Псевдонимы Чон Дасана (1762-1836) как вехи его биографии

К. В. Ермаков (ИСАА МГУ, Москва)

В статье впервые в российской исторической науке рассматриваются личные имена конфуцианского ученого конца XVIII — начала XIX в. Чон Дасана. Анализируя антропонимы мыслителя, автор обращается к особенностям его жизненного пути. На примере Чон Дасана доказывается, что расшифровка смысла того или иного псевдонима образованного гуманитария эпохи Чосон невозможна без скрупулезного изучения биографии этого человека. С другой стороны, знание стоящего за псевдонимом подтекста позволяет глубже понять внутренний мир корейца, жившего два столетия назад. Статья также может считаться наглядным примером исследования в области корейской антропонимии.

Чон Дасан (1762 - 1836)

Чон Дасан (1762 – 1836)

Введение

Наверное, не будет преувеличением сказать, что живший в конце XVIII — начале XIX в. мыслитель и поэт Чон Дасан[1]  является не просто крупнейшим теоретиком, ярким представителем течения конфуцианской мысли, получившего впоследствии название сирхак («За реальные науки»), но и одной из центральных фигур современной корейской историографии.

Причину такого повышенного внимания к духовному наследию человека, жившего два столетия назад, следует, по-видимому, искать в том, что правящие слои двух Корей желали бы отыскать во взглядах и проектах Чон Дасана «отражение существующих сегодня реалий той или иной части Корейского полуострова»[2]. Не секрет, что апелляция к имени учителя повышает и статус ученика, делает его доводы более весомыми. Поэтому на право называться правопреемниками и истинными последователями идей знаменитого конфуцианца претендуют представители как левой, так и правой идейной традиции.

О том, какое место занимает Чон Дасан в сознании корейцев, говорит хотя бы такой пример. В январе 1998 г. южнокорейский еженедельник «NEWS+»[3] в преддверии нового тысячелетия решил составить список из ста корейских персоналий уходящего тысячелетия, из всего многообразия исторических фигур отобрав тех, кто внес наибольший вклад в развитие своей страны. С этой целью были опрошены десять профессоров сеульских вузов, специализирующихся на различных периодах корейской истории либо работающих в других отраслях науки, так или иначе имеющих отношение к истории Кореи: литературоведении, искусствоведении, социологии и политологии. Результатом опроса явился рейтинг из ста деятелей прошлого, начиная с периода правления династии Корё и до наших дней. В этом перечне Чон Дасан оказался на почетном четвертом месте, уступив лишь вану Седжону, адмиралу Ли Сун- сину и деятелю национально-освободительного движения Ким Гу. А в тематической рубрике «Ученые» Чон Дасан и вовсе возглавил список[4].

Представляется поэтому, что более подробное знакомство с жизнью и творческим наследием этого человека может представлять интерес не только для тех, кто специализируется на изучении истории общественной мысли Кореи или на периоде правления династии Чосон, но и для всех, кто желал бы лучше ориентироваться в системе исторических приоритетов современного корейца.

Это особенно актуально в свете того, что на настоящий момент как в отечественном, так и в западном корееведении отсутствует сколько-либо подробное жизнеописание Чон Дасана. Данная статья не ставит своей целью полное и подробное изложение его биографии. В настоящей работе мы лишь попытаемся назвать поворотные пункты его жизненного пути, рассмотренные сквозь призму псевдонимов философа. Следует подчеркнуть, что специального исследования по данной тематике не обнаружено и в научной литературе на корейском языке.

Как известно, антропонимическая система традиционной Кореи не ограничивалась одним только официальным именем (сильмёнъ, понмёнъ)[5]. Причем, чем выше было социальное положение человека, тем больше было у него имен. Среди антропонимов, которые в стародавние времена полагалось иметь мужчине благородного происхождения, были: амёнъ (чхомёнъ) — детское (первое) имя, дававшееся ребенку при рождении, кванмёнъ — «имя при надевании головного убора», дававшееся юноше взамен детского во время обряда совершеннолетия квалле и которое, собственно, и являлось его официальным именем, ча — второе, или дополнительное, имя, дававшееся молодому человеку также в момент его вступления в пору зрелости (например, при вступлении в брак) и которым его называли ровесники или старшие по возрасту вместо официального имени, хо — псевдоним, сихо — посмертный титул. Правитель страны помимо сихо получал еще одно посмертное храмовое имя, которое называлось мёхо; под ним он и входил в историю государства. В знак признания заслуг и добродетелей монарху и его супруге также посмертно присваивались многосложные хвалебные эпитеты чонхо… Но вернемся к именам обычных людей. Псевдоним (хо) мог быть выбран человеком самим, а мог быть пожалован (например, учителем). Таких псевдонимов могло быть несколько, иногда до нескольких десятков[6]. Причем каждый из них, как правило, отражал или взгляды и умонастроения владельца, или памятные события и значительные перемены в его жизни[7]. Разновидностью хо могло быть танъхо — «имя хозяина на табличке дома», псевдоним, который человек брал себе по названию места жительства[8].

Порой псевдоним может рассказать многое о судьбе владельца. И наоборот, чтобы понять значение того или иного антропонима, необходимо знать подробности биографии исторического персонажа. В данной статье предпринимается попытка на примере Чон Дасана выявить связь между именем или же псевдонимом образованного человека эпохи Чосон и особенностями его жизненного пути.

Псевдонимы Чон Дасана в его жизнеописаниях

Основополагающим источником по изучению жизненного пути конфуцианского теоретика является написанное им самим сочинение автобиографического характера «Чачхан мёджимён» («Собственноручно составленная эпитафия»). Эти мемуары были написаны Чон Дасаном в 1822 г., в год своего шестидесятилетия. Эпитафия представлена в двух версиях: краткой и полной. Первая получила название «Кванджунбон» («Вариант для могилы»), так как предназначалась она для того, чтобы быть начертанной на могиле автора (дословно «положенной в могильную яму»). Вторая версия текста, «Чипчунбон» («Вариант для собрания сочинений»), как и следует из названия, писалась затем, чтобы потом быть включенной в собрание сочинений мыслителя[9]. Оба варианта эпитафии впоследствии вошли в «Ёюдан чонсо» («Полное собрание сочинений Ёюдана»)[10], опубликованное с 1934 по 1938 г. в издательстве «Син Чосон са».

Эпитафия, в особенности ее развернутый вариант, не только подробно рассказывает о биографии Чон Дасана, но и дает достаточно полное представление о его мировоззрении. Перед нами всеобъемлющая картина жизни конфуциански образованного гуманитария позднего периода правления династии Чосон. Однако псевдонимы в этих двух сочинениях лишь перечислены (и то далеко не все); читателю не раскрывается ни скрытый в них подтекст, ни время их появления. В значительно большей степени проливает свет на значение различных имен Чон Дасана другое его жизнеописание.

Как уже говорилось выше, обе эпитафии были написаны в 1822 г.; соответственно, дальнейший период жизни Чон Дасана вплоть до его кончины в 1836 г. в них освещения не получил. Однако столетием позже, в 1921 г., праправнук мыслителя по имени Чон Гюён написал еще одну биографию Чон Дасана — «Саам сонсэн ёнбо» («Хронологическое жизнеописание учителя Саама»)[11]. Рукопись хранится в книгохранилище Кюджангак при Сеульском государственном университете, а текст был издан в 1961 г. отдельным томом в качестве приложения к «Чон Дасан чонсо» — «Полному собранию сочинений Чон Дасана», выпущенному Комитетом по изданию письменных памятников (Мунхон пхёнчхан вивонхве).

«Хронологическое жизнеописание учителя Саама» не только повествует (хотя и довольно отрывочно) об отсутствующем в эпитафии отрезке времени, но и существенным образом дополняет содержащиеся в ней сведения. К сожалению, Чон Гюён не указывает источники, которыми он пользовался при составлении жизнеописания, что делает затруднительной верификацию изложенных в нем фактов. Иными словами, биографам Чон Дасана приходится полагаться на точность, объективность и добросовестность составителя. Тем не менее, по мнению исследователей, из всех существующих жизнеописаний труд Чон Гюёна в наибольшей степени заслуживает доверия. Для данной статьи «Хронологическое жизнеописание учителя Саама» представляет особую ценность, поскольку в нем разъясняется значение ряда имен Чон Дасана и более подробно раскрывается связанный с ними контекст.

Опираясь главным образом на эти два источника, попробуем взглянуть на антропонимы Чон Дасана через призму его биографии.

Детское имя Чон Дасана

В год рождения Чон Дасана произошло событие, которое не только повлияло на выбор его первого имени, но и отчасти предопределило судьбу мыслителя. В тот год ван Ёнджо (1694-1776, правил 1724-1776) казнил своего собственного сына, принца Садо (1735-1762).

У Ёнджо было два пункта биографии, которые омрачали ему царствование. Первым было происхождение. Дело в том, что его мать была простой служанкой. И даже не совсем простой служанкой, а служанкой, ведавшей выносом помоев (мусури). В силу этого обстоятельства Ёнджо приходилось почти всю жизнь заниматься самоутверждением, исподволь доказывать себе и окружающим свою легитимность. Еще одним слабым местом в биографии этого правителя были события, сопутствовавшие его приходу к власти. Ёнджо сменил на троне сводного брата Кёнджона (1688-1724, правил 1720-1724), процарствовавшего всего 4 года и подозрительно скоропостижно скончавшегося. Пикантности добавлял тот факт, что Ёнджо как претендента на престол активно поддержала как раз та придворная фракция, которая в свое время отравила мать Кёнджона и находилась с покойным монархом, мягко говоря, в непростых отношениях.

Здесь следует дать некоторые пояснения относительно политической ситуации в Корее того времени: только так станут понятны как мотивы поступков Ёнджо, так и обстановка, в которой родился и вырос Чон Дасан. В условиях, когда претендентов на включение в правящий слой было много, а «общественный пирог» (т.е. количество должностей в госаппарате) не достаточно велик, в стране разгорелась фракционная борьба[12]. Каждая фракция, группируясь, как правило, вокруг одного лидера, пыталась «проталкивать» на ключевые посты своих людей. Влияние этих политических сил было настолько весомо, что сам государь был вынужден с ними считаться[13]. В каких- то случаях ему не оставалось ничего другого, кроме как выступать в роли пассивного наблюдателя. В других ситуациях ван сам активно использовал ту или иную фракцию, чтобы расправиться со своими политическими противниками. А иногда, формально оставаясь «над схваткой», даже пытался обуздать обе враждующие стороны[14].

Фракционная борьба, как известно, началась в конце XVI в., и это явление играло главенствующую роль в политической жизни страны на протяжении XVII-XVIII вв. Первоначально возникли две фракции — «восточная» и «западная». (Своим названием они обязаны тому, что кандидат на пост в Палате чинов, поддерживаемый одной группировкой, проживал в восточной части Сеула, а его соперник жил в западной).

«Восточная» фракция в скором времени разделилась на «северную» и «южную». «Северная» достаточно быстро отошла на второй план, и основное соперничество за власть разгорелось между «западниками» и «южанами». К началу XVIII в. «западники» также раскололись — на «стариков» (норон) и «молодых» (сорон). «Молодые» делали ставку на Кёнджона, а «старики» поддержали Ёнджо и сделали все, чтобы он стал правителем.

И хотя, по официальной версии, Кёнджон умер в результате продолжительной болезни, в глазах значительной части «политического истеблишмента» того времени фракция «стариков» в той или иной степени была причастна к его смерти. С одной стороны, это ставило Ёнджо в конфронтацию с силами, некогда поддерживавшими Кёнджона. С другой стороны, еще более неприятным для Ёнджо последствием поддержки, оказанной «стариками», стали их притязания на монопольное представительство во власти. Их «аппетиты» имели вполне логичные основания: ведь именно они привели Ёнджо к власти, стало быть, именно им он должен был раздать самые влиятельные должности. Однако чрезмерное усиление одной группировки не только вело к оттеснению на периферию других, но было также чревато ослаблением власти самого правителя.

Ёнджо нашел достаточно мудрое решение проблемы: он выдвинул принцип «равноудаленности» от трона всех политических сил. Согласно этому принципу к управлению привлекались способные чиновники вне зависимости от их «партийной принадлежности», а фракциям запрещалось даже кляузничать друг на друга. В той или иной степени ему удалось осуществить декларируемое на практике, и примерно к середине своего царствования — а правил он свыше полувека — механизм «сдержек и противовесов» был отлажен и политическая обстановка в стране стабилизировалась. Но тут на политическом небосклоне появилась сила, способная, по мнению Ёнджо, в будущем снова ввергнуть страну в пучину фракционной борьбы. Силой этой стал наследник престола.

Ёнджо был женат два раза, но детей от законных жен у него не было. Два его сына родились от наложниц. Первый, принц Хёджан (1719-1728), умер еще в детстве. Второй родился много позднее и вошел в историю под именем принца Садо (17351762). Именно с ним связан один из наиболее трагичных эпизодов корейской истории.

В 1749 г. ван Ёнджо, сославшись на здоровье, сделал сына своим регентом. Такое практиковалось в истории Кореи и ранее: например, уже известный нам Кёнджон также некоторое время выполнял функции правителя при живом отце. Так ван подготавливал сына к роли монарха, а заодно и проверял, достаточно ли тот предан своему отцу. Принцу Садо не суждено было выдержать этот тест на лояльность. Начались трения между ним и фракцией «стариков»[15].

Ситуация усугубилась после того, как во дворце появилась новая королева. В Корее традиционно родственники королевы оказывали значительное влияние на государственные дела. К несчастью для Садо родственники королевы Чонсун — так звали вторую жену Ёнджо — принадлежали как раз к враждебной ему фракции. Они начали всячески оговаривать принца перед королем, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых проступках. Поводы давал и сам Садо, чьи резкие заявления, импульсивное поведение и необдуманные поступки не раз становились предметом нарекания со стороны Ёнджо[16]. Противостояние между отцом и сыном обострялось и в итоге вылилось в детоубийство. Трагедия разыгралась в 1762 г. Сначала Ёнджо велел сыну совершить суицид. После того как принц, изобразив попытку суицида, стал умолять отца о пощаде, Ёнджо низвел его до ранга простолюдина, а затем заточил в ящик для хранения риса, где принц промучился от голода и жажды восемь дней.

В качестве официальной причины расправы над наследником была названа попытка государственной измены. По неофициальной версии, получившей распространение благодаря мемуарам вдовы Садо, принцессы Хегён, принц имел серьезные психические отклонения, развившиеся как реакция на крутой нрав отца, вана Ёнджо, и со временем лишь прогрессировавшие. Сейчас, однако, в южнокорейской историографии популярностью пользуется точка зрения, согласно которой принц Садо стал жертвой дворцовых интриг и враждебности со стороны «стариков»[17]. В любом случае столь страшный выбор отца был, по-видимому, продиктован искренними опасениями за судьбу страны: Ёнджо видел, что если его сын унаследует трон, то невозможно будет избежать нового витка кровопролитной фракционной борьбы — неважно, кто будет тому виной.

Так или иначе, но казнь принца Садо была негласно осуждена представителями фракции наминов («южан») — политическими и идейными противниками норонов. Многие из них в знак протеста подали в отставку и уехали в родные имения. Так, в частности, поступил и отец Чон Дасана Чон Джэвон (1730-1792), который также был намином. Он ушел со службы и уехал к себе на родину в деревню Махённи[18]. А родившегося в тот год[19]  сына назвал Квинон, что значит «Возвращение к земледелию». Чон Дасану как будто самой судьбой было предначертано ощущать на себе последствия крупных политических событий.

Первый псевдоним Чон Дасана

Традиция в лице праправнука Чон Гюёна говорит, что Чон Дасан начал учебу в возрасте трех лет с изучения «Тысячесловия» («Цянь цзы вэнь»)[20], а к шести годам уже настолько овладел искусством стихосложения на ханмуне, что даже сочинил маленькое стихотворение: «Малая гора заслоняет большую: / Дальнее и близкое — не одно и то же»[21].

В детстве поэт переболел оспой, после чего на правой брови у него остался шрам, рассекающий бровь на две части. Однако к этому своему небольшому изъяну мальчик отнесся философски и в качестве первого литературного псевдонима выбрал Саммиджа — «Ребенок с тремя бровями». К девяти годам он уже выпустил рукописную версию сборника сочиненных им за это время стихов — «Саммиджа чип» («Сборник произведений Саммиджа»).

Официальное имя Чон Дасана

22-го числа второго месяца 1776 г. по-корейски 15-летнего, а «по-нашему» 13-летнего Чон Дасана женили на дочери военного чиновника Хон Хвабо (1726-1791). В «Хронологическом жизнеописании учителя Саама» именно в связи с этим событием приводится ряд имен и псевдонимов ученого, поскольку теперь юноша считался совершеннолетним, и детское его имя уже не использовалось.

Официальное имя (кванмёнъ) Чон Дасана — Ягён («Подобный большому колоколу»)[22]. Здесь следует учесть, что в корейской антропонимии действовала основанная на представлениях о цикличности пяти стихий (земли, воды, огня, металла, дерева) система толлимджа (или ханънёльча), согласно которой каждое поколение связано с той или иной стихией. Поэтому если, скажем, в именах отца и его братьев присутствовал иероглифический знак «земли», то поколение сыновей должно было принадлежать к стихии «воды»[23]. Таким образом, вряд ли можно найти прямую связь между официальным именем Чон Дасана и перипетиями его судьбы. Не существует подобной связи и в отношении имен его братьев — сводного старшего Чон Якхёна (1751-1821), родных старших Чон Якчона (1758-1816) и Чон Якчонъа (1760-1801), а также сводного младшего Чон Якхвена[24]. Примечательно, с другой стороны, что Чон Дасан часто любил подписываться лишь последним иероглифом своего имени — Ён («Большой колокол»)[25].

Вторые имена (ча) Чон Дасана

Одновременно с официальным именем у Чон Дасана появились и ча — Миён и Ёнбо[26]. Из них Миён встречается в его сочинениях чаще всего. Миён дословно значит «Красивый большой колокол». Учитывая, что «большой колокол» — это иероглиф из официального имени Чон Дасана, вполне допустимо перевести этот антропоним как «[Наш] пригожий Ягён».

Здесь, впрочем, уместно сделать одно дополнение. В «Хронологическом жизнеописании учителя Саама», в записи за 1808 г., цитируется предисловие Чон Дасана к написанному в те годы собственному сочинению «Чуёк симджон» («Комментарии к „Чжоу и“»). В этом тексте Чон Дасан называет автором «Комментариев» Миёна, представляя его как своего младшего брата. Но занимательней всего то, что этого «брата» он, по собственным словам, знает вот уже 44 года. Получается, что ча Миён появилось у Чон Дасана в 1765 г., т.е. в трехлетнем возрасте. Это, однако, мало похоже на истину, поскольку, как уже говорилось выше, второе имя давалось человеку по достижении совершеннолетия. Что касается причин, побудивших Чон Дасана в качестве даты рождения своего второго «я» выбрать именно 1765 г., то этот вопрос пока остается открытым, однако можно предположить, что время «реинкарнации» Чон Дасана в ипостаси Миёна — это время, когда мальчик впервые открыл «Тысячесловие». Таким образом, именно с началом изучения китайской классики автор связывал зарождение в себе духовного начала[27].

Имя как принадлежность к клану

Ношение корейцем эпохи Чосон той или иной фамилии автоматически делало его приверженцем определенной фракции. Фракционная принадлежность наносила отпечаток не только на политические пристрастия, но и на мировоззренческие предпочтения человека. Можно сказать, что имя диктовало его носителю строгую модель поведения и настраивало на определенную философскую традицию. Но, несмотря на это, некоторым все же удавалось, преодолев стереотипы, перешагнуть за рамки представлений своего клана и своей фракции. Чон Дасан был как раз одним из таких людей.

Чон Дасан был впервые замечен внуком и преемником Ёнджо ваном Чонджо[28] (1752-1800, правил 1776-1800) в 1783 г.[29], когда уже учился в конфуцианской академии Сонгюнгван. В качестве задания для будущей интеллектуальной элиты страны Чонджо раздал учащимся вопросник из 80 пунктов, касающихся «Чжун юна»[30]. В частности, ван предложил студентам академии сравнить учение о происхождении четырех нравственных начал (гуманности, справедливости, этикета и разумности) и семи состояний души (веселья, злости, печали, радости, любви, ненависти и желании) у Ли Хвана (Тхвеге) и Ли И (Юльгока). Ли Хван полагал начало четырех нравственных начал в идеальной субстанции ли, в то время как его оппонент видел их происхождение в материальной субстанции ци (кор. ки). Следуя моде того времени, все студенты поддержали концепцию Ли Хвана, и один лишь Чон Дасан высказался за Ли И. Неординарным был не только сам факт, что Чон Дасан убедительно отстаивал свою точку зрения вопреки принятым тогда убеждениям. Не могло не подкупать и то, что Дасан, будучи выходцем из группы «южан», считавших своим духовным учителем Ли Хвана, поддержал Ли И, от которого вели свою духовную традицию нороны. Вану импонировала подобная самостоятельность в суждениях и умение абстрагироваться от фракционной принадлежности, и с тех пор правитель стал особенно пестовать этого талантливого студента[31].

Отсутствие имени как способ протеста

По окончании Сонгюнгвана дела молодого чиновника пошли в гору. Но иногда откровенное расположение государя, по мнению Чон Дасана, бросало тень на его репутацию, выставляя в глазах окружающих этаким любимчиком. Чон Дасан пытался с этим бороться, пытался протестовать. И тогда Чонджо незамедлительно использовал всю полноту власти, чтобы заставить подданного подчиниться монаршей воле.

В «Хронологическом жизнеописании учителя Саама», в записи за 1790 г., довольно красочно описывается попытка Чон Дасана во что бы то ни стало отстоять свое право на принципиальность. В тот год молодой конфуцианец был рекомендован в качестве кандидата на должность цензора в Секретариате государя (Емунгван). Как и другим кандидатам, ему предстояло сначала на общих основаниях сдать вступительный экзамен. Но кто-то пустил слух, что в угоду сиюминутным обстоятельствам нарушены правила проведения процедуры отбора кандидатов. В знак протеста против подобного обвинения все кандидаты вообще отказались проходить вступительные испытания и явились на экзамен лишь под давлением вана. В итоге победителями конкурса были объявлены Чон Дасан и еще один соискатель.

Самолюбие Чон Дасана было уязвлено: ведь теперь про него любой мог сказать, что новый цензор занимает свой пост незаслуженно, что его «протолкнули» на эту должность. Поэтому новоиспеченный работник Секретариата написал вану петицию и перестал являться на службу, за что был отправлен в ссылку в уезд Хэми провинции Чхунчхондо. Через десять дней, впрочем, государь сменил гнев на милость и вернул молодого строптивца обратно в столицу.

Но, даже приступив к своим каждодневным обязанностям в Секретариате, Чон Дасан так и не смирился с двусмысленностью своего положения и на одной из бумаг, поданных вану, намеренно не указал в подписи названия своей должности. Тем самым он давал понять, что продолжает считать себя лицом «частным», а не «официальным». Как сообщает Чон Гюён, государь, придя в гнев от такого фрондерства своего подданного, воскликнул: «Твоя должность тебе ведь не китайцами дана — как же ты смеешь так себя вести?» Чистоплотный в своих отношениях с властью чиновник в данном случае почел за благо далее не испытывать судьбу и начал подписываться в соответствии с правилами.

Католическое имя Чон Дасана

Роль, которую сыграло крещение в судьбе будущего корифея конфуцианской мысли, вряд ли будет понятна, если не сделать хотя бы самый краткий экскурс в историю распространения католицизма в Корее[32]. Первое знакомство корейцев с католическим вероучением состоялось в конце XVI в., когда во время Имджинской войны (1592-1598 гг.) вместе с японскими войсками на полуостров высадился иезуитский проповедник португальского происхождения[33] Грегорио де Сеспедес (Gregorio de Cespedes, 1551-1611). Однако его деятельность не оставила сколько-либо значительного следа в корейской истории. Дальнейшие контакты корейцев с католическими миссионерами имели место в Пекине, куда ежегодно из Кореи направлялись дипломатические миссии. Еще в большей степени влияние католичества на умы корейских интеллектуалов оказывалось опосредованно, через литературу, ввозимую из Китая.

На протяжении без малого двух столетий дискуссия о «западном учении» (сохак), как называли тогда христианство, велась исключительно в теоретической плоскости. Однако в последней четверти XVIII в., с восшествием на престол вана Чонджо, интерес молодых представителей образованного слоя из сферы метафизики переместился в область собственно религиозной практики.

В ряде работ Чон Дасана встречаются упоминания о том, что в 1779 г. в окрестностях столицы регулярно собирался своего рода кружок по изучению конфуцианской классики. И хотя у Чон Дасана нигде не говорится о том, что уже в 1779 г. члены кружка читали христианскую литературу, именно эту дату принято считать точкой отсчета в истории католичества в Корее, а собиравшихся там интеллектуалов — обществом по изучению христианства. Так или иначе, со временем эти люди действительно пришли к религии.

Членами общества были главным образом намины («южане»), ученики и последователи крупного философа XVIII в. Ли Ика (1681-1763)[34]. Первоначальный импульс этой деятельности дал любимый ученик Ли Ика Квон Чхольсин (1736-1801); у истоков христианства в Корее стояли также Ли Бёк (1754-1786) и один из братьев Чон Дасана Чон Якчон. Чуть позже к этому собранию примкнули и другие крупные фигуры, внесшие неоценимый вклад в становление первой корейской христианской общины: Ли Сынхун (1756-1801), еще один брат Чон Дасана Чон Якчонъ, а также младший брат Квон Чхольсина Квон Ильсин (1742-1791).

В конце 1783 г. отца Ли Сынхуна направили в Пекин в качестве секретаря посольской миссии[35], и сын также получил возможность поехать в Китай в составе посольства. Перед отъездом Ли Бёк напутствовал Ли Сынхуна: «В Пекине есть католический храм, а в храме — западные миссионеры. Если ты, нанеся им визит, попросишь у них одну копию „Символа веры“ и выразишь желание креститься, то они отнесутся к тебе с большой любовью. Желаю тебе получить много редких и ценных вещей и ни в коем случае не возвращаться с пустыми руками»[36]. Ли Сынхун поступил так, как советовал ему брат по вере, и в начале 1784 г. был крещен французским миссионером Жаном де Граммоном (Jean Joseph de Grammont, 1736-1812?)[37], став тем самым первым крещеным корейцем.

Но правление вана Чонджо примечательно не только появлением в Корее первых христиан: оно было ознаменовано и первыми гонениями на интересующихся «западным учением»[38]. В 1785 г., уже на следующий год после возвращения Ли Сынхуна из Пекина, были разогнаны собрания в домовой церкви у Ким Бому (?- 1786)[39]. Книги, хранящиеся в его доме, были старательно сожжены во дворе Палаты наказаний (Хёнджо), а по стране во все концы был разослан указ о запрете христианства — первый в корейской истории официальный документ такого характера.

Положение усугубилось, когда в 1791 г. в уезде Чинсан провинции Чолладо[40] молодой янбан Юн Джичхун (1759-1791) по религиозным мотивам отказался проводить церемонии чеса[41] в период траура по своей матери, а поминальную табличку (синджу)[42], по одним сведениям, замуровал в ограду своего дома, по другим — и вовсе сжег[43]. В этом его поддержал двоюродный брат Квон Санъён (1750-1791), которому скончавшаяся мать Юн Джичхуна приходилась тетей по отцовской линии. Как считает политолог, автор ряда публикаций по истории Кореи Ким Джэён, «хотя говорят, что в истории „нет случайностей“, инцидент с Юн Джичхуном стал большим камнем преткновения в деле укрепления позиций католичества в нашем обществе, и вследствие этого были заторможены проводимые Чонджо меры по модернизации [страны]»[44]. Демарш Юн Джичхуна, закончившийся казнью и его самого, и двоюродного брата, проложил водораздел и внутри христианской общины. Если дотоле христианские идеи воспринимались скорее как дополнение к конфуцианским и не вступали в противоречие с главной «научной идеологией» страны, то теперь верующие оказались перед нелегким выбором: или почитать, как прежде, предков, или в тройке «бог — правитель — родной отец» отдавать приоритет богу как старшему из «отцов». Это повлекло за собой отход от католичества ряда его «столпов»: здесь сыграли роль как меры административного воздействия, так и принципиальная позиция родственников. Ли Бёка к тому времени уже не было в живых (скончался от чумы еще в 1786 г.), а вот Ли Сынхун и Квон Ильсин были арестованы и препровождены в Сыскное ведомство (Ыйгымбу), где были подвергнуты допросу. Оба были вынуждены отказаться от своих убеждений; Ли Сынхун был снят со своей должности начальника волости Пхёнтхэк столичной провинции Кёнгидо, а Квон Ильсин отправлен в ссылку, но, так и не доехав до места назначения, умер от полученных во время допроса увечий[45]. Старший брат Квон Ильсина Квон Чхольсин, главный зачинатель движения, избежал наказания, поскольку активную религиозную жизнь не вел и проповедью не занимался, ограничиваясь теорией, но после этого инцидента он стал считаться среди единоверцев человеком, предавшим учение Христа[46]. Отступился от католичества и другой его ранний проповедник, брат Чон Дасана Чон Якчон. Впоследствии на допросе он свидетельствовал, что, будучи приобщен к христианству Ли Сынхуном в 1784 г., уже в 1787 г. отошел от этого вероучения из-за противодействия со стороны отца, а после инцидента в уезде Чинсан (имеется в виду демарш Юн Джичхуна) и вовсе порвал всякие связи с «западным учением»[47]. Внук старшего брата Ли Ика Ли Гахван (1742-1801), поначалу под влиянием Ли Бёка увлекшийся католичеством, после истории с Юн Джичхуном не только отрекся от «крамольных идей», но даже, занимая пост начальника округа Кванджу (под Сеулом), усердно преследовал первых христиан[48].

Следует констатировать, однако, что отречение от прежних убеждений не уберегло никого из вышеперечисленных лиц от репрессий в отношении верующих, начавшихся после кончины вана Чонджо в 1800 г. Первыми жертвами гонений пали Чхве Пхильгон (1766-1801)[49] и его двоюродный брат Чхве Пхильче (1770-1801): они были арестованы еще в конце 1800 г. А уже в первом месяце нового года был издан эдикт, предписывавший представителям власти на местах использовать систему «пятидворок» для сбора информации об инакомыслящих и дальнейшей расправы над ними. Волна гонений захлестнула Сеул и окрестности, прокатилась по провинции Чхунчхондо и достигла провинции Чолладо. В ходе массовых арестов, казней и ссылок пострадали как верующие или те, кто когда-либо имел отношение к христианству, так и те, кто ратовал за заимствование исключительно научно-технических достижений западной цивилизации. Были, в частности, казнены Квон Чхольсин[50], Ли Сынхун, Ли Гахван и брат Чон Дасана Чон Якчонъ — пожалуй, единственный из отпрысков знатных семей, кто даже после событий 1791 г. не отрекся от своей веры и до конца продолжал проповедническую деятельность.

Осенью того же 1801 г. произошло еще одно событие, всколыхнувшее весь двор и повлекшее за собой новый виток насилия. В корейской историографии этот драматичный эпизод получил название Хвансаён пэксо сакон — «инцидент с шелковым свитком Хван Саёна»[51]. Речь идет о письме, которое молодой католик Хван Саён (1775-1801)[52] намеревался тайно отправить в Пекин епископу Александру де Гувеа (Alexandre de Gouvea, 1731-1808). На куске белого шелка убористым почерком была описана история преследования корейских христиан (начиная с 1785 г.), приводились краткие биографии мучеников за веру, а в конце текста выдвигались предложения относительно того, что надлежит сделать для возрождения общины, разогнанной в ходе травли 1801 г. Помимо чисто финансовой помощи со стороны западных держав, Хван Саён предлагал ряд мер по обеспечению свободы вероисповедания в своей стране. В качестве возможных путей решения вопроса он выдвигал следующие. Как первый вариант, глава Римско-католической церкви может обратиться к китайскому императору с просьбой либо воздействовать на правителя Кореи с помощью убеждения, либо присоединить Страну утренней свежести к Поднебесной, сделав ее провинцией и установив соответствующий надзор над тем, что творится внутри нее. В качестве второго варианта западные страны снаряжают карательную экспедицию из нескольких сотен судов с пятью-шестью тысячами солдат на борту, отправляют эту флотилию к берегам Кореи и под угрозой применения силы принуждают корейские власти предоставить миссионерам свободу проповеднической деятельности.

Посланию Хван Саёна не суждено было дойти до адресата: шелковый свиток был перехвачен, автор пойман и через месяц четвертован, его семья, включая мать, жену, сына и дядю, была отправлена в ссылку, а содержащаяся в письме информация о корейских верующих стала хорошим подспорьем властям в деле дальнейшего выкорчевывания «варварской ереси». Всего в тот год по обвинению в увлечении христианскими идеями было казнено свыше 300 человек[53].

Такова вкратце событийная канва, без которой вряд ли может быть понятна роль, которую сыграло католическое имя в судьбе Чон Дасана. Надо сказать, что ни в эпитафии, ни в сочинении Чон Гюёна не говорится открыто, что Чон Дасан был обращен в католическую веру крещением. Это, впрочем, и неудивительно: основным мотивом написания автобиографии было стремление доказать свою непричастность к иноземному вероучению; эта же мысль проходит красной нитью и у Чон Гюёна. Максимум, что можно найти в «Краткой эпитафии», это следующее признание:

«Уже [учась] в высшей школе[54], [Чон Дасан][55], следуя за Ли Бёком, совершил прогулку[56], [во время которой] услышал о западном вероучении и посмотрел западную книгу[57] [религиозного содержания]. Начиная с [года] чонми[58] [в течение] четырех-пяти лет [он] весьма увлекался [христианскими идеями]. После того, как в [год] синхэ[59] по [всей] стране ужесточили запрет [на христианство], [он] в конце концов отбросил все мысли [об этом вероучении]»[60].

В подтверждение своих слов об отходе от христианства автор добавляет, что в 1795 г., после инцидента с китайским миссионером Чжоу Вэньмо (1752-1801)[61], будучи понижен в должности до начальника сети почтовых станций (чхальбанъ)[62] в районе современного уезда Чхонъян провинции Чхунчхондо, искоренял «крамольные идеи» в среде местных помещиков. В «Развернутой эпитафии» Чон Дасан также оговаривается, что все силы во времена студенческой юности направлял на овладение различными художественными и официальными стилями письма, исправно получал высокие оценки на проверочных работах в Сонгюнгване, и отвлекаться на что-либо постороннее у него в те годы даже не было времени[63]. А Чон Гюён, комментируя речную прогулку с Ли Бёком, в свою очередь, сетует, что еще в эпоху династии Мин корейцы, побывавшие в Китае, свободно привозили оттуда католическую литературу, обсуждали ее, и эта традиция существовала на протяжении без малого двухсот лет; государство не налагало никаких запретов, а подданным не надо было оправдываться, поскольку им не грозило быть подвергнутыми остракизму за интерес к западному мировоззрению[64].

Тем не менее, хотя об этом и не говорится прямым текстом, на основании приведенного выше отрывка из эпитафии можно сделать предположение, что в 1787 г. Чон Дасан был крещен. Кроме того, согласно Шарлю Далле (Claude-Charles Dallet, 18291878), автору вышедшего в 1874 г. в Париже двухтомника «История католической церкви в Корее» («Histoire de l’Eglise de Coree»)[65], Чон Дасан был крещен под именем Иоанн.

В том, что Чон Дасан в молодости увлекся католичеством, нет ничего удивительного. Говоря о христианской общине в Корее в конце XVIII в., следует помнить, что круг верующих ширился «в первую очередь, за счет родственников, близких друзей и соседей»[66]. Это как нельзя лучше относится к семье, где вырос Чон Дасан. Так, Ли Сынхун, будучи племянником Ли Гахвана[67], был женат на старшей сестре Чон Дасана, приходясь ему, таким образом, зятем. Юн Джичхун также состоял в родстве с Чон Дасаном, приходясь ему двоюродным братом по материнской линии. Наконец, самый старший (сводный) брат Чон Дасана Чон Якхён был женат на старшей сестре Ли Бёка и одновременно был тестем Хван Саёна[68]. Таким образом, уже с юных лет будущий классик конфуцианской мысли «варился», как бы мы сейчас сказали, в кругу диссидентов. И хотя впоследствии он не раз подчеркивал, что идейно устойчив и западному тлетворному влиянию не подвержен, юношеское увлечение христианством стало «пятном на биографии»[69], сказавшись впоследствии и на его карьере, и на судьбе, и на мировоззрении.

Ёюдан: место жительства и псевдоним

В шестом месяце 1800 г. вана Чонджо не стало. Как пишет в своей «Развернутой эпитафии» Чон Дасан, после того как закончился траур по усопшему монарху, политические противники тут же подняли голову и начали плести интриги. В обстановке клеветы и сплетен он предпочел отправить жену и детей в свое поместье под Сеулом, а сам, оставаясь в городе еще некоторое время, наблюдал за тем, как разворачиваются события. Зимой того же года он тоже покинул столицу и перебрался к себе в имение[70]. Чон Гюён также добавляет, что там же собрались и его братья. Каждый день они все вместе якобы читали конфуцианский канон и устраивали по этому поводу научные диспуты[71]. У исследователей жизни и творчества Чон Дасана это сообщение, разумеется, вызывает сомнение: по мере того как сгущались тучи над их головами, братья, скорее всего, обсуждали не канон, а свою дальнейшую судьбу[72].

На табличке пхёнэк, которую они вывесили на притолоке своего дома, Чон Дасан начертал иероглифы «ё» и «ю». Жилище их стало, таким образом, называться Ёюдан — «Павильон, где колеблются и не решаются» (как более вольный вариант толкования — «Павильон, где живут с опаской, боясь окружающего мира»)[73]. Как признавался Чон Дасан в краткой заметке «Ёюдан ги» («История возникновения псевдонима „Ёюдан“»)[74], именно раскаяние в недостаточной осторожности в высказываниях и осмотрительности в поступках двигало им при выборе танъхо.

Происхождение и смысл данного псевдонима автор раскрывает сам как в «Истории возникновения псевдонима „Ёюдан“», так и в «Развернутой эпитафии». Чон Дасана вдохновила фраза Лао-цзы: «Подобно тому, как колеблются, переходя речку зимой, наподобие того, как опасаются людей вокруг»[75]. Начальные иероглифы каждого из двух кусочков, составляющих эту фразу, и легли в основу «имени хозяина на табличке дома».

Приведенная фраза содержится в 15-й главе «Дао дэ цзина» («Канона Пути и благодати»). Целиком эта глава звучит так:

«В древности те, кто был способен к учености, знали мельчайшие и тончайшие [вещи]. Но другим их глубина неведома. Поскольку она неведома, [я] произвольно даю [им] описание: они были робкими, как будто переходили зимой поток; они были нерешительными, как будто боялись своих соседей; они были важными, как гости; они были осторожными, как будто переходили по тающему льду; они были простыми, подобно неотделанному дереву; они были необъятными, подобно долине; они были непроницаемыми, подобно мутной воде. Это были те, которые, соблюдая спокойствие, умели грязное сделать чистым. Это были те, которые своим умением сде-лать долговечное движение спокойным, содействовали жизни. Они соблюдали дао и не желали многого. Не желая многого, они ограничивались тем, что существует, и не создавали нового»[76].

Здесь, однако, есть одна деталь. Дело в том, что в исходном варианте «Книги в пять тысяч знаков» в начале фразы стоит другой иероглиф: не «ё», а «йе»[77]. С другой стороны, знакомство даже с малой толикой письменного наследия Чон Дасана оставляет о нем впечатление как о человеке пунктуальном, педантичном, если не сказать дотошном, любящем протоколировать все до мельчайших деталей. Вряд ли он мог оставить без каких-либо комментариев самоличное «волюнтаристское» вмешательство в аутентичный текст «Дао дэ цзина». Между тем он не дает никаких пояснений ни в «Истории возникновения псевдонима „Ёюдан“», ни в «Развернутой эпитафии». Ничего не сказано по этому поводу и в «Хронологическом жизнеописании учителя Саама». Да и современные биографы великого теоретика предпочитают обходить этот вопрос стороной. По всей видимости, здесь мы имеем дело с элементарной небрежностью очередного переписчика рукописного текста, попавшего в итоге в библиотеку философа. Так или иначе, именно этот ошибочный вариант дал название официальному собранию сочинений, на которое по сей день принято ссылаться как в Корее, так и во всем мире.

Существует также ряд псевдонимов, являющихся производными от этого танъхо, например Ёюдан-коса («Затворник из Ёюдана») и Ёю-пёнон («Недужный старец, который робок и нерешителен»). Последний, в частности, можно увидеть в подписи к посланию сыновьям, которое датируется летом 1808 г. (т.е. когда «старцу» было 46 лет).

Тасан: место жительства или псевдоним?

Однако вернемся в первый год правления вана Сунджо (1790-1834, правил 1800-1834). События в тот год развивались стремительно и самым неблагоприятным для Чон Дасана и его братьев образом. В начале 1801 г. в руки властей попал сундук с религиозной литературой и перепиской верующих (речь идет о событиях, именуемых чхэннон сакон). Ничего компрометирующего непосредственно Чон Дасана там, к счастью, не оказалось, зато была обнаружена целая связка писем его брата Чон Якчонъа[78]. За этим последовали массовые аресты, в том числе Чон Дасана и его братьев Чон Якчона и Чон Якчонъа. Чон Якчонъ был казнен, как и многие в тот год. Что касается Чон Якчона и Чон Дасана, то прямых улик против них у властей не было, но в рамках системы коллективной ответственности их отправили в ссылку: Чон Якчона — на остров Синджидо на юго-западе полуострова, а Чон Дасана — в волость Чанги провинции Кёнсандо.

Однако спустя несколько месяцев, после инцидента с письмом Хван Саёна, обоих братьев снова поместили в тюрьму для дознания. Не найдя никакой связи между ними и Хван Саёном, им изменили место ссылки. Чон Якчон был сослан на отдаленный остров Хыксандо, где и умер в 1816 г., а Чон Дасан был отправлен в уезд Канджин провинции Чолладо.

После нескольких лет скитаний от одного места к другому Чон Дасан наконец нашел себе постоянное пристанище: в 1808 г. он обосновался в домике на склоне холма[79]. Сейчас на этом холме произрастают камелии, но двести лет назад, во времена Чон Дасана, склон был покрыт дикорастущими чайными кустами. Поэтому эта возвышенность была известна как Тасан — Чайная гора. Отчасти поэтому, отчасти еще и потому, что философ любил скрашивать свою жизнь ссыльного чашечкой зеленого чая[80], за ним закрепился псевдоним Тасан.

В биографии, написанной Чон Гюёном, и вовсе называются всего два псевдонима (не считая танъхо) классика корейского конфуцианства: Саам и Тасан. Таким образом, именно они рассматриваются как основные. Что же касается самого Чон Дасана, то на настоящий момент не обнаружено ни одного сочинения конфуцианского теоретика, где бы Чайная гора фигурировала как антропоним. Как это ни парадоксально, самый известный псевдоним Чон Ягёна никогда им самим не употреблялся. Подписываясь под сочинениями, написанными в ссылке, он использовал слово «Тасан» лишь как географическое название, а не как одно из своих имен[81].

Вообще, в том, чтобы величать самого себя горой, не было ничего необычного, и в корейской антропонимии можно встретить «горные» псевдонимы. Взять, к примеру, поэта и государственного деятеля XVII в. Юн Сондо (являвшегося, кстати, предком Чон Дасана по материнской линии)[82], одним из самых известных псевдонимов которого был Косан — «Одинокая гора». Здесь гора фигурирует отнюдь не как литературная метафора, а как местечко в уезде Янджу столичной провинции Кёнгидо, где Юн Сондо, в очередной раз попав в опалу, провел несколько лет в уединении[83].

Поэтому можно предположить, что Тасан как псевдоним — это не плод воображения Чон Гюёна, а одно из имен, которым называли Чон Дасана его современники. Однако, как уже писалось выше, автор «Хронологического жизнеописания учителя Саама» не раскрывает источников, которыми он пользовался при составлении биографии своего прапрадеда. Таким образом, относительно причин появления в корейской (а затем и мировой) историографии такого персонажа, как «Чон Дасан», можно выдвинуть разные версии. Возможно, «Чайной горой» Чон Ягёна называли современники. А может быть, Чон Гюёном двигали какие-то другие мотивы например желание вызвать у читателя аллюзию на «Одинокую гору» — псевдоним Юн Сондо.

Хотя у самого Чон Дасана Чайная гора — это не более чем топоним, среди других его псевдонимов встречаются и горы, и реки. Например, неподалеку от поместья, где родился мыслитель и куда он вернулся из ссылки, была расположена гора Чхольмасан («гора Железного коня»), поэтому среди вымышленных имен Чон Дасана значительное место занимают хо, обыгрывающие это географическое название: Чхольмасан-чхо («Дровосек с горы Чхольмасан»), Чхольма-чхобу («Дровосек с [горы] Железного коня») и др. Еще чаще в рукописях ученого можно встретить другой антропоним — Ёльсу (дословно «Чистые воды»). Так в эпоху Древнего Чосона называлась река Тэдонган. Полтора тысячелетия спустя, в период правления династии Чосон, «чистыми водами» поэтически называли реку Ханган. Имение, где родился Чон Да- сан, находилось вверх по течению этой реки, к востоку от столицы, и псевдоним Ёльсу встречается уже в произведениях, написанных Чон Дасаном до ссылки в Канджин. Более того, именно «Чистые воды» выбраны им как главный псевдоним в обоих вариантах эпитафии[84].

Посмертное имя (сихо)

О жизни Чон Дасана по возвращении из ссылки известно немного. Как он сам сообщает в своей «Развернутой эпитафии», в 1819 г. его хотели снова взять на государственную службу, но старые недоброжелатели сделали все, чтобы этого не случилось.

Свободное время конфуцианец проводил главным образом в лодочных прогулках[85], подспудно занимаясь изучением географии родной страны и выяснением этимологии тех или иных топонимов[86].

О периоде, который не охвачен в эпитафиях, можно составить представление лишь по отрывочным сведениям из «Хронологического жизнеописания учителя Саама»[87]. Из них мы узнаем, что в 1823 г. Чон Дасан был отобран в качестве кандидата на должность начальника государевой канцелярии (сынъджи), но судьба и здесь оказалась к нему неблагосклонна. В 1830 г. его пригласили во дворец как знатока медицины[88], чтобы дать консультацию относительно лечения уже давно болевшего наследника престола (получившего посмертно имя Икчон). Осмотрев кронпринца, Чон Дасан нашел его состояние критическим. Конфуцианский эрудит приготовил снадобье и собирался доставить его наследнику, но Икчон уже скончался. Через четыре года, в 1834 г., заболел и отец Икчона ван Сунджо (1790-1834, правил 1800-1834). И опять Чон Дасану приказали явиться во дворец. Прибыв к главным воротам, конфуцианский ученый был вынужден вернуться восвояси: монарх уже ушел из жизни. А еще через два года закончил свой земной путь и сам мыслитель, дав перед кончиной своим сыновьям обстоятельный наказ относительно церемонии приготовления тела и похоронного обряда в строгом соответствии с конфуцианским ритуалом. Чон Дасан скончался 22-го числа второго месяца 1836 г., ровно в день 60-летия своей свадьбы.

Видимо, этому человеку было суждено призываться во дворец лишь в самые критические моменты истории, когда время было безнадежно упущено и помочь уже было нечем. После смерти о мыслителе на полвека забыли, и лишь в 1885 г., когда страна стояла перед лицом внешней опасности и колоссальных изменений во внутриполитической жизни, ван Коджон изъявил желание почитать труды конфуцианского реформатора[89]. Наконец, еще четверть века спустя, в 1910 г., Чон Дасану был присвоен посмертный титул (сихо) — Мундо («Энциклопедист с чувством долга»). Как повествует «Сунджон силлок» («Летопись правления вана Сунджона»), произошло это 20 августа, т.е. за два дня до аннексии страны. Кстати, тем же указом точно такой же посмертный титул получил современник Чон Дасана Пак Чивон (1737- 1805)[90].

Как с горечью отмечает потомок Юнов из Хэнама, родственников Чон Дасана по материнской линии, Юн Донхван[91], «лишь спустя 75 лет после смерти Тасана государство должным образом оценило его заслуги[92]. Не случайно для названия биографии из многочисленных псевдонимов своего великого предка Чон Гюён выбрал Саам: Саам условно переводится как «Ожидающий [сидя] в скиту». В этом псевдониме как бы зашифрована надежда Чон Дасана на признание потомков и обида на то, что его идеи и заслуги не пришлись «ко двору» современникам. Вообще, иероглиф са здесь можно истолковывать по-разному. Как считает исследователь творчества Чон Дасана Пак Сонму[93], псевдоним «Саам» восходит к фразе из 29-го параграфа «Чжун юна», которую можно перевести так: «Мерило совершенного мужа — даже [встретив] святого, [которого] ждут сотню поколений, не быть ослепленным [его мудростью]»[94]. Иными словами, этим псевдонимом Чон Дасан демонстрировал уверенность в своей эрудиции. С другой стороны, намек на этот псевдоним прослеживается в поэзии Чон Дасана. В произведении «Двадцать четыре строфы в старинном стиле»[95] поэт пишет: «Почтенный учитель воистину тут. / Я в ожидании [того, кто придет через] сто поколений»[96]. Здесь явно улавливается чаяние автора быть услышанным если не при жизни, то хотя бы потомками.

Саам упоминается как псевдоним и в «Краткой эпитафии», и в «Развернутой эпитафии», образуя наряду с Ёльсу и Ёюданом триаду основных псевдонимов мыслителя.

Заключение

Выше впервые в отечественном корееведении были рассмотрены имена и псевдонимы Чон Дасана в контексте перипетий его жизненного пути. Как уже отмечалось в предисловии, в данной работе не преследовалась цель перечислить все псевдонимы мыслителя и описанные антропонимы составляют лишь малую часть имен, которыми подписывался Чон Дасан: всего их у него было свыше двух десятков. Кроме того, в статье не ставилось в качестве главной задачи написание подробного биографического очерка: детальное изучение жизненного пути этой знаковой фигуры корейского конфуцианства может само по себе являться темой отдельного исследования. В рамках этой статьи представлялось более важным выделить те имена и псевдонимы, которые отражали поворотные моменты в судьбе конфуцианского реформатора.

Если вернуться снова в наши дни, то можно отметить, что хо иногда встречается и у современных граждан Южной Кореи. Так, к примеру, в составленном профессором Яньбяньского университета Мун Чханхо «Корейско-китайско-японском словаре автографов»[97] приводится список имен и псевдонимов значительного числа представителей дальневосточной цивилизации, которые жили в самые различные эпохи. Наряду с поэтом, каллиграфом и государственным деятелем сунского Китая Су Ши (1037-1101) или мастером японской пейзажной живописи Тоё Сэссю (1420-1506) на страницах этого справочного издания фигурируют нынешний президент страны Ли Мёнбак (род. в 1941 г.), звезда корейского гольфа Пак Сери (род. в 1977 г.) и даже кумир корейских старшеклассниц Чон Джихун (род. в 1982 г.), поющий под сценическим псевдонимом Пи (Rain).

Представляется, однако, что вряд ли здесь имеет смысл говорить о «культурной преемственности» и «сохраняющихся традициях». Как справедливо отмечает Т. М. Симбирцева, «в настоящее время хо употребляется редко. Чаще используется пхильмен, тождественный понятию „литературный псевдоним в русском языке»[98]. Конечно, именитые литераторы, выдающиеся художники, признанные корифеи китайской и корейской каллиграфии, заслуженные профессора корейской истории и философии, прославленные мастера гончарного круга, изготавливающие селадон и прочие виды традиционной керамики, а также живые легенды чайной церемонии и поныне могут пользоваться хо, давая автографы и представляясь отнюдь не тем именем, что значится в их идентификационной карточке[99]. Тем не менее можно с уверенностью сказать, что традиционная система корейских имен (с такими ее компонентами, как амёнъ, ча или, тем более, сихо) уже давно является частью духовного наследия предков современных корейцев. Что же касается популярных звезд эстрады и большого спорта, то здесь вообще можно скорее говорить о сценическом прозвище (если не сказать «бренде»), нежели о хо — специфическом элементе дальневосточной культуры, играющем роль «верстовых столбов», по которым биографы отмечают причудливые изгибы судьбы героя их повествования.

Библиография

Источники

  • Чон Гюён. Саам сонсэн ёнбо (Хронологическое жизнеописание учителя Саама) // Чон дасан чонсо (Полное собрание сочинений Чон Дасана). Сеул, 1961 (丁奎英, 「俟菴先生年譜」,『丁茶山全書』, 文獻編纂委員會, 1961).
  • Чон Ягён. Ёюдан чонсо (Полное собрание сочинений Ёюдана). Сеул, 1938 (丁若鏞,『與猶堂全書』, 新朝鮮社, 1938).
  • Чон Ягён. Чонхвангие таси понын хэсоль монмин симсо («Монмин симсо» с комментариями, к которому снова обращаются в переломные моменты). Пер. с ханмуна Юн Донхвана. Канджин, 1997 (丁若鏞 저, 尹棟煥 옮김, 『전환기에 다시 보는 해설 牧民心書』, 다산기념사업회, 1997).
  • The Memoirs of Lady Hyegyong. The Autobiographical Writings of a Crown Princess of Eighteenth- Century Korea. Translated with an Introduction and Annotations by JaHyun Kim Haboush. Berke- ley-Los Angeles-London, University of California Press, 1996.
  • Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Т. 1. М., 1972.
  • Конфуцианский трактат «Чжун юн»: Переводы и исследования / Сост. А.Е. Лукьянов. М., 2003.

Литература на русском языке

  • Ванин Ю.В. Экономическое развитие Кореи в XVII-XVIII веках. М., 1968.
  • Джарылгасинова Р.Ш. Основные компоненты традиционной корейской антропонимии // Этническая ономастика. М., 1984.
  • Доровская Н.В. Католицизм на Корейском полуострове: прошлое и настоящее // Роль религиозного фактора в жизни корейского общества. Под ред. И.А. Толстокулакова. Владивосток, 2004.
  • Ермаков К.В. «Блистающая крепость» вана Чонджо // Восточная коллекция. 2007, № 4.
  • Ермаков К.В. Культура чая в Корее на примере опыта конфуцианского мыслителя Чон Дасана (1762-1836) // Ломоносовские чтения. Востоковедение: тезисы докладов научной конференции (Москва, 16 апреля, 2010 г.). М., 2010.
  • История Кореи (с древнейших времен до наших дней). Т. 1. М., 1974.
  • Концевич Л.Р. Корееведение. Избранные работы. М., 2001.
  • Курбанов С.О. Курс лекций по истории Кореи: с древности до конца XX в. СПб., 2002.
  • Курбанов С.О. Типы, порядок совершения и сущность церемоний жертвоприношений духам предков в Корее // Вестник Центра корейского языка и культуры. Вып. 2. СПб., 1997.
  • Курбанов С. О. Трактат Чон Ягъёна «Монмин симсо» // Проблемы истории, филологии, культуры. Вып. IX. Москва-Магнитогорск, 2000.
  • Ланьков А.Н. Корея: будни и праздники. М., 2000.
  • Ланьков А.Н. Политическая борьба в Корее XVI-XVIII веков. СПб., 1995.
  • Симбирцева Т.М. Из истории христианства в Корее (к столетию православия) // Российское корееведение. Альманах Международного центра корееведения при МГУ. Выпуск второй. М., 2001.
  • Симбирцева Т. М. Корея на перекрестке эпох. М., 2000.
  • Тихонов В.М. История Кореи. Т. 1. С древнейших времен до 1876 года. М., 2003.
  • Тягай Г.Д. Общественная мысль Кореи в эпоху позднего феодализма. М., 1971.
  • Цой Ик Хан. Да Сан — Тен Як Ен // Цой Ик Хан, Хон Ги Мун, Ким Ха Мен. Передовые ученые Кореи XVII — XIX веков. Пер. с корейского Ким Ге Рима. Пхеньян, 1956.
  • Чон Чин Сок, Чон Сон Чхоль, Ким Чхан Вон. История корейской философии. Т. 1. Перевод с корейского А. М. Ушкова. М., 1966.

Литература на западноевропейских языках

  • Buswell R.E., Lee T.S. Christianity in Korea. Honolulu, University of Hawaii Press, 2007.
  • Egiguren Iraola A. True Confucians, Bold Christians: Korean Missionary Experience. A Model for the Third Millennium. Amsterdam & New York, Rodopi, 2007.

Литература на корейском языке

  • Ли Сокчэ. Чунгук чхонджугёхвева чосон чхонджугёхвеый ёнгехвальтоне кванхан ёнгу (Изучение связей между китайской католической церковью и корейской католической церковью). Сеул, 2006 (이석재, 『중국천주교회와 조선천주교회의 연계활동에 관한 연구』, 한국학술정보, 2006).
  • Ли Догиль. Чонъ ягёнъгва кыый хёнъджедыль 2 (Чон Ягён и его братья. Том 2). Пхаджу, 2004 (이덕일, 『정약용과 그의 형제들 1』, 김영사, 2004).
  • Ли Догиль. Чонъ ягёнъгва кыый хёнъджедыль 1 (Чон Ягён и его братья. Том 1). Пхаджу, 2004 (이덕일, 『사도세자의 고백: 그 여드레 동안 무슨 일이 있었을까? 』, 휴머니스트, 2004).
  • Ли Догиль. Садо седжаый кобэк: кы ёдыре тонъан мусын ири иссоссылькка? (Признание принца Садо: что произошло в те восемь дней). Сеул, 2004 (김차수, 「한국사 1000 년을 만든 100인」,『뉴스플러스』, 제 119호).
  • Ким Чхасу. Хангукса чхоннёныль мандын пэгин (Сто человек, в течение тысячелетия влиявших на ход истории Кореи) // NEWS+, 1998, No. 119 (XXX, гХХХ 1000 XX XX 100 Xj, rXX#XXj, X 119 X).
  • Ким Джэён. Чон ягёнъ: чхонджугёрыль пуджонъхан пэгёджаённынга (Был ли Чон Ягён вероотступником, отринувшим католичество?) // Чосоный инмуль твиджибо илькки. Ким джэ- ёнъ кёсуый ёкса кихэнъ (Вчитывание в неизвестные стороны жизни исторических личностей эпохи Чосон. Путевые заметки профессора Ким Джэёна, сделанные им при путешествии в прошлое). Сеул, 1999 (김재영, 「정약용: 천주교를 부정한 배교자였는가」,『조선의 인물 뒤집어 읽기: 김재영 교수의 역사 기행』, 삼인, 1999).
  • Ким Джунсок. Тханъпхёнъчхэк сильсиый пэгёнъ (Исторический контекст осуществления политики примирения враждующих фракций) // Кукса пхёнчхан вивонхве (Комитет по составлению отечественной истории). Хангукса 32. Чосон хугиый чонъчхи (История Кореи. Т. 32. Политика в поздний период правления династии Чосон). Сеул, 1997 (김준석, 「탕평책 실시의 배경」, 국사편찬위원회, 『한국사 32: 조선 후기의 정치』, 탐구당문화사, 1997).
  • Кан Джэон. Соянъгва чосон: кы имунхва кёктхуый ёкса (Запад и государство Чосон: история этой схватки разных культур). Пер. с японского Ли Гюсу. Сеул, 1998. (강재언 지음, 이규수 옮김, 『서양과 조선: 그 이문화 격투기의 역사』, 학고재, 1998).
  • Мин Хёнгу. Чосон янъбан куккаый соннипква пальчон (Основание и развитие Чосон — государства служилого сословия янбанов) // Хангуксаый чэджомёнъ (Новое освещение истории Кореи). Сеул, 2002 (민현구, 「조선양반국가의 성립과 발전」,『한국사의 재조명』, 고려대학교 출판부, 2002).
  • Пак Вонсик. Чхоннён санхэнъ: сане тыро йетсарамыль пода (Прогулка в горы на тысячу лет: проникнув в горы, видим людей прошлого). Сеул, 2007 (박원식, 『천년산행: 산에 들어 옛사람을 보다』, 크리에디트, 2007).
  • Пак Сонму. Пхуро ссынын тасан ияги (Рассказы о Тасане в доступном изложении). Пхаджу, 2005 (박석무, 『풀어쓰는 다산이야기』, 문화수첩, 2005).
  • Син Ёнха. Чосон хуги сирхакпхаый сахве сасанъ ёнгу (Изучение социальных идей школы сирхак в поздний период династии Чосон). Сеул, 1997 (愼鏞廈, 『朝鮮後期 實學派의 社會思想硏究』, 지식산업사, 1997).
  • Хан Ёну. Чонъджоый хвасонъ хэнъчха, кы пхариль (Торжественная процессия вана Чонджо в Хвасон: эти восемь дней). Сеул, 1998. (한영우, 『정조의 화성행차, 그 8일』, 효형출판, 1998).
  • Чо Гван. Кындэ сахвероый чихянъ (По направлению к обществу Нового времени) // Хангуксаый чэджомёнъ (Новое освещение истории Кореи). Сеул, 2002 (조광, 「근대사회로의 지향」,『한국사의 재조명』, 고려대학교 출판부, 2002).
  • Чо Соныль. Ёюданъчибый мунхонхакчок ёнгу: сиюль мит чаммуный ёндэ коджынъыль чунъси- мыйро (Текстологический анализ Сборника произведений Ёюдана: с упором на датировку стихотворений и произведений малой формы). Сеул, 2004 (趙誠乙, 『與猶堂集의 文獻學的 硏究: 時律 및 雜文의 年代考證을 中心으로』, 혜안, 2004).
  • Чо Соныль. Чонъ ягёнъгва хвасонъ консоль (Чон Ягён и строительство крепости Хвасон) // Лю Бонхак и др. Чонъджо сидэ хвасонъ синдосиый консоль (Строительство нового города Хва- сона в эпоху вана Чонджо). Сеул, 2001 (조성을, 「정약용과 화성 건설」, 유봉학 외,『정조시대 화성 신도시의 건설』, 백산서당, 2001).
  • Чон Мин. Тасан сонсэнъ чисик кёнъёнъпоп (Методы учителя Тасана по организации процесса познания). Пхаджу, 2006 (정민, 『다산선생 지식경영법』, 김영사, 2006).

Справочная литература

  • Духовная культура Китая: энциклопедия в пяти томах. Гл. ред. М. Л. Титаренко. [T. IV-V]. М., 2009.
  • Мун Чханхо (сост.). Ханджунъиль сомёнъ саджон (Корейско-китайско-японский словарь автографов). Сеул, 2008 (文昌鎬 編, 『韓中日署名事典』, 韓國古美術鑑定協會, 2008).
  • Хангук минджок мунхва тэбэкква саджон (Большая энциклопедия корейской национальной культуры). Т. 1-27. Сеул, 1988-1991 (『 한국민족문화대백과사전』, 한국정신문화연구원, 1991).

Глоссарий

амёнъ 아명(兒名)

Ёльсан-ноин 열상노인(洌上老人)

Ёльсу 열수(洌水)

Ёльсу-санин 열수산인(洌水散人)

Ёльчхо 열초(洌樵)

Ёнбо 용보(頌甫)

Ёю-пёнон 여유병옹(與猶病翁)

Ёюдан 여유당(與猶堂)

Ёюдан-коса 여유당거사(與猶堂居士)

«Ёюдан ги» 여유당기(與猶堂記)

квалле 관례(冠禮)

«Кванджунбон» 광중본(壙中本)

кванмёнъ 관명(冠名)

Квинон 귀농(歸農)

мёхо 묘호(廟號)

Миён 미용(美鏞)

Мундо 문도(文度)

«Мухоам ги» 무호암기(無號菴記)

понмёнъ 본명(本名)

пхильмёнъ 필명(筆名)

Саам 사암(俟菴)

Саммиджа 삼미자(三眉子)

«Саммиджа чип» 삼미자집(三眉子集)

сильмёнъ 실명(實名)

сихо 시호(諡號)

танъхо 당호(堂號)

Тасан 다산(茶山)

Тасан-чхобу 다산초부(茶山樵夫)

толлимджа 돌림자(– – 字)

ханънёльча 항렬자(行列字)

Хвансаён пэксо сакон 황사영백서 사건(黃嗣永帛書 事件)

хо 호(號)

Хон Хвабо 홍화보(洪和輔)

ча 자(字)

«Чачхан мёджимён» 자찬묘지명(自撰墓誌銘)

«Чипчунбон» 집중본(集中本)

Чон Джэвон 정재원(丁載遠)

Чон Ягён 정약용(丁若鏞)

Чон Якхвен 정약횡(丁若鐄)

_____

[1] О Чон Дасане в исследовательской литературе на русском языке см.: Цой Ик Хан. Да Сан — Тен Як Ен // Цой Ик Хан, Хон Ги Мун, Ким Ха Мен. Передовые ученые Кореи XVII–XIX веков. Пер. с корейского Ким Ге Рима. Пхеньян, 1956. С. 82–104; Чон Чин Сок, Чон Сон Чхоль, Ким Чхан Вон. История корейской философии. Т. 1. Пер. с корейского АМ. Ушкова. М., 1966. С. 267–289; Ванин Ю. В. Экономическое развитие Кореи в XVII–XVIII веках. М., 1968. С. 58–74, 119–130, 144–173, 224–234; Тягай Г.Д. Общественная мысль Кореи в эпоху позднего феодализма. М., 1971. С. 96–156; История Кореи (с древнейших времен до наших дней). Т. 1. М., 1974. С. 312–315; Курбанов С.О. Трактат Чон Ягъёна «Монмин симсо» // Проблемы истории, филологии, культуры. Вып. IX. Москва–Магнитогорск, 2000. С. 220–228; он же. Курс лекций по истории Кореи: с древности до конца XX в. СПб., 2002. С. 271–275.

[2] Курбанов С.О. Курс лекций по истории Кореи: с древности до конца XX в. С. 272.

[3] Основан в 1995 г. В настоящее время выходит под названием «Чуган Тонъа» (Еженедельник «Тонъа»).

[4] Ким Чхасу. Хангукса чхоннёныль мандын пэгин (Сто человек, в течение тысячелетия влиявших на ход истории Кореи) // NEWS+, 1998, № 119 (29.01 — 05.02). С. 50–51, 57.

[5] Подробнее о системе личных имен корейцев см.: Джарылгасинова Р.Ш. Основные компоненты традиционной корейской антропонимии // Этническая ономастика. М., 1984. С. 102–108; Симбирцева Т.М. Корея на перекрестке эпох. М., 2000. С. 176–188; Концевич Л.Р. Корееведение. Избранные работы. М., 2001. С. 295–306.

[6] История знает примеры, когда количество хо достигало нескольких сотен, как, например, у конфуцианского мыслителя, художника, каллиграфа и знатока буддийской философии Ким Джонхи (1786–1856). Если верить данным, приведенным в статье о нем в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры», в общей сложности у него было порядка 500 псевдонимов.

[7] «Большая энциклопедия корейской национальной культуры» в статье о хо перечисляет четыре их категории. Первую группу составляют псевдонимы, взятые по названию местности (в которой человеку довелось жить или с которой его связала судьба). Ко второму виду относятся псевдонимы, являющиеся отражением заветной мечты (или же свершившихся замыслов). Еще одна разновидность хо — это псевдонимы, символизирующие сложившиеся обстоятельства или условия жизни. Наконец, замыкают список псевдонимы, принятые по названию вещи, которой ее хозяин особенно дорожит. Порой среди хо гуманитариев эпохи Чосон можно встретить самые причудливые варианты. Так, в одном из своих воспоминаний

Чон Дасан рассказывает про государственного деятеля конца XVIII в. Юн Пхильбёна (1730–1810), который для своего жилища придумал название Мухоам («Скит [человека] без псевдонима»). В такой несколько эксцентричной форме сановник выражал протест против затертости и опошленности понятия хо. Ирония, однако, заключалась в том, что нежелание пользоваться псевдонимами привело к обратному результату: в силу своей необычности название «скита» прочно закрепилось за Юн Пхильбёном, став его неотъемлемым хо. [Чон Дасан]. Мухоам ги. (Записки о Мухоаме) // Чон Ягён. Ёюдан чонсо (Полное собрание сочинений Ёюдана). Сеул, 1938, I–13: 49b–50b.

[8] Скажем, если бы Лев Николаевич родился в ту же самую эпоху, только в Корее, то он, вероятно, подписывал бы свои сочинения как «Толстой Яснополянский» или, как вариант, «Затворник из Ясной Поляны».

[9] Далее в тексте эти два сочинения будут для краткости называться соответственно «Краткая эпитафия» и «Развернутая эпитафия».

[10] Ёюдан — это танъхо (один из видов псевдонимов, см. выше) Чон Дасана.

[11] Саам — один из основных псевдонимов Чон Дасана.

[12] Подробно об истории соперничества фракций см.: Ланьков А.Н. Политическая борьба в Корее XVI–XVIII веков. СПб., 1995. В ряде работ южнокорейских историков в качестве основной причины обострения фракционной борьбы называется японское вторжение конца XVI в. Именно оно, считают ученые, нанеся урон позициям правящей династии, одновременно укрепило авторитет служилого сословия янбанов, принявшего самое деятельное участие в послевоенном восстановлении страны. См.: Ким Джунсок. Тханъпхёнъчхэк сильсиый пэгёнъ (Исторический контекст осуществления политики примирения враждующих фракций) // Кукса пхёнчхан вивонхве (Комитет по составлению отечественной истории). Хангукса 32. Чосон хугиый чонъчхи (История Кореи. Т. 32. Политика в поздний период правления династии Чосон). Сеул, 1997. С. 21–22.

[13] Вообще, уже на начальном этапе своего существования государство Чосон носило черты сословно-представительной монархии. За исключением лишь некоторых «крепких» властителей (напр., Тхэджона или Седжо), правление корейских монархов не принимало абсолютистские формы: власть государя в Корее была ограничена служилой бюрократией — янбанами. См.: Мин Хёнгу. Чосон янъбан куккаый соннипква пальчон (Основание и развитие Чосон — государства служилого сословия янбанов) // Хангуксаый чэджомёнъ. (Новое освещение истории Кореи). Сеул, 2002. С. 149–150.

[14] В оценке феномена «межпартийной» борьбы в государстве Чосон вряд ли было бы справедливо высвечивать исключительно деструктивную роль фракционизма. К положительным сторонам этого явления принято относить как то, что фракции образовывали противовес единоличной власти монарха, заставляя его действовать в определенных рамках, так и то, что, соперничая за власть, фракционеры внимательно отслеживали проступки своих оппонентов, осуществляя тем самым взаимоконтроль (Тихонов В.М. История Кореи. Т. 1. С древнейших времен до 1876 года. М., 2003. С. 373). Кроме того, открытые диспуты приверженцев различных группировок способствовали развитию общественной мысли страны. См.: Чо Гван. Кындэ сахвероый чихянъ (По направлению к обществу Нового времени) // Хангуксаый чэджомёнъ (Новое освещение истории Кореи). Сеул, 2002. С. 192.

[15] Надо сказать, что Садо вызвал к себе неприязнь норонов уже в девятилетнем возрасте. В дискуссии о том, кто был прав во фракционной междоусобице 1721–1722 гг. (в корейской историографии это событие известно как синим сахва — «бедствия годов синчхук и имин»), наследник престола посчитал правильной позицию соронов. Учитывая, что в той политической схватке сороны поддерживали Кёнджона, в то время как нороны — Ёнджо, выказать симпатию соронам значило нанести удар по собственному отцу. Подробнее о событиях 1721–1722 гг. см.: Хан Ёну. Чонъджоый хвасонъ хэнъчха, кы пхариль (Торжественная процессия вана Чонджо в Хвасон: эти восемь дней). Сеул, 1998. С. 77.

[16] Согласно свидетельствам принцессы Хегён из рода Хонов, вдовы Садо, принц тайком отлучался из дворца, проводил в дворцовые покои гадателей, буддийскую монашку и куртизанок кисэнъ, а затем устраивал с ними оргии. С течением времени Садо все менее контролировал свои поступки: в гневе он мог убить евнуха и выставить его голову на обозрение фрейлинам дворца или забить до смерти любимую наложницу. В приступе ярости он мог швырнуть доску для игры в корейские шашки падук прямо в лицо жене, а в порыве отчаяния прыгнуть в колодец. См.: The Memoirs of Lady Hyegyong. The Autobiographical Writings of a Crown Princess of Eighteenth-Century Korea. Translated with an Introduction and Annotations by JaHyun Kim Haboush. Berkeley–Los Angeles–London, University of California Press, 1996. P. 282, 285, 297, 301, 312–313.

[17] Хан Ёну. Указ. соч. С. 77. Есть даже крайняя точка зрения: принцесса Хегён сама была причастна к гибели мужа. Так, известный популяризатор истории Кореи периода правления династии Чосон Ли Догиль, называя принцессу Хегён «старой интриганкой», возлагает значительную часть ответственности за смерть Садо на нее и ее родственников. См.: Ли Догиль. Садо седжаый кобэк: кы ёдыре тонъан мусын ири иссоссылькка? (Признание принца Садо: что произошло в те восемь дней). Сеул, 2004. С. 17–25.

[18] В настоящее время деревня Ныннэри города (си) Намъянджу провинции Кёнгидо. На месте, где родился Чон Дасан, открыт дом-музей.

[19] Чон Дасан родился 16-го числа шестого месяца; принц Садо был заперт в ящике для хранения риса 13-го числа дополнительного пятого месяца (юноволь), т.е. месяцем раньше.

[20] «Цянь цзы вэнь» (кор. «Чхонджамун»; в качестве вариантов перевода названия можно встретить: «Тысячесловный текст», «Тысяча иероглифов», «Словесное узорочье из тысячи иероглифов» и др.) — трактат, созданный китайским литератором и государственным деятелем начала VI в. Чжоу Синсы. Являлся базовым текстом для изучавших китайскую классику.

[21] В тексте оригинала: 小山蔽大山 遠近地不同. В качестве варианта перевода можно встретить следующий: «Низкие холмы преграждают собой высокие горы, / Потому что они находятся на далеком расстоянии». См.: Цой Ик Хан. Указ. соч. С. 82.

[22] Именно под именем Чон Ягён мыслитель чаще всего фигурирует в работах южнокорейских историков. В КНДР он именуется как Чон Дасан; эта традиция перекочевала и в отечественное корееведение.

[23] Джарылгасинова Р. Ш. Указ. соч. С. 104–105.

[24] Чон Джэвон, отец Чон Дасана, был женат три раза. Первая супруга из рода Намов из Ыйрёна родила сводного брата Чон Дасана Чон Якхёна. После ее смерти отец женился на матери Чон Дасана из рода Юнов из Хэнама. В 1770 г. мальчик осиротел, а в 1773 г. у него появилась мачеха — девятнадцатилетняя девушка из рода Кимов из Чамсона, которая родила сына — Чон Якхвена. Помимо рожденных в трех браках пятерых сыновей у Чон Джэвона также было пять дочерей. См.: Ли Догиль. Чонъ ягёнъгва кыый хёнъджедыль 1 (Чон Ягён и его братья. Том 1). Пхаджу, 2004. С. 35.

[25] Син Ёнха. Чосон хуги сирхакпхаый сахве сасанъ ёнгу (Изучение социальных идей школы сирхак в поздний период династии Чосон). Сеул, 1997. С. 14.

[26] В ряде исследовательских работ в качестве ча Чон Дасана вместо Ёнбо указывается Сонбо. В данном случае ён и сон — разные чтения одного иероглифа. Проблема, однако, заключается в том, что в зависимости от чтения меняется и смысл иероглифа. Если ён означает в первую очередь «внешность», «лицо», то сон в качестве основного имеет значение «славить», «хвалить». Соответственно, разной будет и трактовка имени в целом, но данный вопрос требует дополнительного выяснения.

[27] Противопоставление духовного «я» биологическому, выраженное через антитезу «автор — его ча», особенно важно в свете того, какое значение Чон Дасан придавал этому труду. Достаточно сказать, что эти свои комментарии к «Книге перемен» дотошный конфуцианец редактировал не менее пяти раз. Чон Мин. Тасан сонсэнъ чисик кёнъёнъпоп (Методы учителя Тасана по организации процесса познания). Пхаджу, 2006. С. 174–175.

[28] Чонджо был законнорожденным сыном принца Садо и принцессы Хегён. О том, с какими трудностями пришлось столкнуться новому монарху (как сыну казненного «преступника») и как он с ними справился, см.: Ермаков К.В. «Блистающая крепость» вана Чонджо // Восточная коллекция. 2007, № 4. С. 53–55.

[29] У Чон Гюёна это событие датируется летом 1784 г., однако сам Чон Дасан в «Развернутой эпитафии» называет 1783 г.

[30] «Чжун юн» («[Учение] о срединном и неизменном [пути]»; встречаются также варианты названия: «Учение о середине», «Середина и постоянство», «Срединное-обыкновенное» и др.) — философский трактат, авторство которого приписывается внуку Конфуция Цзы Сы (ок. 483 — 402 г. до н.э.). Входит в конфуцианское «Четверокнижие» («Сы шу»). См.: Конфуцианский трактат «Чжун юн»: Переводы и исследования / Сост. А.Е. Лукьянов. М., 2003.

[31] Чо Соныль. Чонъ ягёнъгва хвасонъ консоль (Чон Ягён и строительство крепости Хвасон) // Лю Бонхак и др. Чонъджо сидэ хвасонъ синдосиый консоль (Строительство нового города Хвасона в эпоху ванна Чонджо). Сеул, 2001. С. 175–177.

[32] О ранней истории католичества в Корее см.: Симбирцева Т.М. Из истории христианства в Корее (к столетию православия) // Российское корееведение. Альманах Международного центра корееведения при МГУ. Вып. 2. М., 2001. С. 263–269; Курбанов С.О. Курс лекций по истории Кореи: с древности до конца XX в. С. 281–287; Доровская Н.В. Католицизм на Корейском полуострове: прошлое и настоящее // Роль религиозного фактора в жизни корейского общества. Под ред. И.А. Толстокулакова. Владивосток, 2004. С. 241–263.

[33] В ряде источников Грегорио де Сеспедес значится как испанский миссионер. См., напр., статью «Кидоккё (чхонджугё)» («Христианство (католичество)») в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[34] Следует помнить, однако, что люди, собиравшиеся за чтением и обсуждением христианской литературы, представляли собой лишь одно крыло приверженцев учения Ли Ика. Их оппоненты, входившие в другое крыло его последователей, относились к христианским доктринам крайне скептически. См.: Кан Джэон. Соянъгва чосон: кы имунхва кёктхуый ёкса (Запад и государство Чосон: история этой схватки разных культур). Пер. с японского Ли Гюсу. Сеул, 1998. С. 126–127.

[35] Соджанъгван — низшая из трех дипломатических должностей корейского посольства в эпоху Чосон.

[36] Цит. по: Кан Джэон. Указ. соч. С. 128.

[37] В отечественном корееведении этот проповедник фигурирует под именем Луи де Граммон(т) (Louis de Grammont). Между тем в целом ряде исследовательской литературы как на корейском и японском, так и на английском языке он именуется Жаном де Граммоном. См.: Кан Джэон. Указ. соч. С. 129; Ли Сокчэ. Чунъгук чхонджугёхвева чосон чхонджугёхвеый ёнгехвальтонъе кванхан ёнгу (Изучение связей между китайской католической церковью и корейской католической церковью). Сеул, 2006. С. 85; Buswell R.E., Lee T.S. Christianity in Korea. Honolulu, University of Hawaii Press, 2007. P. 313; Egiguren Iraola А. True Confucians, Bold Christians: Korean Missionary Experience. A Model for the Third Millennium. Amsterdam & New York, Rodopi, 2007. P. 229.

[38] Подобно тому как царь Алексей Михайлович Романов по какому-то удивительному стечению обстоятельств известен в русской истории как «Тишайший», в корейской историографии считается снисходительным, можно сказать, толерантным отношение вана Чонджо к первым христианам. Действительно, по сравнению с репрессиями, начавшимися сразу после смерти этого монарха, меры Чонджо в отношении корейских католиков можно считать относительно мягкими. Однако представляется, что правильней было бы сказать так: оценивая христианские идеи негативно, Чонджо по возможности защищал от нападок в увлечении «варварской ересью» тех из «увлекшихся», кем он дорожил как ценными кадрами для своей политики.

[39] Судьба Ким Бому довольно показательна. Будучи выходцем из семьи чиновника-переводчика (ёккван), т.е. человека незнатного происхождения, Ким Бому познакомился с католическим вероучением благодаря Ли Бёку, с которым состоял в дружеских отношениях. В 1784 г. он был крещен Ли Сынхуном, после чего стал ревностным христианином и привел в лоно церкви двух своих младших братьев. После того как власти узнали о проводившихся в его доме богослужениях и собравшиеся были задержаны, отпрысков знатных семей отпустили, оставив для допроса лишь Ким Бому да такого же «разночинца» (чунъин), как он, Чхве Ингиля (1765–1795). Пока Ким Бому был в тюрьме, его товарищи пытались за него заступиться. Так, Квон Ильсин со своим сыном и еще тремя неофитами пришли в Палату наказаний (Хёнджо) и, заявив, что они тоже являются христианами, потребовали отпустить своего брата по вере. Но это не помогло: Ким Бому был подвергнут телесному наказанию и отправлен в ссылку в уезд Танъян провинции Чхунчхондо. Даже в ссылке Ким Бому продолжал молиться, однако через год умер, так и не оправившись от полученных в тюрьме травм. См. статью о Ким Бому в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[40] Ныне входит в состав уезда Кымсан провинции Чхунчхон-Намдо.

[41] Чеса — предписываемая конфуцианством церемония жертвоприношения, или, говоря попросту, ритуальное кормление духов предков. Подробнее о чеса см.: Курбанов С.О. Типы, порядок совершения и сущность церемоний жертвоприношений духам предков в Корее // Вестник Центра корейского языка и культуры. Вып. 2. СПб., 1997.

[42] По традиционным представлениям, в поминальной табличке обитал дух усопшего. О том, какую ценность представляла синджу для потомков, говорит хотя бы тот факт, что «когда разразилась Корейская война, дороги страны были заполнены беженцами с детьми и поминальными табличками предков в руках» (Симбирцева Т.М. Корея на перекрестке эпох. С. 62).

[43] См.: Кан Джэон. Указ. соч. С. 136–137.

[44] Ким Джэён. Чон ягёнъ: чхонджугёрыль пуджонъхан пэгёджаённынга (Был ли Чон Ягён вероотступником, отринувшим католичество?) // Чосоный инмуль твиджибо илькки. Ким джэёнъ кёсуый ёкса кихэнъ (Вчитывание в неизвестные стороны жизни исторических личностей эпохи Чосон. Путевые заметки профессора Ким Джэёна, сделанные им при путешествии в прошлое). Сеул, 1999. С. 200.

[45] См. статьи о Ли Сынхуне и Квон Ильсине в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[46] См. статью о Квон Чхольсине в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[47] См.: Ким Джэён. Указ. соч. С. 191.

[48] См. статью о Ли Гахване в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[49] Личность Чхве Пхильгона, бесспорно, заслуживает отдельного серьезного исследования. Он происходил из семьи лекаря (ыйгван) и сам зарабатывал на жизнь медициной. Будучи, таким образом, близок по своему социальному статусу к Ким Бому, он от него узнал о католичестве и в 1790 г. стал верующим. В 1791 г., после разразившегося скандала вокруг Юн Джичхуна, он был арестован и под давлением родственников вынужден откреститься от своих убеждений. Тем не менее, выйдя на свободу, Чхве Пхильгон раскаялся в своем слабоволии и спустя некоторое время возобновил религиозную практику. В 1799 г. он был снова взят под стражу и на этот раз допрошен лично ваном Чонджо. Но и перед лицом монарха не побоялся заявить о своей вере и даже дал логическое обоснование христианской доктрине. Государь, будучи восхищен таким актом гражданского мужества, не только не приговорил своего подданного к казни, как того ему советовали сановники, но, наоборот, отпустил Чхве Пхильгона на свободу. Однако в двенадцатом месяце следующего года, после кончины Чонджо, Чхве Пхильгон был схвачен и весной 1801 г. казнен вместе с Чон Якчонъом, Ли Сынхуном и еще несколькими единоверцами. См. статью о Чхве Пхильгоне в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[50] Говоря точнее, Квон Чхольсин был приговорен к казни, но не дожил до нее, скончавшись в тюрьме от побоев на допросах.

[51] Название может встречаться и в сокращенном варианте: Хвансаён сакон либо пэксо сакон.

[52] Хван Саён пришел к христианству благодаря Чон Якчонъу, который сыграл в его жизни роль наставника.

[53] Если говорить об общей численности католиков, то, по подсчетам профессора университета Корё Чо Гвана, к 1801 г. в стране насчитывалось свыше 700 верующих. См.: Симбирцева Т.М. Из истории христианства в Корее (к столетию православия). С. 265–266.

[54] Имеется в виду конфуцианская академия Сонгюнгван. Чон Дасан поступил в нее в 1783 г.

[55] В оригинале текста Чон Дасан пишет о себе в третьем лице.

[56] В «Развернутой эпитафии» Чон Дасан сообщает, что, следуя за Ли Бёком, «сошел с лодки» в каньоне Тумихёп (ныне окрестности города Ханам к востоку от Сеула); произошло это в 1784 г. [Чон Дасан]. Чачхан мёджимён чипчунбон (Собственноручно составленная эпитафия. Вариант для собрания сочинений) // Чон Ягён. Ёюдан чонсо (Полное собрание сочинений Ёюдана). Сеул, 1938. I–16:45a.

[57] В «Развернутой эпитафии» Чон Дасан говорит об одной книге, но не конкретизирует, какое именно сочинение он читал (там же, I–16:45a).

[58] То есть с 1787 г.

[59] То есть в 1791 г.

[60] В тексте оригинала: 旣上庠 從李檗游 聞西敎 見西書 丁未以後四五年 頗傾心焉 辛亥以來 邦禁嚴 遂絶意. [Чон Дасан]. Чачхан мёджимён кванджунбон (Собственноручно составленная эпитафия. Вариант для могилы) // Чон Ягён. Ёюдан чонсо (Полное собрание сочинений Ёюдана). Сеул, 1938, I–16:43b.

[61] По-корейски имя читается как Чу Мунмо. В конце 1794 г. по поручению пекинского епископа Александра де Гувеа и по приглашению корейских верующих тайно въехал в Корею. В 1795 г. об этом стало известно властям, и хотя самому Чжоу Вэньмо удалось скрыться, этот случай стал предлогом для нападок на ряд представителей фракции «южан», в том числе и на Чон Дасана.

[62] В обязанности чхальбана входило надзирать не только над вверенными ему станциями, но и за проживающим в том районе населением.

[63] [Чон Дасан]. Чачхан мёджимён чипчунбон (Собственноручно составленная эпитафия. Вариант для

собрания сочинений). I–16:45a-b.

[64] См. запись за год капчин (1784 г.).

[65] Монография Далле была переведена на корейский язык и издана в 1979–1980 гг.; эта работа до сих пор является важнейшим источником по ранней истории христианства в Корее.

[66] Симбирцева Т.М. Из истории христианства в Корее (к столетию православия). С. 264.

[67] Ли Гахван был младшим братом матери Ли Сынхуна. Таким образом, Ли Ик был младшим братом прадеда Ли Сынхуна.

[68] О вышеперечисленных персонажах см. соответствующие статьи в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[69] Примечательно, что именно с современностью проводит параллель политолог и историк Ким Джэён. Говоря о преследовании Чон Дасана по одному только подозрению в причастности к христианству, Кан Джэён вспоминает южнокорейские реалии еще совсем недавнего прошлого, когда в условиях ярого антикоммунизма малейшее обвинение в политической неблагонадежности на всю жизнь становилось «волчьим билетом», обладатель которого испытывал сложности при устройстве на работу, не говоря уже о какой-либо политической деятельности. Ким Джэён. Указ. соч. С. 196.

[70] [Чон Дасан]. Чачхан мёджимён чипчунбон (Собственноручно составленная эпитафия. Вариант для собрания сочинений). I–16:53a.

[71] См. запись за год кёнъсин (1800 г.).

[72] Син Ёнха. Указ. соч. С. 36.

[73] В иероглифическом оригинале 與猶堂.

[74] Эта работа включена в «Полное собрание сочинений Ёюдана» (Чон Ягён. Ёюдан чонсо. I–13:52b–53a). Кроме того, она цитируется Чон Гюёном, будучи целиком приведена в записи за год кёнъсин (1800 г.). Вообще говоря, относительно датировки этого произведения существуют разные мнения. Так, профессор университета Аджу Чо Соныль считает, что «Ёюдан ги» было написано после того, как летом 1799 г. Чон Дасан ушёл в отставку и уехал в свое поместье (Чо Соныль. Ёюданъчибый мунхонхакчок ёнгу: сиюль мит чаммуный ёндэ коджынъыль чунъсимыйро (Текстологический анализ Сборника произведений Ёюдана: с упором на датировку стихотворений и произведений малой формы). Сеул, 2004. С. 280). Если гипотеза Чо Соныля верна, то псевдоним Ёюдан появился у Чон Дасана еще до кончины вана Чонджо и символизировал не страх перед будущим, а сожаление по поводу ошибок прошлого.

[75] В тексте оригинала у Чон Дасана: 與兮若冬涉川 猶兮若畏四隣.

[76] Цит. по: Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Т. 1. М., 1972. С. 119.

[77] В тексте оригинала у Лао-цзы: 豫兮若冬涉川 猶兮若畏四隣.

[78] Син Ёнха. Указ. соч. С. 37.

[79] Холм находился за деревней Кюльтон, которая была родовым имением хэнамских Юнов (родственников по матери).

[80] О чае в жизни и творчестве Чон Дасана см.: Ермаков К.В. Культура чая в Корее на примере опыта конфуцианского мыслителя Чон Дасана (1762–1836) // Ломоносовские чтения. Востоковедение: тезисы докладов научной конференции (Москва, 16 апреля, 2010 г.). М., 2010. С. 95–97.

[81] Максимум, что можно обнаружить в бумагах мыслителя, это подписи типа Тасан-чхобу («Дровосек с Чайной горы») и т.п. См.: Пак Вонсик. Чхоннён санхэнъ: сане тыро йетсарамыль пода (Прогулка в горы на тысячу лет: проникнув в горы, видим людей прошлого). Сеул, 2007. С. 351.

[82] Другим известным потомком Юн Сондо был его правнук Юн Дусо (1668–1715), мастер портретной и бытовой живописи, который, в свою очередь, приходится Чон Дасану прадедом по матери.

[83] См. статью о Юн Сондо (1587–1671) в «Большой энциклопедии корейской национальной культуры».

[84] Существует также целый ряд вариаций на тему «чистых вод»: Ёльсу-санин («Празднолюбец с берегов Хангана»), Ёльсан-ноин («Старик из верховьев Хангана»), Ёльчхо («Дровосек с берегов Хангана») и др. В частности, именно Ёльсан-ноин был любимым хо Чон Дасана в преклонные годы. Пак Сонму. Пхуро ссынын тасан ияги (Рассказы о Тасане в доступном изложении). Пхаджу, 2005. С. 233.

[85] [Чон Дасан]. Чачхан мёджимён чипчунбон (Собственноручно составленная эпитафия. Вариант для собрания сочинений). I–16:54b.

[86] Чон Мин. Указ. соч. С. 165–167.

[87] В сочинении Чон Гюёна отсутствуют какие-либо записи за 1824–1826, 1828–1829, 1831–1833 и 1835 гг.

[88] Среди работ Чон Дасана есть труды по медицине.

[89] В поднесённом Коджону потомками Чон Дасана своде произведений под названием «Орамбон» (условно можно перевести как «Собрание сочинений для очей государя») отсутствовали как эпитафия самого мыслителя, так и написанные им эпитафии Чон Якчону, Ли Гахвану, Квон Чхольсину и еще нескольким лицам, пострадавшим во время гонений на христиан. По всей видимости, даже по прошествии без малого ста лет после тех событий факты, изложенные в этих письменных свидетельствах, могли вызвать слишком большой резонанс. См.: Ли Догиль. Чонъ ягёнъгва кыый хёнъджедыль 2 (Чон Ягён и его братья. Том 2). Пхаджу, 2004. С. 286.

[90] Вообще, Мундо — это довольно распространенный посмертный титул. Именно его, например, ванн Седжон присвоил Юн Хве (1380–1436) — сановнику, одному из составителей «Корё са» и раздела «Географические описания» в «Летописи правления вана Седжона». Этим же титулом наградили чиновника XVI в. Пак Хуна (1484–1540).

[91] Юн Донхван (род. в 1952 г.), в прошлом глава уезда Канджин, возглавляет Общество по увековечиванию памяти Чон Дасана (Тасан кинём саопхве), представляющее потомков мыслителя по линии матери — хэнамских Юнов. (В свою очередь, Чон Хэчхан, представитель Чонов из Наджу — потомков по отцовской линии — возглавляет Научно-культурный фонд Чон Дасана — Тасан хаксуль мунхва чэдан. Вообще, о корейских кланах и клановых советах см.: Ланьков А. Н. Корея: будни и праздники. М., 2000. С. 230–232.) Юн Донхван является автором ряда работ, в частности краткого перевода «Монмин симсо».

[92] Чон Ягён. Чонхвангие таси понын хэсоль монмин симсо («Монмин симсо» с комментариями, к которому снова обращаются в переломные моменты). Пер. с ханмуна Юн Донхвана. Канджин, 1997. С. 7.

[93] Пак Сонму (род. в 1942), в прошлом депутат парламента, в настоящее время возглавляет Институт перевода корейских классических произведений (Хангук коджон понёгвон), а также Институт Чон Дасана (Тасан ёнгусо). Автор без малого десятка монографий о Чон Дасане.

[94] В тексте оригинала: 君子之道……百世以俟聖人而不惑.

[95] В подлиннике стихотворение называется 古詩二十四首.

[96] В тексте оригинала: 宗師實在玆 百世吾可俟. [Чон Дасан]. Коси исипса су (Двадцать четыре строфы в старинном стиле) // Чон Ягён. Ёюдан чонсо (Полное собрание сочинений Ёюдана). Сеул, 1938, I–2:65b.

[97] Мун Чханхо (сост.). Ханджунъиль сомёнъ саджон (Корейско-китайско-японский словарь автографов). Сеул, 2008.

[98] Симбирцева Т.М. Корея на перекрестке эпох. С. 187.

[99] У автора этих строк, к примеру, хранится экземпляр защищенной в 1992 г. на кафедре истории университета Ёнсе магистерской диссертации, посвященной роли чая в дзен-буддистской практике монаха Чхоыя (1786–1866). На титульном листе диссертации автором значится Чхэ Джонбок, но дарственная надпись подписана госпожой Чхэ Вонхва. Вонхва — это хо Чхэ Джонбок. Эта дама возглавляет Центр корейской чайной культуры «Паньяро», являясь ученицей буддийского монаха, политического и общественного деятеля Чхве Бомсуля (1904–1979), который в свое время сыграл значительную роль в формировании корейской чайной традиции.

***

Источник: Вестник российского корееведения № 3, 2011 г.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.