осторожно и строго ограничено лишь теми случаями, когда оно может помещать внутренним осложнениям и смутам. Наиболее надежное средство к обеспечению международного положения Кореи заключается в ее промышленном развитии и на этот предмет следует преимущественно обращать внимание ее правительства»11

Решения Особого совещания 25 апреля / 8 мая 1888 г. легли в онову политики России в отношении Кореи. Исходя из этих решений МИД России в специальной инструкции российскому представителю в Сеуле К.И. Веберу указывало, что Россия не желает при приобретения Кореи, ни даже принятия ее под свое исключительное покровительство, ибо в условиях военной и экономической слабости на Тихом океане защита Кореи от внешних посягательств была бы крайне обременительна для России. Его деятельность в ближайшие годы была нацелена на то, чтобы содействовать избавлению Кореи от каких-либо международных или внутренних осложнений и направить главное внимание корейского правительства на укрепление экономического положения страны. Эту политику в отношении Кореи Россия последовательно проводила вплоть до 1898 г.

Российские дипломаты в Корее, поддерживавшие тесные связи с русскими дипломатическими представителями в Китае и Японии, дипломатическими ведомствами восточносибирского и приамурского генерал-губернаторств, в отличие от руководства внешнеполитического ведомства в Петербурге, настаивали на более активном участии в корейских делах и противодействии чрезмерному усилению Японии на Корейском полуострове. Но они часто не имели возможности и не всегда наделялись достаточными полномочиями для оказания практической помощи в деле защиты Кореи от японских притязаний.

Мин усилили в стране позиции антияпонски настроенных феодалов и сановников во главе с ваном Коджоном, ориентировавшихся на Россию.

В декабре 1895 г. по требованию японцев марионеточное правительство Ким Хонджипа приступило к проведению так называемых реформ национальных причесок, шляп и трубок, которые шли вразрез с древним укладом жизни и были встречены населением с возмущением.

В сложившейся обстановке, когда в стране стало развёртываться массовое антияпонское движение, сформировавшаяся еще во второй половине 80-х гг. XIX века прорусская группировка во главе с Ли Бомджином, Пак Чонъяном и Ли Юньёном, усилившая своё влияние после японо-китайской войны, решила вырвать вана Коджона из японского плена и рук министров-изменников и сформировать свое правительство. В то же время, К. И. Вебер, убедившись, что одними дипломатическими мерами невозможно воздействовать на агрессивные круги Японии, решил поддержать попытки прорусской группировки свергнуть прояпонское правительство и обеспечить таким образом решающее влияние в Корее за Россией.

Тем временем, 8 января 1896 г. в Сеул прибыл новый российский поверенный в делах в Сеуле А.Н. Шпейер. К этому времени обстановка в Корее настолько обострилась, что российское правительство не решилось отозвать из Кореи К.И. Вебера, несмотря на приезд нового поверенного в делах. Он еще в декабре 1895 г. получил предписание остаться в Корее и после приезда Шпейера. Через несколько дней после вручения верительных грамот Ли Бомджин передал Шпейеру и Веберу содержание письма, которое он получил от вана. В письме Коджон, «горячо сетуя на свою судьбу», заявлял, что «помощи он ждёт только от России» и не теряет надежды увидеть при содействии России «более светлые дни». В заключение письма ван убедительно просил Шпейера и Вебера «помешать японцам разлучить его с наследным принцем, если только дошедшие до него слухи о намерении японцев отправить молодого принца в Японию подтвердятся»111.

Приезд Шпейера не изменил общего направления русской политики в Корее. Оба российских представителя считали главной задачей политики России в Корее устранение прояпонских деятелей из корейского правительства и предоставление Коджону возможности самому избрать министров. Они прекрасно понимали, что в этом случае было бы сформировано правительство из деятелей прорусской ориентации и произошло падение японского влияния. Поэтому и Шпейер, и Вебер встали на путь решительного противодействия Японии в Корее, оказывая поддержку антияпонской партии в Сеуле. В полном соответствии с тем, о чем ранее доносил Вебер, Шпейер в первых же своих депешах особое внимание обращал на необходимость реставрации власти вана, удаления из дворца тэвонгуна и сформирования нового кабинета министров. «Для радикального изменения существующего порядка вещей, – указывал Шпейер, – нам следовало бы, смею думать, добиться теперь же от Японии согласия на представление королю права выбрать себе других советников из числа его приверженцев и на немедленное удаление отсюда тай-вен-гуна. Только достигнув этого, путём ли соглашения с Японией или же путем воздействия на нее, мы могли бы считать порядок восстановленным в этой несчастной стране». При этом российский поверенный предполагал, что в случае восстановления власти вана Коджона «призреваемый нами корейский сановник (под которым Шпейер подразумевал, по всей видимости, Ли Бомджина-авт.) займет, конечно, видное положение в новом кабинете и мы, несомненно, будем иметь в нем искренно преданного нам человека…»1v.

Последующие события и назначение в 1900 г. Ли Бомджина посланником в Россию доказали справедливость суждений Шпейера.

Российское правительство с беспокойством следило за действиями Японии в Корее. Уже на первой телеграмме А.Н. Шпейера от 15 января 1896 г., где сообщалось о бесконтрольном хозяйничании японцев в Корее, Николай II наложил резолюцию: «Действительно пора японцам дать отчет в их безобразиях в Корее». Эта резолюция требовала решительного противодействия японской политике в Корее. Однако Лобанов-Ростовский предпочел сначала проявить осторожность и просил Шпейера уточнить, что «именно подразумевается под ниспровержением нынешнего режима в Корее и какие имеются к тому средства». Одновременно ему предписывалось иметь ввиду, что «мы не желаем вызвать новых осложнений на Крайнем Востоке в нынешнее время»v .

27 января Шпейер телеграфировал в Петербург: «Король ожидает от нас восстановления своей власти и права свободного выбора министров. Средствами достигнуть этого не располагает вовсе, хотя народ и лучшие люди Кореи с ним. Японский гнёт ненавистен всем. Волнение повсеместно, но безоружная масса бессильна, ждет нашего мощного слова для освобождения её от министров-убийц, поставленных Японией. Вебер и я смеем думать: хотя вмешательством нашим рискуем вызвать осложнение, но положение дел здесь не позволяет нам отказаться от активной роли, если не желаем совершенно уступить Корею Японии. Решение корейского вопроса в нашем смысле одними переговорами невероятно. Япония не прогонит нынешних министров и отца короля, так как это равносильно отречению от Кореи. Мы добьемся этого, только имея в Сеуле отряд войск, равный японскому. Присылку войск сюда легко мотивировать желанием содействовать скорейшему восстановлению спокойствия и действительной независимости страны, причем можно согласиться с Японией: по достижении этой цели одновременно убрать войска. Немедленное удаление японского отряда нежелательно, так как вызовет смуты и кровопролитие. Мало вероятно, чтобы обессиленная Япония пошла бы на осложнения с нами, и чем скорее и решительнее будут наши действия, тем риск меньше и тем вернее устранится возможность международной опеки Кореи»”.

Министерство иностранных дел не имело принципиальных возражений против поддержки вана Коджона и других антияпонских сил в Корее. Однако, ввиду возможных осложнений, в Петербурге выражали серьёзное опасение по поводу предложения о посылке русских войск в Корею, и в результате это предложение было отвергнуто. В ответной телеграмме Лобанова-Ростовского Шпейеру отмечалось, что «в настоящую минуту неудобно возбуждать в Корее вопросы чисто внутреннего свойства» и что для окончательного решения корейского вопроса следует подождать объяснений российского посланника в Токио Хитрово, который в это время собрался выехать в Россию вместе с японским посольством, направляющимся на коронационные торжества в Москву. Министр иностранных дел ссылался при этом на объяснения Хитрово, который в донесении ему от 3 февраля писал, что в решении корейского вопроса требуется со стороны России «крайняя осторожность и осмотрительность», ибо «всякое поспешное нарушение естественного хода событий может иметь последствием вмешательство других более или менее заинтересованных держав» и что «корейский вопрос должен быть разрешен мирным образом непосредственно через соглашение между Россиею и Япониею, без всякого постороннего вмешательства»vi.

Таким образом, российское правительство, опасаясь вооруженного столкновения с Японией в случае прямого вмешательства в Корее, избрало путь мирных переговоров. Оно не отказывалось от вытеснения японского и установления собственного влияния в Корее, однако без применения военной силы. Разыгравшиеся спустя некоторое время события в Сеуле облегчили российской дипломатии выполнение этой задачи.

2 февраля 1896 г. ван Коджон через Ли Бомджина передал Шпейеру и Веберу секретную записку о намерении покинуть свой дворец и укрыться в здании русской миссии. «С сентября месяца, – говорилось в записке, – меня неотступно окружает шайка изменников. В последнее время перемена причёски по иностранному образцу стала повсеместно вызывать восстания. Изменники могут воспользоваться этим случаем, чтобы погубить меня и моего сына. Вместе с наследником я намерен бежать от ожидающей меня опасности и искать защиты в русской миссии. Как думают об этом оба посланника? Если согласны, то я воспользуюсь одною из следующих ночей, чтобы тайком пробраться в миссию. О дне я уведомлю особо. Другого средства спастись мне нет. Глубоко надеюсь, что оба посланника готовы оказать мне покровительство и защиту»vii.

Вебер и Шпейер дали согласие предоставить Коджону убежище в миссии, а царское правительство одобрило действия своих дипломатов. На секретной телеграмме Шпейера о том, что корейский ван, опасаясь за свою жизнь, уведомил его и Вебера о намерении на днях укрыться вместе с наследником в миссии и что он ответил согласием, Николай II наложил резолюцию: «Надеюсь, что одно из наших крупных судов будет послано в Чемульпо». Это была установка на военную поддержку действий вана со стороны России.

Вместе с тем, Шпейер и Вебер указали Ли Бомджину на те опасности, которым может подвергнуться Коджон на пути в российскую миссию. Ли Бомджин ответил, что Коджон «твердо решил подвергнуться этому риску», если российские представители согласятся принять его, «так как, оставаясь во дворце, он рискует гораздо больше». После такого заявления оба российских дипломата согласились поддержать план бегства вана. Вечером 10 февраля по просьбе Шпейера в русскую миссию прибыл с крейсера «Адмирал Корнилов» десант в составе 100 матросов с одним орудием. Тогда же Ли Бомджин сообщил Шпейеру, что ван безоговорочно решил перейти в русскую миссию на рассвете следующего дня.

По документам, хранящимся в АВПРИ, трудно установить, какова была роль Вебера и Шпейера в появлении среди прорусски настроенной части ванского окружения плана бегства Коджона в русскую миссию. Согласно их донесениям, они действовали только по настоятельным просьбам вана Коджона и его ближайших доверенных корейских сановников. Возможно, «имея предписание Лобанова о соблюдении невмешательства, Шпейер и Вебер предпочли не подчёркивать своего участия в организации бегства короля из дворца»15. Можно лишь предположить, что план организации побега Коджона в русскую миссию мог зародиться в ходе бесед между Вебером и Ли Бомджином, скрывавшимся в русской миссии с 8 октября 1895 г.

11 февраля 1896 г., ван Коджон вместе с наследником прибыл в русскую миссию, где пробыл до 20 февраля 1897 г.Х1

В течение первых же четырех часов пребывания в русской миссии ван Коджон подписал воззвания к народу, в которых он, объясняя причины, заставившие его покинуть дворец, обещал впредь избегать в своих действиях и распоряжениях того, что могло бы вызвать справедливое недовольство в стране, и призывал народ к порядку и спокойствию, убеждая быстрее прекратить ненужные междоусобицы и распри. Далее он призывал наказать изменников – организаторов государственного переворота и убийства своей супруги, издал указ об отмене «реформ» причесок, одежды и трубок. Тогда же было сформировано новое правительство, большинство членов которого составили антияпонски настроенные государственные и политические деятелиХ11.

Затем Шпейер и Вебер по поручению Коджона известили иностранные миссии в Сеуле о том что король Кореи «находя, что настоящие политические обстоятельства королевства чрезвычайно серьёзны и что оставаться во дворце было бы сопряжено с крайнею опасностью для его особы, признал нужным укрыться вместе с наследником престола в русской миссии»Х111.

В полдень Коджон пригласил иностранных представителей к себе на аудиенцию и объяснил им причины, побудившие его прибегнуть к защите русской миссии. Все иностранные представители сочувственно отнеслись к свершившемуся факту и поздравили российских дипломатов «с этим нравственным успехом». Японский министр-резидент старался держаться корректно и отнесся, по крайней мере внешне, довольно спокойно к переезду вана.

События 1896 г. явились «мирным переворотом», в результате которого пал контролируемый японцами кабинет Ким Хонджипа, было образовано новое правительство из сторонников русской ориентации. Влияние Японии и непосредственная опасность ликвидации независимости корейского государства были ослаблены. Это была настоящая победа российской дипломатии. Что касается вана Коджона и поддерживавших его сановников, то прибегнув к покровительству России, они избавились от опеки со стороны Японии, вернулись к власти и начали расправу со своими политическими противниками. Для достижения всех этих целей Коджон и сторонники погибшей Мин Мёнсон использовали царившую в стране всеобщую ненависть к японцам и их ставленникам. Новое правительство прекратило с Японией переговоры о предоставлении займа и уволило японских военных инструкторов.

  1. Тактика российской дипломатии после перехода Коджона в русскую миссию и русско-японские отношения

С переездом вана Коджона в здание русской миссии, а затем размещением там же и кабинета министров в Корее возникла совершенно новая политическая обстановка. Отныне всё, что совершалось в стране, происходило под покровительством России. Любопытное описание жизни Коджона в русской миссии содержится в частном письме состоявшего секретарём в миссии титулярного советника Е.Ф. Штейна:

«Король занимал в миссии две прекрасные высокие комнаты, снабженные такою обстановкою и такими удобствами, которых он, конечно, никогда не имел и не будет иметь в своем дворце. Рядом был выстроен большой барак под королевскую кухню, а двор миссии весь застроен корейскими домами самых разнообразных фасонов, в которых были канцелярии главных министров. Тут министры ожидали своей очереди для докладов, и тут же велись текущие дела. Незадолго до переезда короля, к нему даже был проведен телефон от министерств двора и военного, с которыми он мог сноситься в любой момент. Сонм придворных лиц, евнухов и гаремных дам наполнили миссию, ожидая приказания своего властелина. Десантный отряд – 80 человек охранял неприкосновенность высокого гостя; из своего окна он ежедневно мог видеть образцовое строевое учение наших бравых моряков; на площади перед главным входом красовалась пушка; караульные посты расставлены были вдоль всей ограды миссии. Чего больше мог желать несчастный король?»xv.

Коджону был оказан самый теплый прием и со стороны членов семьи Вебера. Командированный в августе 1896 г. в Сеул директор Шанхайского отделения Русско- Китайского банка Д.Д. Покотилов писал по этому поводу: «Как сам Вебер, так и в особенности его жена и живущая в доме дальняя родственница семьи госпожа Зонтаг, занимающаяся хозяйством, можно сказать, прямо не надышатся на своего гостя. Разговоры о короле и о том, что он сделал или сказал тогда-то или по такому-то случаю, положительно не сходят у них на языке. При этом всё стараются свести на придворные обычаи настоящих дворов, называя, например, корейских наложниц «фрейлинами» и т. п. Госпожа же Зонтаг прямо заведует разными хозяйственными делами короля… Впрочем, такое положение дел вызывается отчасти тем, что г. Веберу приходится исполнять обязанности советника короля. Такого рода отношения сложились также, конечно, вследствие личных действительно дружеских отношений, установившихся между королем и нашим поверенным в делах»х”.

На пути дальнейшего укрепления позиций в Корее Россию ожидало и немало трудностей. Прежде всего, нельзя было не учитывать того, что японское правительство и иностранные державы будут всячески стремиться не допустить безраздельного господства России на Корейском полуострове; что всякая попытка установления протектората или иной формы зависимости Кореи от России встретит противодействие со стороны Японии и что из-за военной слабости на Дальнем Востоке Россия не готова к военному столкновению с Японией. Необходимо было учитывать и то, что открытый нажим на вана, находившегося в русской миссии, вызовет недовольство и сопротивление в стране. Сложившаяся обстановка потребовала недюжинного такта, гибкости и выдержки со стороны российских дипломатов.

Шпейер и Вебер верно оценили сложившуюся обстановку и вели себя сдержанно. Российские представители старались предоставить Коджону и корейскому правительству свободу действий и как можно меньше вмешиваться во внутренние дела государства. В отношениях с корейским двором они сумели проявить деликатность и большой такт. Не посягая ни в коей мере на авторитет и свободную волю Коджона, Вебер в своих вечерних беседах с ним, продолжавшихся почти ежедневно до поздней ночи, старался убедить его в целесообразности проведения в стране тех или иных перемен. «К тому же,     – писал он, – все министры имели свои канцелярии и заседания

проходили у нас, и мне представлялась таким образом возможность обсуждать с ними наедине подробности какого-нибудь дела, если они получали от короля приказание посоветоваться со мною. Во всяком случае, я избегал предосудительного образа действий японцев, нередко предъявлявших корейскому правительству длинные списки с указанием преобразований, подлежащих немедленному и точному осуществлению, ограничивался лишь оказанием содействия в разрешении возбужденных, как будто, лично королём вопросов».

В то же время российских представители не могли не сознавать, что длительное пребывание в русской миссии могло вызвать у корейцев недоумение и дать повод для обвинения вана и его министров в пренебрежении интересами страны. Поэтому сразу же после сформирования нового правительства Шпейер и Вебер намекнули Коджону на желательность скорейшего возвращения в свой дворец. Сначала ван дал согласие и даже опубликовал объявление, что он укрылся в русской миссии, опасаясь, как бы не произошло смуты при аресте изменников, но что «теперь, вероятно, всё опять пришло в прежний порядок и во дворце всё спокойно» и поэтому он на днях, если будет возможно, вернется «в свое собственное жилище»511. Но потом он заявил Шпейеру, что, боясь вероломства японцев, не решается пока оставить миссию и просит его «ходатайствовать перед императорским правительством о назначении в Корею русского главным советником кабинета» и об отправлении в Корею русских военных инструкторов. «Наши заверения о необходимости скорейшего возвращения Его величества в свое помещение, – доносил Шпейер, – для успокоения общественного мнения, которое, конечно, найдет непонятным долгое и ничем необъяснимое пребывание короля в императорской миссии, выслушиваются королем с нескрываемым страхом, и он каждый раз в ответ на этот совет заявляет, что, к несчастью, не может последовать ему, если дворец не будет охраняться отрядом наших войск». Опасаясь, что не будет чувствовать себя в безопасности во дворце, Коджон так и не решился покинуть русскую миссию. В конечном счете российские представители в Сеуле согласились с ваном, хотя считали дальнейшее пребывание его в миссии нежелательным, так как «японцы уже используют это ненормальное положение в своих целях, для подрыва авторитета короля»Х1Х.

Пребывание вана Коджона и его правительства в русской миссии поставило Россию перед непростым выбором: либо воспользоваться чрезвычайно благоприятной для неё обстановкой для установления в той или иной форме протектората над Кореей, решившись в этом случае на обострение конфликта, в первую очередь, с Японией, либо, остановившись на достигнутом, постараться урегулировать корейские дела в соглашении с Японией, идя ей на уступки, но при сохранении за собой преобладающего влияния в Корее. Этот вопрос вплотную встал перед российскими дипломатами уже 14 февраля 1896 г., когда Коджон, пригласив к себе Шпейера и Вебера, просил их передать правительству России «его убедительную просьбу поддержать первые шаги, делаемые им, в полном единомыслии на сей раз с новыми советниками своими, на пути тесного сближения с Россией, которой одной он безгранично доверяет и которой без малейшего колебания желает вверить судьбы своей страны». Дальнейшее развитие Кореи как самостоятельного государства, продолжал Коджон, зависит «от степени участия в нем России» и он надеется, что «с одной стороны, чувство сострадания к его несчастной стране, а, с другой, политические соображения, на основании которых мы признаем, может быть, для себя полезным иметь на нашей Тихоокеанской окраине вполне самостоятельное государство, связанное с нами неразрывными узами признательности», побудят российское правительство благосклонно отнестись к просьбе «о помощи и поддержке против окончательного порабощения страны». Далее корейский ван сказал, что он, «сознавая … необходимость руководствоваться во всех важных государственных делах советами и указаниями одной России», желает, чтобы русское правительство «вверило роль руководителя и наставника корейских министров какому-либо доверенному лицу, которое в качестве главного советника кабинета присутствовало бы при всех его заседаниях и направляло бы деятельность корейских сановников на путь справедливости и разумного прогресса». Особенно необходимы, подчеркивал Коджон, советы в области финансовой политики и правильной организации военного дела и он желал бы «образовать у себя надежный и хорошо обученный корпус войск численностью на первое время до 3 тысяч человек, … чтобы обезопасить страну как от внутренних неурядиц, так и от внешних посягательств на ее независимость»х.

Шпейер, разделявший точку зрения Коджона, сообщая о ней министру иностранных дел Лобанову-Ростовскому, убеждал его в том, что «бесповоротно решившись ныне взять судьбу королевства этого, бросающегося нам в объятия, мы тем самым не только ослабим серьёзный характер предстоящих осложнений, но несомненно упрочим наше положение на берегах Тихого океана». Что касается Японии, то Шпейер утверждал, что с ней нетрудно будет договориться при условии, если «предоставить ей возможные торговые выгоды и руководящую роль в устройстве финансовой части корейского государственного хозяйства»ХХ1.

Телеграмма Шпейера с изложением просьбы вана была отправлена в Токио Хитрово для пересылки в Петербург 15 февраля.. Хитрово сопроводил телеграмму Шпейера замечаниями о том, что «поднимать вопрос об официальном русском советнике и инструкторах представляется преждевременным», т. к. «советы можно передавать и неофициально». При этом он указывал на то, что «японское правительство близко к убеждению в необходимости соглашения непосредственно с нами, что оно старается приготовить общественное мнение, в высшей степени возбужденное». Предостерегая, что излишнее форсирование дел в Сеуле может бросить японское правительство «против воли в политику приключений или привести к нежелательному обращению к прочим державам», он высказывал уверенность в том, что «с некоторою осмотрительностью мы можем всего достигнуть, не возбуждая вражды Японии… Корея же от нас никуда не уйдет».

Между тем, решение относительно того, какой политики придерживаться в Корее после перехода вана Коджона в русскую миссию, было принято в Петербурге еще до получения телеграммы Шпейера с изложением просьб вана. Суть его сводилась к необходимости, после ограждения Кореи от посягательств со стороны Японии (задача эта считалась выполненной, поскольку Коджон был вырван из рук японских ставленников в корейском правительстве), урегулирования отношений с последней,

вместо того, чтобы, пытаясь раньше времени получить особые права и преимущества на полуострове, прийти к столкновению с ней. Еще 18 февраля Лобанов-Ростовский дал указание Шпейеру «воздержаться от всякого повода к столкновению», продолжая покровительствовать корейскому королю и заботиться о его безопасности™1. Вслед за этим Лобанов-Ростовский, по совету Хитрово, решительно отверг просьбу корейского вана и телеграммой от 24 февраля передал Шпейеру, что русское правительство готово «преподать советы королю, но ввиду настоящего тревожного положения вещей находит преждевременным возбуждать вопрос об официальном советнике и военных инструкторах11.

Таким образом, несмотря на поступившие от корейского вана просьбы об установлении фактического протектората России над Кореей, российский МИД, не отказываясь от сохранения и дальнейшего укрепления позиций России в Корее, склонялся к соглашению с Японией по корейскому вопросу.

К концу февраля 1896 г. между правительствами России и Японии была достигнута договорённость относительно подписания двух соглашений по корейским делам. Япония надеялась с их помощью связать и ограничить свободу действий России на Корейском полуострове и сохранить в Корее, хотя бы в урезанном виде, свои позиции, с тем, чтобы в будущем, при благоприятной обстановке, обеспечить за собой господствующее положение,

Россия шла на подписание вышеупомянутых соглашений по Корее, не желая быть из-за нее втянутой в столкновение с Японией и другими заинтересованными в Корее державами. Она предпочитала хотя бы ценой известных уступок достигнуть соглашения с Японией. При этом необходимо учитывать, что именно в это время интересы России на Дальнем Востоке все более и более сосредотачивались в Китае.

Последнее не могло не вызвать спада активности русской политики в Корее. В то же время, согласие России на переговоры с Японией свидетельствует о том, что российская дипломатия в тот период не питала каких-либо завоевательных замыслов в отношении Кореи и считала необходимым ограничиться укреплением позиций России в Корее и предотвращением возможности новых покушений на независимость корейского государства.

14 мая 1896 г. между К.И. Вебером и Комурой Дзютаро был подписан русско- японский Сеульский меморандум, состоящий из 4-х статей”™.

Меморандум Вебер-Комура носил компромиссный характер в том смысле, что Россия не смогла использовать все возможности, которые открывались перед ней вследствие благоприятной обстановки, сложившейся в результате перехода Коджона в русскую миссию, и укрепить свое преимущественное положение в Корее, а Япония, сохранив за собой некоторые преимущества в Корее, которые она имела до сеульских событий 11 февраля, вынуждена была пойти на значительные уступки России. В ходе переговоров Япония вынуждена была отказаться от своих первоначальных требований о рекомендации корейскому вану немедленно вернуться во дворец и реорганизации правительства, сформированного из прорусски настроенных министров, а в I и II статьях меморандума признать сложившееся в Корее после 11 февраля положение. Однако по ст.Ш Комура добился официального согласия на пребывание в Корее японских войск и отряда жандармерии для охраны японских поселений и телеграфной линии. Выдвинутое в ходе переговоров Вебером предложение об уступке японским правительством Корее телеграфной линии Сеул-Пусан, ибо «владение японским правительством телеграфа несовместимо с независимостью Кореи», или уничтожении этой линии в случае, если бы соглашение о стоимости этой линии не было достигнуто

сторонами, было отвергнуто Японией. Статья IV предоставляла России, не имевшей на территории Кореи своих вооруженных сил, за исключением небольшого отряда в Сеуле, право держать свои войска в тех же местах и в том же количестве, что и Япония. Это явилось дипломатическим успехом России Однако главное достижение российской дипломатии заключалось с том, что меморандум Вебер-Комура зафиксировал отказ Японии от своих особых прав и преимуществ в Корее, которыми она располагала до перехода Коджона в русскую миссию.

9 июня 1896 г. в Москве между Лобановым-Ростовским и Ямагата ,было подписано второе русско-японское соглашение о Корее, известное как Московский состоял из четырёх открытых и двух секретных статей .

Вкратце суть Московского протокола была изложена в телеграмме Лобанова- Ростовского Шпейеру от 15 июня 1896 г.: «В Москве между нами и маршалом Ямагата подписано соглашение на основании существующего положения вещей в Корее и не предрешающее будущее. Впредь до образования туземного отряда для охраны корейского короля последний может пребывать по-прежнему в нашей миссии. Временное соглашение, состоявшееся между Вебером и Комурою и дающее нам право содержать столько же войск в Корее, сколько имеют японцы, остается пока в силе»х™.

Таким образом, вторая секретная статья Московского протокола подтвердила зафиксированное в Сеульском протоколе право России обеспечивать охрану вана Коджона, но по остальным вопросам, касающимся предоставления Корее займов, формирования корейской армии и ввода русских и японских войск на территории Кореи, устанавливалось юридическое равенство России и Японии и их обязанность не предпринимать каких-либо действий без предварительного согласования между ними. Это серьёзно ограничивало права России в решении именно тех вопросов (займы,

создание корейской армии), на содействие в которых рассчитывало корейское правительство. Именно поэтому Лобанов-Ростовский в телеграмме указывал на соглашение с маршалом Ямагатой как на «не предрешающее будущее», предполагая добиваться решения ряда существенных проблем в Корее в интересах России в будущем.

Позиция российского правительства в корейском вопросе была уточнена в инструкции Веберу, который вновь приступил к исполнению обязанностей поверенного в делах в Сеуле после отъезда Шпейера в Токио в конце февраля 1896 г. для исполнения обязанностей российского посланника в Японии вместо ушедшего в отпуск Хитрово. «Первая и вторая статьи вышеупомянутого протокола, – говорилось в инструкции, – касаются финансовых и военных вопросов в Корее, не предрешая, однако, будущего. Корея, как страна вполне независимая, сохраняет совершенную свободу действий по всем вопросам внутренней и внешней политики, не подчиняясь никаким стеснительным условиям относительно выбора иностранных советников и военных инструкторов, к услугам коих она могла бы прибегнуть. Оба правительства лишь обязываются оказать посильное содействие Корейскому казначейству при заключении займов в случае крайней необходимости». Относительно секретных статей протокола в инструкции было сказано, что Россия не придаёт особенной важности статье, которая предусматривает «возможность совместных военных действий японского и русского правительств в случае нарушения порядка на Корейском полуострове и указывает на целесообразность оставить нейтральную полосу между обоюдными районами занятия. Условия военного вмешательства вообще едва ли могут быть предусматриваемы впредь, так как они каждый раз находятся в зависимости от совокупности наличных обстоятельств. В случае, если обстоятельства укажут на необходимость военного вмешательства, они сделаются предметом переговоров на основании четвертой, явной, статьи соглашения».

«Тем большее значение, – говорилось далее в инструкции, -имеет для нас вторая секретная статья протокола, которая оставляет в силе, впредь до образования корейской туземной армии, временное соглашение, состоявшееся между Вами и г. Комура, вследствие коего мы имеем право содержать в Корее одинаковое с японцами количество войск. Той же статьей сохраняется существующий ныне порядок личной охраны корейского короля. Первое из двух условий дает нам возможность, в случае надобности, усилить наш десант в Сеуле, второе- представляет, так сказать, нам одним попечение о безопасности короля»ХХ¥11.

Однако 27 февраля 1897 г. в японских газетах, вопреки договоренности, достигнутой при подписании протокола, были опубликованы тексты обоих русско- японских соглашений, но в переводе были преднамеренно допущены неточности. Так, согласно ст. III опубликованного Сеульского протокола, Япония получала якобы санкцию России держать свои войска в Корее без всяких оговорок. Согласно ст.11 Московского протокола получалось, что будто бы Корее предоставлено право организовать свою собственную национальную армию и полицию, не прибегая к иностранной помощи. 12 марта японский представитель передал корейскому правительству оба протокола. Он сообщил также о содержании секретных статей, которые не были опубликованы.

Односторонние шаги японской дипломатии вызвали серьезные осложнения в российско-корейских отношениях. Поэтому 14 марта 1897 г. Вебер передал министру иностранных дел Кореи Ли Ванъёну копии подлинников протоколов с сообщением, что русское правительство вошло в соглашение с японским для заключения двух конвенций с целью признания неприкосновенности Кореи и оказания ей помощи. Тем не менее Ли Ванъён в своем ответе на уведомление Вебера заявил, что поскольку корейское правительство «не участвовало в заключении этих конвенций, то свобода действий его, как независимой державы, не может быть ограничена их постановлениями»™111. Корейское правительство было убеждено в том, что Россия действует совместно с Японией, нанося ущерб независимости Кореи и потому не признало Сеульский и Московский протоколы.

Незадолго до подписания протокола Лобанов-Ямагата, 22 мая/3 июня 1896 г., российская сторона, стремясь заручиться поддержкой в вопросе о независимости Кореи, во время коронационных торжеств в Москве настояла на включении в союзный договор с Китаем статьи 1-й, которая гласила

«Всякое нападение, направленное Японией либо против русской территории в Восточной Азии, либо против территории Китая или Кореи, повлечет за собой немедленное приложение настоящего договора. В этом случае, обе договаривающиеся стороны обязуются поддерживать друг друга всеми сухопутными и морскими силами, которыми они могут располагать в этот момент, и помогать друг другу, насколько возможно для снабжения своих соответствующих сил»ХХ1Х.

З. Миссия Мин Ёнхвана в Россию

Главной и наиболее важной внешнеполитической акцией вана Коджона явилась отправка им летом 1896 г. на коронацию Николая II специального посольства во главе с Мин Ёнхваномххх.

Официально посольство ехало в Москву для принесения поздравления Николаю

  1. Неофициальная часть поездки, которая не разглашалась из опасения, как бы о ней не стало известно Японии и другим державам, заключалась в отправке, по окончании московских торжеств, в Петербург временной дипломатической миссии. Глава посольства с этого момента утрачивал титул Чрезвычайного посла и принимал звание Чрезвычайного посланника и Полномочного министра при дворе российского императора. В соответствии с разделением целей посольства на церемониальную и дипломатическую различный характер имели и грамоты, посылаемые корейским ваном на имя императора Николая II : в одной из них содержалось поздравление Николаю II, другая была верительной грамотой для ведения политических переговоров, которую посол рассчитывал вручить Николаю II на особой аудиенцииХХХ1. Мин Ёнхвану, согласно инструкции предписывалось в ходе переговоров в Петербурге поднять следующие вопросы: соединение сибирской телеграфной линии с корейской и отправка в Корею специалиста по телеграфному делу для указаний, советов и ведения постройки корейской линии до русской границы; командирование в Корею русских военных инструкторов и специалистов для организации кавалерийской и саперных частей, а также для устройства военного оркестра и налаживания интендантской и ветеринарной службы, жандармерии и полиции; назначение в Корею русских советников -личного советника короля, советника кабинета министров по административным и политическим вопросам и советника по вопросам открытия приисков, железнодорожного строительства и всякого рода технических и общественных работ; охрана русским отрядом вана и организация гвардии вана; предоставление Россией Корее займа в 3 млн. иен ХХХ11 . Последняя просьба обуславливалась желанием корейского правительства досрочно погасить навязанный ему японским правительством в марте 1895 г. 6% – ный трехмиллионный заем.

Мин Ёнхвану было поручено обратить главное внимание на приглашение русских военных инструкторов для создания надежной корейской армии, которая, по словам Юн Чхихо, была необходима для сохранения устойчивого и стабильного правительства xxx111.

Однако в ходе переговоров с министром иностранных дел России А.Б. Лобановым-Ростовским и директором Азиатского департамента МИД Д. А. Капнистом корейский посланник соединил вопрос об инструкторах с вопросом об охране вана после его возвращения в свой дворец русским военным отрядом.

При встрече с Мин Ёнхваном 13 июня А.Б. Лобанов-Ростовский начал беседу с заявления, что он передал царю просьбы корейского правительства и что царь приказал ему заверить посла в том, что Россия всегда будет расположена защищать Корею от внешних на неё нападений и от посягательств Японии на её независимость. Мин Ёнхван поблагодарил российского министра и пояснил, что важнейшей из переданных им от лица вана пяти просьб к царю, составляющей главную цель посольства, является «посылка в Сеул русского отряда для охраны короля». Вручив Лобанову-Ростовскому памятную записку с перечислением просьб вана и высказав свое пожелание о возвращении Коджона во дворец «для поддержания обаяния корейской власти в стране», он предложил, чтобы русский десант, охраняющий вана в русской миссии, последовал за ним в его дворец.

Министерство иностранных дел решило, что исполнение последней просьбы неудобно, т.к., во-первых, охрана вана в самом дворце была бы несовместима «с принципом независимости Кореи», во-вторых, она могла бы вызвать «явное неудовольствие других держав, в особенности Японии, и усложнить таким образом политические отношения Кореи» Лобанов-Ростовский опасался, что исполнение этой просьбы корейского посланника вызовет недовольство других держав, особенно Японии, представитель которой на коронационных торжествах в Москве заявил, что присутствие русских караулов во дворце может вызвать такое «возбуждение умов», с которым японскому правительству будет «весьма трудно бороться». Поэтому российский министр оставил просьбу Мин Ёнхвана без ответа и ограничился заявлением, что «пока король остается в русской миссии, он будет охраняться русскими матросами; оставаться же он там может сколько ему угодно», но что мы имеем возможность лишь нравственно ручаться за его безопасность в случае возвращения во дворец». «Тем временем будет сделано сношение с военным министром для посылки инструкторов, которые сформируют из туземцев отряд, подчиненный королю и достаточный для его охраны»ХХХ1¥. На запрос корейского посланника, может ли король рассчитывать на русских моряков, если бы ему угрожало нападение во дворце, Лобанов отвечал, что «нельзя впредь предусматривать неожиданных обстоятельств; но что десант наш находится и будет продолжать находиться в безусловном распоряжении нашего дипломатического представителя в Сеуле, так сказать, в двух шагах от корейского дворца»ХХХ¥.

8 июня Мин Ёнхвану были вручены «Ответные пункты корейскому послу». Впервые они были опубликованы Б. А. Романовым в книге «Россия и МаньчжурияХХХ¥1. Они предусматривали оставление русского десанта, охраняющего миссию и его усиление в случае необходимости, согласие отправить в Сеул высокопоставленного и опытного офицера, которому будет поручено формирование отряда телохранителей вана, та также командировать из России опытное лицо для изучения экономического положения Кореи и выяснения необходимых финансовых мер. Заключение займа корейским правительством ставилось в зависимость от скорого выяснения экономического положения страны., в вопросе о соединение русских сухопутных телеграфных линий с корейскими русское правительство обещало оказать «зависящее от него содействие».

В письме, врученном корейскому посланнику 13 августа, Лобанов-Ростовский заверил «в неизменном расположении российского правительства к правительству корейскому», его неуклонном стремлении поддерживать дружественные отношения с Кореей, готовности и впредь «оказывать содействие в охране корейского королевства»ХХХУ11       .

В «Ответных пунктах корейскому послу» и в письме А.Б. Лобанова- Ростовского Мин Ёнхвану от 13 августа 1896 г. была окончательно сформулирована позиция российского правительства по вопросам, поднятым корейским посольством. Она исходила из общего направления политики российской дипломатии по отношению к Корее. Её суть сводилась к сохранению независимости и самостоятельности корейского государства, недопущению исключительного влияния в Корее других держав, прежде всего Японии, и в то же время, к устранению опасности вооруженного столкновения с нею из-за Кореи, поддержанию добрососедских отношений.

Таким образом, русское правительство не нашло возможным немедленно осуществить пожелания корейской стороны и было вынуждено отклонить демонстративную посылку своего охранного отряда во дворец вана, что вызвало бы осложнения с Японией и другими державами. Тем не менее общественность Кореи высоко оценивала сам факт отправки корейского посольства в Россию и, пусть даже не совсем удовлетворительные для Кореи, результаты переговоров в Петербурге. Газета «Тоннип» (орган патриотического общества «Тоннип хёпхве») писала по этому поводу: «Во-первых, отправление миссии ко двору русского императора доказывает тесную дружбу между двумя народами. Во-вторых, это первый пример в истории Кореи, чтобы было отправлено посольство к европейскому двору. В-третьих, посольство добилось согласия русского правительства на предоставление военных инструкторов из русской армии»  ХХХУ111       .

  1. Деятельность российских дипломатов по реализации «Ответных пунктов корейскому послу».

Российское правительство еще до окончания переговоров с приехавшим на коронацию Николая II корейским посольством решило приступить к изучению экономического и финансового положения Кореи для решения вопроса о предоставлении займа. Тщательное обследование корейских финансов Д. Д. Покотиловым позволило Петербургу принять следующее решение: поручить Русско- Китайскому банку предоставить Корее заем при условии, что платежи процентов и погашение займа будут обеспечены поземельной податью и таможенными сборами Кореи, поступления от которых будут находиться под наблюдением финансового советника России, а время соглашения о займе установить в зависимости от того, согласятся ли японцы на погашение ныне же Кореей займа в три млн. иенХХХ1Х.

Летом 1896 г. в Петербурге было решено отправить в Сеул полковника Генерального штаба Д.В. Путяту – бывшего помощника заведующего Азиатской частью Главного штаба, 6 лет состоявшего военным агентом в Китае и посетившего все корейские порты- для переговоров о военных инструкторах и формировании отряда охраны вана в составе батальона ( четырех рот) численностью 700-1000 человек, а также для разработки плана будущей организации корейской армии. Ему также дано было предписание «следовать во всех делах советам нашего дипломатического представителя в Корее и избежать всего, что могло бы вызвать столкновение с Японией»Х1.

Затем было одобрено предположение о командировании в Корею первой группы военных инструкторов (двух офицеров, 10 унтер-офицеров и врача). Эта группа 16 октября 1896 г. вместе с корейским посольством выехала в Корею на канонерской лодке «Гремящий»Х11.

В начале ноября русские инструкторы отобрали из расположенных в Сеуле пяти батальонов 800 человек в отдельный батальон для обучения по «русскому образцу». Ответственным за обучение этого батальона назначили поручика Л. Афонасьева, на которого возложили также подготовку 33 курсантов корейского «кадетского корпуса», основанного по просьбе вана Коджона еще в феврале 1896 г. Обучение «кадетского корпуса» проводил тогда начальник русского десанта в Сеуле по охране русской миссии, где находился корейский ван, лейтенант крейсера «Адмирал Корнилов» Хмелев – фактически первый русский военный инструктор в Корее.

Занятия с отдельным батальоном, названным впоследствии «русским», начались 3 ноябряХ111. К декабрю 1896 г. в результате длительных и сложных переговоров Путяте удалось согласовать с корейскими министрами план реорганизации корейской армии, предусматривавший подготовку в течение трех лет шеститысячной кадровой армии с последующим увеличением ее численности до 40 тыс. человек, а также формирование артиллерийских и кавалерийских частей, строительство военных арсеналов, мастерских и госпиталя. Для подготовки такой армии Путята предусматривал увеличение штата русских военных инструкторов в Корее до 24 офицеров и 131 унтер- офицераХ1111.

В поддержку плана Путяты выступил военный министр Ванновский, на докладе которого о проекте полковника Путяты Николай II пометил, что считает создание корейских войск очень важным делом и желает «разрешения этого вопроса в положительном смысле».

Муравьев старался доказать, что формирование 6-тысячной армии в Корее не соответствует ни финансовым возможностям страны, ни предстоящим ей новым «весьма значительным расходам, хотя бы по одним военным реформам, не считая реформ по другим ведомствам». В этой связи Муравьев предлагал остановиться на цифре в 3000 человек, тем более, что подобная цифра была первоначально указана и самим корейским королем. К тому же в вопросе о преобразовании корейской армии существовавшие соглашения с Японией, хотя и не лишали Россию права на отправку инструкторов, но, несомненно, ограничивали его.

Таким образом, царское правительство отказалось полностью взять на себя организацию корейской армии. Переговоры об организации корейской армии были приостановленыХ11¥ . Что касается просьбы корейского правительства прислать дополнительно 21 военного инструктора, то решено было пока отправить в Корею 13 советников.

Анализ документов, связанных с планом полковника Путяты об организации корейской армии, показывает, что Министерство иностранных дел России, также как и летом 1896 г., принципиально соглашаясь с необходимостью создания вооруженных сил Кореи под руководством России, откладывало осуществление его на неопределенное будущее. Занятая М.Н. Муравьевым позиция объяснялась тем, что он, прежде чем приступить к решению военного вопроса, считал необходимым укрепить позиции России в финансовой области и только после этого приниматься за решение военных вопросов.

Таким образом, план реорганизации корейской армии, как и все другие договоренности, достигнутые в ходе визита в Россию первой корейской миссии во главе с Мин Ёнхваном, не был реализован до конца. Помешали этому многие факторы, такие как противодействие Японии; изменение международной обстановки на Дальнем Востоке во второй половине 90-х годов XIX века и перемещение центра российской политики на Дальнем Востоке из Кореи в Маньчжурию; возвращение в феврале 1897 г. в свой дворец вана Коджона и др.

  1. Возвращение корейского вана в свой дворец и его последствия

На выезде вана Коджона из русской миссии и возвращении в свой дворец настаивали прояпонски настроенные деятели в правящей верхушке корейского общества и дипломатические представители США, Англии и Франции, напуганные ростом влияния России в Корее. Они пытались направить исключительно по антирусскому руслу деятельность корейских патриотических обществ, в частности, Тоннип хёпхве (Общество независимости), руководители которого Со Джэпхиль, Юн Чхихо и др. в это время находились под сильным влиянием миссий США и Англии в Сеуле.

Следует отметить, что идея возвращения вана была очень популярна в широких слоях населения Сеула. Среди жителей города было распространено мнение, что Коджон, находясь в русской миссии, проводит политику, угодную русским представителям в Сеуле, в ущерб независимости и самостоятельности корейского государства. Что касается самого Коджона, то его стремление к возвращению в свой дворец усилилось после того, как подготовленный русскими инструкторами охранный батальон начал нести охрану нового дворца.

Русские дипломатические, финансовые и военные представители в Корее оставили интересные описания пребывания вана Коджона в русской миссии, усиления русских позиций в Корее в этот период и отношения Коджона к так называемой «русской партии» к России с объяснением причин его отъезда в свой дворец. Согласно их свидетельствам, Коджон не хотел покидать русскую миссию до начала организации караульной службы батальоном охраны во дворце. Он ссылался на «необеспеченность порядка в стране», на «тяжелые воспоминания, связанные с видом старого дворца», где была убита Мин Мёнсон, и на необходимость поэтому построить новый дворец в европейском квартале. Затем он объявил годовой траур по убитой жене и заявил о новом затруднении – отсутствии подходящего места для захоронения её останков и опытных мастеров для возведения в её память мавзолея. Почти полгода целый штат чиновников разъезжал по окрестностям Сеула, возвращаясь с неизменным ответом, что подходящего места для гробницы не найдено.

На протяжении всего этого времени Коджона связывали с Вебером действительно близкие, дружеские отношения. Особую их теплоту и доверительность отмечал начальник эскадры в Тихом океане контр-адмирал Алексеев, говоря об изменениях к лучшему, происшедших в Сеуле в результате действий русского представителя, в письме к управляющему Морским министерством Чихачеву в ноябре 1896 г.: «В самом Сеуле за 6 месяцев, прошедших со времени моего последнего посещения, одинаково заметны улучшения, и город начинает приводиться в порядок.

Восстановление спокойствия в стране, укрепление власти короля, приведение в порядок финансов, несомненно, составляют результат русского влияния на ход событий в Корее со времени перехода короля в нашу миссию. Такое положение вещей достигнуто спокойными, но последовательными действиями г. Вебера, его знанием страны и людей и, наконец, особым и широким доверием к нему короля. В этом факте я имел случай убедиться из моих трехкратных посещений Сеула, и при представлениях королю он прямо высказывал свое доверие к нашему представителю и насколько он ценит его образ действий при всех происходивших трудных обстоятельствах для Кореи. Обращение ко мне с этими заявлениями имело цель быть доложенным Его Величеству Государю Императору. При последнем моем представлении король в убедительных словах просил довести до сведения Его Величества, что слухи об отозвании из Сеуле г. Вебера весьма его огорчают, и, если это неизбежно, то король будет просить разрешения пригласить г. Вебера к себе в качестве советника»Х1\

Но, очевидно, не все устраивало вана Коджона в русской миссии. По определению Е.Ф. Штейна, «у нас король был не более как узник; всегда одни и те же две комнаты; всегда одна и та же прогулка из одного угла в другой.. Иногда он, полумёртвый от страха, решался выезжать с наследником в ближайший дворец для таких неизбежных церемоний, как принесение поздравлений своей престарелой матери. Все остальное время он сидел у себя взаперти, невидимый и таинственный, как то и подобает восточному монарху… Затем, быть может, и сам Вебер слишком много высказал любви и преданности королю, окружив его непроницаемой стеной покровительства. Но едва он заметил, что с системой покровительства ему одновременно навязывают чужую волю, как он стал искать способа избавиться от такого покровительства». Далее Штейн отмечал, что в период пребывания вана в стенах русской миссии «вновь явилась на сцену глубоко ненавистная фамилия Минов», а затем «Мины стали появляться во всех поприщах корейской государственной службы». «Очевидно , – писал он, – что при наличности общественного мнения, крайне возбуждённого против Минов, такое бесцеремонное и исключительное протежирование им не может произвести особенно благоприятного эффекта или доставить их покровителям популярность и сочувствие, отсутствие которых уже неприятно сказалось в тех интригах, которые предшествовали оставлению королём нашей миссии».

Штейн обращал внимание и на то, что «одновременно на горизонте стали показываться и другие предвестники грядущих событий в виде народных депутаций, имевших склонить короля к оставлению им нашей миссии. Почти ежедневно эти народные представители, числом около ста, собирались у входа в нашу улицу и просиживали здесь целый день». Подавались многочисленные прошения с просьбой вернуться во дворец. Эти петиции передавались через организаторов «манифестаций, которые состояли членами так называемого «Особого комитета сходок», непрерывно заседавшего в Сеуле и поощрявшегося крупными денежными подачками от Министерства двораХЫ.

В создавшейся обстановке министры и влиятельные сановники, после обсуждения вопроса о возвращении вана в свой дворец в Государственном совете (Ыйджонбу-авт), стали убеждать Коджона в необходимости оставить русскую миссию. Одновременно они вступили в переговоры с иностранными представителями в Сеуле. Французский поверенный в делах в Сеуле Коллен-де-Планси (J.Coll1n de Plancy) посоветовал им обратиться прямо к Путяте с вопросом о готовности охранного батальона к несению службы во дворце в случае переезда туда Коджона и, в зависимости от ответа Путяты, принять то или иное решениеХЫ1.

18 февраля члены Государственного совета, все министры и влиятельные сановники собрались на секретное совещание в Министерстве иностранных дел Кореи и оттуда отправили двух делегатов к Путяте. Последний, отклонив вопрос о безопасности вана вообще, ответил делегатам, что «он принимает на себя лишь ручательство в полном знании отрядом охраны своей службы, о чем и представлял ранее официальным порядком». Члены Государственного совета признали эти гарантии достаточными и в тот же день явились к вану и подали коллективное прошение о переезде из русской миссии в свой дворец. Ван согласился выехать из миссии и в тот же день был подготовлен указ о предстоящем 20 февраля переезде, который опубликовали 19 февраляХЫ11.

Вебер попытался было отговорить Коджона от переезда и добился даже опубликования специального указа от 15 февраля, в котором сообщалось, что в виду неподготовленности помещений дворца, ван откладывает переезд туда на неопределенное время. Однако 19 февраля он неожиданно для Вебера заявил, что намерен на следующий день переехать в новый дворец. Считая, что дальнейшие настояния принесут только вред, российский поверенный счел за лучшее не противиться твердо высказанному желанию вана и одобрил принятое им решение.

20 февраля 1897 г., рано утром, члены русской миссии в полном составе собрались чтобы проводить вана Коджона. Последний покинул здание миссии, не устроив даже прощальной аудиенции. Затем состоялся торжественный переезд вана во дворец, куда он проследовал при ликующих криках населения. В охране вана был батальон, обученный русскими инструкторами, под командованием офицеров и унтер- офицеров в полном составе. Нижние чины были расставлены шпалерами от русской миссии до дворца, а у носилок – два караула от 4-й роты под командой русских унтер-офицеров. У входа во дворец ван, увидев полковника Путяту, приостановил процессию и обратился к нему «с выражением горячей благодарности русскому правительству за оказанное в течение года гостеприимство в миссии и принятие мер по устройству войск»Х11Х.

Закончилось 375-дневное пребывание Коджона в русской миссии. За период с 11 февраля 1896 г. до 20 февраля 1897 г. в Корее были предприняты шаги по наведению порядка, прежде всего, в финансовой системе и по реорганизации корейской армии. Для того, чтобы обеспечить бесперебойное поступление доходов в Сеул из провинций, безостановочную выдачу жалованья всем служащим, в особенности полицейским и военным чинам, соблюдение крайней экономии в расходах, были проведены реформы в Министерстве финансов. В результате уже к концу 1896 г. в казначействе было сосредоточено сэкономленных средств на сумму 1 600 000 иен, из которых 1 млн. пошел на уплату трехмиллионного займа Японии. Для обеспечения безопасности вана после предстоящего переезда его в строившийся поблизости от миссии новый дворец, большую работу проделали и русские военные инструкторы. В результате, по словам Вебера, в Корее, «после тревожных эпизодов китайского и японского владычества и разыгравшихся затем на корейской территории военных действий между соперничающими соседями, наступили тишина и спокойствие. Королю более не нужно было бояться за свою жизнь, придворным интригам, столь обычным на Востоке, не было места в нашей миссии, корейским сановникам не надоедали настойчивыми требованиями, и они, проникнутые смутным сознанием необходимости реформ, сами принялись за их проведение»1.

Из предпринятых в период пребывания вана Коджона в русской миссии преобразований и нововведений Вебер отмечал еще следующие: учреждение 12 сентября 1896 г. Государственного совета (Ыйджонбу), который издавал новые законы, принимал чрезвычайные меры, рассматривал государственные росписи доходов и расходов, обсуждал вообще все важные дела (совет был устроен по образцу русского Государственного совета, положения о котором служили основой корейского); введение в июле 1896 г. нового губернского административного устройства и разделения страны на 13 провинций и 342 округа и уезда; пересмотр в августе 1896 г. выработанного под японским руководством положения о судопроизводстве и введение законами от 23 марта и 5 июня 1896 г. уложения о наказаниях; устройство первых современных почтовых станций в Корее и основательное исправление разрушенных во время японо-китайской войны телеграфных линий от Сеула на север, к реке Ялу, и в Вонсан и Пусан; открытие в Сеуле русской школы, преподавателем которой был приглашен из Владивостока Н.Н. Бирюков; предоставление концессий некоторым иностранцам (не японцам) на постройку железных дорог и разработку горных и растительных богатств страны (из них две концессии на эксплуатацию каменноугольных залежей в северо-восточной Корее и на рубку леса в бассейнах рек Туманган и Амноккан были даны русским компаниям); назначение С.П. Ремнева помощником корейского управляющего арсеналом в Сеуле; расширение и приведение в порядок главных улиц в столице и её окрестностей11.

За время пребывания Коджона в русской миссии в Корее был осуществлен также целый ряд серьёзных мер, призванных подчеркнуть дарованную ей Симоносекским мирным договором независимость. 21 ноября 1896 г. состоялась закладка «Арки независимости», сооруженной на месте «Ворот приветствия и благословения», где корейский ван прежде встречал послов китайского богдыхана, и которые, таким образом, напоминали о подчиненном положении Кореи. Весной 1896 г. возникло в Сеуле общество под наименованием «Тоннип хёпхве» («Общество независимости»), начавшее играть довольно видную роль в общественно-политической жизни страны.

С точки зрения внешнеполитического положения Кореи, противодействия японской агрессии и сохранения независимости корейского государства пребывание вана Коджона в русской миссии было явлением безусловно положительным. В этот период японское влияние в стране в значительной степени было подорвано, был ослаблен военно-оккупационный режим Японии. Россия получила право содержать в Корее одинаковое с Японией количество войск, охранять вана и усилить, в случае надобности, свой десант в Сеуле, что было подкреплено Сеульским меморандумом 14 мая 1896 г. и Московским протоколом 9 июня 1896 г. Укреплению международного положения Кореи способствовал и русско-китайский союзный договор от 4 июня 1896 г., который предусматривал военную поддержку Россией и Китаем Кореи в случае нападения Японии.

В Министерстве иностранных дел России последствия переезда вана Коджона в свой дворец оценивались однозначно положительно. Министр иностранных дел Муравьев считал, что этот шаг вана «подымет престиж и авторитет короля в стране, отымет у враждебных ему элементов всякий повод упрекать его в подчинении иностранной опеке и даст ему хотя бы призрак самостоятельности, которая должна быть присуща независимому главе государства»111. В ответ на отправленное корейским ваном Николаю II письмо с выражением благодарности и объяснением причин, принудивших его покинуть миссию, Веберу было поручено передать Коджону, что его пребывание в русской миссии в течение целого года служит «несомненным доказательством доброжелательного отношения России к его личному положению, а равно и к судьбам корейского королевства» и что русское правительство, со своей стороны, надеется, что «он по-прежнему будет руководствоваться советами нашими и тем самым докажет искренность выражаемого им ныне чувства благодарности за оказанную нами поддержку»1111.

После переезда Коджона из русской миссии во дворец Кённегун позиции России в Корее стали постепенно ослабевать, а враждебные ей влияния усиливаться. Усиленно работала в этом направлении и японская дипломатия. Шпейер писал, что «единственным преданным нам в настоящее время человеком в Корее следует признать короля, хотя и его преданность лишь относительная»1™. Примерно в таком же духе высказывался о Коджоне и русский военный агент в Корее полковник Стрельбицкий, находившийся там в период пребывания в Сеуле Путяты. По его мнению, личные симпатии и благодарность Коджона к России были вне всяких сомнений, но, с другой стороны, «в этих чувствах едва ли можно видеть, – писал он, – какие-либо прочно выработанные политические убеждения, так что при другой обстановке, а тем более в минуту опасности, они легко могут принять совершенно неожиданное направление». Поэтому Стрельбицкий считал вана для России «ныне искренним и могущественным, но едва ли надежным союзником» .

Отъезд вана Коджона из русской миссии привел к уходу из лагеря сторонников России и некоторых видных корейских сановников. «Я не знаю ни одного корейского мандарина, – писал по этому поводу Шпейер в сентябре 1897 г., – которого бы я мог с легким сердцем рекомендовать королю для того или другого портфеля, если бы, паче чаяния, Его Величеству угодно было обратиться ко мне за таким указанием, между тем как до переворота 30 января (11 февраля – по новому стилю) и непосредственно после него у нас было несколько солидных приверженцев как, например, Мин-юн-хуан (Мин Ёнхван-авт.), И-пом-цин (Ли Бомджин-авт.) и др.». Всё это Шпейер объяснял «главным образом обманутыми надеждами наших сторонников относительно той активной роли, которую мы должны были бы, по их мнению, здесь играть, а также состоявшимся между нами и Японией соглашением, цель которого они понимали лишь очень неясно, комментируя его далеко не в нашу пользу»1”. В марте 1897 г. полковник Путята писал в Петербург, что «всё, что Мин Ёнхван видел в России, забыто»11. Многие корейцы с пребыванием Коджона в русской миссии связывали свои надежды на полное изгнание японцев из Кореи и избавление от жестоких поборов. На это обратил внимание современник событий, русский военный агент в Корее полковник И.И. Стрельбицкий, который писал по этому поводу в Петербурге: «В свое время народ горячо приветствовал переезд короля в русскую миссию, видя в это залог избавления от непрошеной просветительной деятельности японцев и предстоящую эру чисто национальной политики. Однако почти годовой срок, как кажется, не вполне оправдал эти надежды корейских патриотов… Столь же мало сделано до сих пор правительством и для освобождения от официальных и неофициальных поборов, установившихся в эпоху господства покойной королевы и фамилии Минов, а с ними вообще и всех янбанов. Поэтому-то вероятно, ныне все громче и громче начинают раздаваться голося, требующие, чтобы король возвратился, наконец, в свой дворец.. Народ, вследствие наветов правящих классов, просто начинает бояться чужого влияния на ход внутренних дел страны, полагая, что правительство может склониться на путь реформирования Кореи по иноземному образцу. За хором же этих убежденных сторонников старины скрывается целая плеяда разной придворной знати, недовольной исключительным влиянием на короля русского посланника, который препятствует свободе их дворцовых интриг и проведению разных дел. Как бы то ни было, в настоящее время убеждение в необходимости самостоятельной внутренней политики стало положительно общим достоянием нации и с этим убеждением так или иначе придется считаться»111. Отмечая, что несмотря на отъезд Коджона из русской миссии русское влияние все еще оставалось велико, Стрельбицкий призывал не отождествлять чувств, которые питают корейцы к России, с симпатиями их к Китаю. «Там видят духовного властелина всего Востока, – писал он, – проникающего своим культурным влиянием всю внутреннюю жизнь народа, на нас же здесь смотрят как на могучую и дружественную, но все-таки чужую силу, принявшую на себя покровительство страны от ее внешних врагов. Наше влияние громадно во всех внешних вопросах, китайское же – всемогуще в делах внутренней, культурной жизни нации…»

Однако, несмотря на эти несомненные признаки ухудшения отношений с Кореей, ван и значительная часть министров по-прежнему видели в России заступницу, достаточно могущественную, чтобы помешать проискам Японии. Полковник Стрельбицкий, который в начале 1897 г., когда корейские сановники уговаривали Коджона покинуть русскую миссию, писал что у России в Корее есть «пока малоизвестный, но могущественный союзник – это масса простого земледельческого населения страны, которая, как по моим личным наблюдениям, так и по свидетельству всех русских, путешествовавших по Корее за последнее время, везде и всегда выказывала самые искренние и прочные симпатии к своим могущественным соседям и покровителям». Российское правительство продолжало считать своей главной задачей в корейском вопросе обеспечение независимости Кореи от Японии, для чего стремились сохранить за собой политическое влияние в Корее.

В инструкции назначенному в феврале 1897 г. посланником в Японию барону Р.Р. Розену цели русской политики в Корее были определены следующим образом:

«Мы не ищем присоединения Кореи к русским владениям, так как это присоединение не обещало бы России достаточных выгод, в особенности в виду бедности Кореи и трудности охраны ее обширной береговой линии от внешних покушений, тем не менее мы должны стремиться к упрочению в Корее нашего политического влияния для того, чтобы Корея, подпав под влияние какой-либо другой державы, не сделалась для нас, если не опасным, то во всяком случае таким соседом, с которым придется считаться в эпохи политических осложнений». Розену было дано предписание разъяснять японскому правительству, что русское правительство, «не преследуя агрессивных целей в Корее, не может в то же время не желать, чтобы страна эта находилась под политическим влиянием России»1Х1.

Эта же мысль проводилась и в инструкции А.Н. Шпейеру, которому после назначения Розена в Токио предстояло отправиться в Сеул и принять дела миссии от Вебера, назначенного в Мексику. В ней были подтверждены сформулированные еще в инструкции Шпейеру при назначении его в 1895 году на пост поверенного в делах и генерального консула в Корее, основные начала, которыми он должен был руководствоваться в предстоящей деятельности в Корее: «Не питая сами против корейского королевства завоевательных замыслов, мы, конечно, не можем допустить таковых со стороны кого-либо другого. Нам, несомненно, предстоит бороться в Сеуле с преобладанием японцев, подобно тому, как мы боролись с Китаем до войны. Разница заключается лишь в том, что притязания токийского кабинета окажутся, вероятно, еще более серьёзными, чем китайские. Неукоснительно преследуя решение исторических задач, стоящих в связи с нашими интересами, мы будем, однако, в Корее, как и везде, избегать всяких рискованных и вызывающих действий, могущих вовлечь нас в нежелательные замешательства».

Обращая особенное внимание Шпейера на приведенные указания, министр иностранных дел В. Н. Ламздорф считал необходимым дополнить их следующими соображениями:

«Нет никакого сомнения, что нам в высшей степени важно упрочение влияния нашего в Корее и недопущение в оную какого бы то ни было постороннего влияния, в особенности японского и английского.

Тем не менее цель эта не является важнейшей среди задач, предстоящих нам на Крайнем Востоке, ибо выгода исключительного даже преобладания нашего в слабой и бедной Корее не могут в настоящее время уравновесить того вреда, который могло бы причинить нам обострение отношений с Японией, военные и экономические силы которой получили теперь столь широкое развитие. Таким образом, восстановление с Японией дружеских отношений является для нас ныне особенно желательным.

Соответственно с таким положением дел, во исполнение вышеупомянутой Высочайше утвержденной инструкции, Вам надлежит, отнюдь не отказываясь от поддержания влияния нашего в Корее, соблюдать однако крайнюю осторожность и в сношениях Ваших с представителями Японии в Корее руководствоваться вышеизложенной точкой зрения»“.

Инструкции Р.Р. Розену и А.Н. Шпейеру в очередной раз опровергают версию о том, что целью русской политики в конце XIX века явился захват Кореи и что агрессивные планы России вынудили Японию вторгнуться на Корейский полуостров. В действительности, российская дипломатия ставила перед собой совершенно иные задачи. Она стремилась сохранить в Корее преобладающее политическое влияние России, а ее позиция по вопросу о сохранении независимости корейского государства оставалась неизменной. Одновременно Россия не хотела допустить обострения отношений с Японией на почве корейского вопроса. Это была противоречивая политика, чреватая серьёзными осложнениями в отношениях с Японией и Кореей.

Обострившееся в конце XIX в. соперничество на Дальнем Востоке в целом, в Корее и Маньчжурии, в частности, когда в ходе борьбы в правящих кругах России по вопросам дальневосточной политики страны одержала верх «безобразовская шайка», приступившая к реализации экспансионистских планов на Дальнем Востоке без учета того обстоятельства, что Россия слаба и в военном, и финансово-экономическом отношениях, в конечном счете, привело к русско-японской войне 1904-1905 гг., одним из итогов которой стал захват Кореи Японией в 1910 г.

В заключение хотелось бы подчеркнуть, что Россия как и в конце XIX в. выступает за расширение добрососедских отношений с корейскими государствами, мир и стабильность в регионе и мирное урегулирование на Корейском полуострове.

Примечания:

1                     Журнал Особого совещания 8 мая (25 апреля) 1888 г. // Красный архив. Т3 (52) С.54-61

II                         См. Б.Б. Пак. Российская дипломатия и Корея. 1860-1888. Книга первая. С.185-188.

III                                                                                                Донесение российского поверенного в            делах      в              Сеуле      А.Н. Шпейера министру иностранных

дел А.Б. Лобанову-Ростовскому от 2/14 января 1896 г. //АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп.493. Д.5. Л.5.

1v                Частное письмо А.Н. Шпейера Д.А. Капнисту от 4 января 1896 г. – Там же. Д.44, 1895-1898 гг.

Л.26.

v                     Телеграмма    министра иностранных дел Лобанова-Ростовского посланнику в Токио Хитрово

от 11/23 января 1896 г. -Там же. Л.58, 71. Цит. по: В.П. Нихамин. Дипломатия русского царизма в Корее после японо-китайской войны… С.151-152.

v1                Цит. по: Б.Д. Пак. Россия и Корея. С.126; Пак Чон Хё. Россия и Корея. 1895-1898. М., 1993.

С.26-27.

v11                  Телеграмма    посланника в Токио Хитрово министру иностранных дел Лобанову-Ростовскому.

от 20 января/1 февраля 1896 г. -АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493. Д.5. Л.71. v111             Цит. по: Б.Д. Пак. Россия и Корея. С.126.

IX                        Секретная телеграмма поверенного в делах в Сеуле Шпейера. Сеул,21 января 1896 г. -АВПРИ. Ф. «Канцелярия МИД», 1896 г. Д.157. Л.5.

X                         В.П. Нихамин. Дипломатия русского царизма в Корее после японо-китайской войны. С.153.

xl                  См. подробнее: Б.Б. Пак. 375 дней в русской миссии. – Восток. 1997. № 5. С.27-37; Г. Д. Тягай.

Король Коджон в русской миссии (из истории русско-корейских отношений). – Проблемы Дальнего Востока. 1999. № 3. С. 118-134.

xl1^              АВПРИ. Ф. «Миссия в Сеуле». Д.365., 1896 г. Л.28.

xlll                 Копия с телеграммы министра-резидента в Сеуле Комуры маркизу Сайондзи. Подано в

Фусане 4/16 февраля[1896 г.]. – АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493, 1896 г. Д.901. Л.72. x1v             АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493.                                                                        Д.5. Л.27-29.

xv                 Выписка  из     частного письма состоящего при миссии в Сеуле Штейна. Сеул,              20    февраля 1897 г.

–                       АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493. Д.7. Л.32-33.

xv1                Рапорт Д. Д. Покотилова директору Общей канцелярии Министерства финансов П.М.

Романову. Сеул, 4/16 сентября 1896 г. – РГИА.Ф.560.Оп. 28. Д.24. Л.47.

xv11               Записка Вебера о Корее до 1898 года и после. Сеул, апрель 1903 г. – АВПРИ. Ф. «Японский

стол». Оп. 493, 1903 г. Д.14. Л.127-127 об.

xv111             Королевское объявление от 4/15 февраля 1896 г. – Там же. Д.5. Л.49-50.

x1x                                     Донесение    А.Н. Шпейера А.Б. Лобанову-Ростовскому. Сеул, 7/19 февраля 1896 г. – Там же.

Л.43-46; H.B. Hulbert. The ffistory of Korea. Vol. II. Seoul, 1905.P.304.

xx                                       Донесение    российского поверенного в делах в Сеуле А.Н. Шпейера министру иностранных

дел А.Б. Лобанову-Ростовскому. Сеул, 7/19 февраля 1896 г. – АВПРИ. Ф. «Миссия в Сеуле». Оп. 768. Д.365. Л.28-30; РГВИА. Ф. ВУА/с. Оп. 11. Д.96. Л.14-15; Б.Д. Пак. Россия и Корея. С. 127. См. также: Россия и Япония на заре ХХ столетия… С.139.

xx1                АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493,           1896 г. Д.5. Л.37-41. Не дожидаясь ответа из

Петербурга на просьбы корейского вана, Шпейер поручил полковнику Генерального штаба Карнееву, находившемуся в Сеуле, составить записку, излагавшую те основы, на которых должно быть поставлено дело создания русскими инструкторами корейского войска, если бы правительство России признало возможным исполнить просьбу Коджона. Карнеев предлагал на первое время обучить три батальона пехоты, одну артиллерийскую батарею полевых и горных орудий и пол эскадрона кавалерии, которые стали бы ядром для дальнейшего развития и организации корейской армии. По плану полковника Карнеева, для обучения пехоты предполагалось отправить в Корею штат военных инструкторов: трех капитанов, трех поручиков, 12 фельдфебелей, 24 унтер-офицера и трех горнистов; для обучения артиллерии – одного капитана из окончивших курс артиллерийской академии, двух подпоручиков (одного в полевую, второго – в горную батарею), четырех фейерверкеров, четырех наводчиков, одного трубача и одного кузнеца. Кроме того, для создания в будущем санитарной части Карнеев предлагал дополнительно командировать одного инженера-капитана и двух унтер-офицеров, а для устройства военно-медицинской и санитарной частей – одного военного врача с двумя фельдшерами – медицинским и ветеринарным. Всего корпус русских инструкторов, таким образом, должен был насчитывать 64 человека. Расходы, связанные с посылкой в Корею инструкторов, немного превышали в течение 5 лет 200 тыс. руб. серебром, не считая стоимости оружия и военных припасов (РГВИА. Ф.400. Д7317. Л.4-9)).

xx11               Телеграмма министра иностранных дел А.Б. Лобанова-Ростовского российскому поверенному

в делах в Сеуле А.Н. Шпейеру от 6/18 февраля 1896 г. – АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493, 1896 г. Д.5. Л.87.

xx111             Телеграмма министра иностранных дел А.Б. Лобанова-Ростовского российскому поверенному

в делах в Сеуле А.Н. Шпейеру от 12/24 февраля 1896 г. – Там же. Л.8.

xx1v               Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Востока. 1895-1905 гг.

СПб., 1906. С.146-148.

xxv                Б.А. Нольде. Внешняя политика. Исторические очерки. СПб., 1915. С.246-247.

xxv1               Секретная телеграмма министра иностранных дел Лобанова-Ростовского Шпейеру в Токио

от 3 июля 1896 г. -АВПРИ. Ф. «Министерство иностранных дел. Секретный фонд министра». Оп. 457, 1896-1897 гг. Д.153/159. Л.15.

xxv11             Проект конфиденциальной инструкции Поверенному в Делах в Сеуле Веберу. 18 июля 1896 г.

–                       Там же. Л.41-44, 49-50. На инструкции имеется помета царя: «Согласен», Петергоф, 2 июля 1896 г. xxv111Рапорт военного агента в Корее полковника Стрельбицкого. Сеул, 3/15 июня 1897 г. -РГВИА. Ф.448.Д.10. Л. 195.

xx1x               Русско-китайские отношения. 1689-1916 гг. Официальные документы. М., 1958. С.73.

xxx                См. подробнее: Б.Б. Пак. Корейская миссия Мин Ёнхвана в Россию летом 1896 г. – Вестник

центра корейского языка и литературы. 1997. Вып.2. Санкт-Петербург, 1997. С. 213-224; Б.Б. Пак. Корейская миссия в Россию (1896): история одной фотографии – 100 лет Петербургскому корееведению.

Материалы международной конференции, посвященной столетию корееведения в Санкт-Петербургском университете. 14-16 октября 1997 г. Санкт-Петербург, 1997. С.80-83.

XXXI                 Докладная записка кол. секр. Штейна, сопровождавшего корейское посольство из Сеула в Россию от 15 мая 1896 г. – АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493. Д.72. Л.Л.4-5.

XXXII            Меморандум Мин Юнг Хуана от 24 мая/5 июня 1896 г. -АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493. Д.147. Л.1-4.

XXXIII              АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493. Д.72. Л.12-18.

xxx1v            Запись беседы министра иностранных дел с Мин-Юн-Хуаном 1/13 июня 1896 г. – АВПРИ. Ф.

«Японский стол», 1896 гг. Оп. 493. Д.72. Л.25.

v             Проект доверительного письма министра иностранных дел поверенному в делах в Сеуле.

СПб., 2/14 мая 1896 г. – АВПРИ. Ф. «Секретный архив министра иностранных дел». Д.153/159. Л.41-44. “xv1Коджон сидэ са. Т.4. Сеул, 1971. С.135-136; Пак Чон Хё. РоссияиКорея. 1895-1898. С.52;

Sohn Pow-key, K1m Chol-Choon. The ffistory of Korea. Seoul, 1970. P.220.

xxxv11          Письмо Лобанова-Ростовского Корейскому Чрезвычайному посланнику. СПб., 1/13 августа

1896 г. -АВПРИ. Ф. «Японский стол», 1896 г. Д.901. Л.38-39.

ХХХ1       The Independent. 1896. Vol. I. N 87. October 24th.

ХХХ1Х         АВПРИ. Ф. «Секретный архив министра иностранных дел».        Д.174/181. Л.91.

х1                Всеподданнейший доклад военного министра Ванновского от 26 июля 1896 г. – РГВИА. Ф.448.

Оп.9. Ед.хр.9. Л.13.

xl1               Телеграмма Духовского генерал-адьютанту Обручеву от 4/16 октября 1896 г. – АВПРИ. Ф.

«Секретный архив министра иностранных дел». Д.159. Л.61-64.

xl11              Авторы книги «Русские инструкторы в Корее в 1896-1898 гг.» Афонасьев 1-й и Н.

Грудзинский сообщали, что каждому русскому унтер-офицеру дали по 80 человек и те ужаснулись, как они справятся с таким количеством новобранцев. Тем более, что не было переводчиков, за исключением одного корейского офицера, плохо говорящего по-русски. После первой недели все унтер-офицеры потеряли голос, но добились того, что строй стал «виднее, поясные ремни некоторые стали подтягивать», хотя отдельные солдаты «лукавили» (по выражению учителей), т.е. «надувались», когда унтер-офицер подходил подтягивать ремень. По окончании второй недели полковник Путята произвёл осмотр пройденного и был поражён успехом. Он находил, что «маршировка своеобразная, но бег настолько хорош, что лучшего и требовать было нельзя». С учениками Хмелёва Путята приказал ускорить программу, найдя, что последние усвоили пройденное. Ежедневно проходили занятия по прикладке и прицеливанию. В результате ученики стали хорошо стрелять. 9 декабря батальон в первый раз заступил в караулы во дворце вана, хотя его там не было: он жил в русской миссии. В январе корейский военный министр просил дать ему (в другие батальоны) обученных унтер-офицеров. Как ни уверяли его, что унтер-офицеры еще не обучены, «а только умеют кое-как командовать», но министр настаивал на том, что «унтер-офицеры настолько хорошо подготовлены, что могут учить» (См.: Афонасьев 1-й и Н. Грудзинский. Русские военные инструкторы в Корее в 1896-1898 гг. Хабаровск, 1898. С.17-25.) xl111     Шифрованное донесение полковника Путята начальнику Главного штаба. Сеул, 24 декабря

1896 г./ 5 января 1897 г. – РГВИА. Ф.448. Ед.хр.9. Л.42-43.

xl1v              Проект секретной инструкции Веберу от 9/21 мая 1897 г. -АВПРИ. Ф. «Китайский стол.

Всеподданнейшие доклады», 1897 г. Д.14. Л.33-34

xlv               Копия с письма начальника эскадры в Тихом океане от 14 ноября 1896 г. управляющему

Морским министерством. – АВПРИ. Ф. «Секретный архив министра иностранных дел». Д.153/159. Л.67- 69.

хЫ               АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493. Д.7. Л.28-29.

xlv11            Рапорт военного агента в Корее полковника Стрельбицкого в Главный штаб. Сеул, 10/22

февраля 1897 г. – РГВИА. Ф.448. Оп.9. Ед.хр.10. Л.63-65

xlv111           Там же. Л.66.

xl1x              Телеграмма находящегося в Сеуле генерального штаба полковника Путяты № 871. – Там же.

Л.37; Коджон сидэ са. Т.4. С.328.; Ку Хангук вегё мунсо. Т.17. С.399.

I                                                    Записка              Вебера о Корее до 1898 года и после. Сеул, апрель 1903 г. – АВПРИ. Ф. «Японский

стол». Оп. 493, 1903 г. Д.14. Л.132-132 об.

II                         Там же. Л.130-131.См. об этом также: Пак Чон Хё. Россия и Корея. 1895-1898. С.35-36.

III                       Проект доверительного письма министра иностранных дел Муравьева военному министру

Ванновскому от 22 февраля/8 марта 1897 г. -АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493. Д.144. Л.128-138. l111         Секретная телеграмма Веберу в Сеул. С.Петербург, 13//25 февраля 1897 г. – АВПРИ. Ф.

Канцелярия МИД, 1897 д.100. Л.80.

1v                Донесение поверенного в делах в Сеуле А.Н. Шпейера министру иностранных дел М.Н.

Муравьеву. Сеул, 13 сентября 1897 г. -АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493, 1896 г. Д.7. Л.116-122. lv             Рапорт    военного агента в Корее полковника Стрельбицкого [в Главный штаб]. Сеул, 10/22

января 1897 г. – РГВИА. Ф.448. Оп.9. Ед.хр.10. Л.210-211. lv1     АВПРИ. Ф. «Японский стол». Оп. 493, 1896 г. Д.7. Л.146.

lv11              Донесение полковника Путята в канцелярию военно-учёного комитета Главного штаба. Сеул,

5 ^ марта 1897 г. – РГВИА. Ф.448. Ед.хр.9. Л.210-211.

lv111             Рапорт военного агента в Корее полковника Стрельбицкого… РГВИА.Ф.448. Д.10.Л.80.

l1x               Там же.

lx                 Там же. Л.100.

1x1               Инструкция посланнику в Японии барону Розену, март,1897 г. -АВПРИ. Ф. «Китайский

стол. Всеподданнейшие доклады», 1897 г. Д.14. Л.40-50.

lx11              Проект инструкции поверенному в делах и генеральному консулу в Корее, статскому

советнику Шпейеру. Царское село, 9 мая1897 г. -Там же. Л.67-69.

[I]     Переход вана Коджона в русскую миссию

Активизация экспансионистской политики Японии в Корее после японо­китайской войны, государственный переворот 8 октября 1895 г. и убийство королевы

Пак Бэлла Борисовна – ведущий научный сотрудник Института востоковедения Российской Академии наук, доктор исторических наук.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Тэн Евгения Георгиевна:

    Спасибо!!!! Бэлла Борисовна!

Translate »