Роман Хе. Автопортрет с солнечными зайчиками

Удивительно поэтичная работа Романа Хе. Прочитал не отрываясь. Теперь мне известно откуда берется его певческое начало, – из поэтической души. Мне доставляет особое удовольствие представить книгу Романа Хе. Итак, добро пожаловать!

Роман Хе, эссэ, рисунки, 2004 г.

Сергей Хе, рисунки, 2004 г.

Обложка

Яне из солнечной лужайки,

где цветут крохотные белые цветы,

пускаю свои солнечные зайчики…

детство Яни

Свисток

 

Где-то валяется

свисток из светлой

жестяной пластины,

где спрятались

солнечные зайчики…

 

О, как он свистел –

даже солнце жмурилось!

 

До сих пор

свистом переполнены

небо,

поле,

чердаки,

переулки,

куда убежал однажды

плачущий отрок,

замирая

как свист…

 застава-1.

Волшебный сон моей прародительницы

Играя на берегу Татарского пролива, я всегда жду, что вот-вот откопаю в песке золотое яйцо, где спит ребёнок, и это – я, в незапамятном детстве, где клубится душа моя до моего рождения на этом солнечном свете, до чудесного появления моего про родителя Суро…

«После Великого начала эти земли ещё не имели названий, правителей, и подданных не было… Однажды в третью луну года Тигра над Черепашьей горой, действительно похожей на черепаху с вытянутыми лапами, раздался с неба таинственный голос. Сотни людей собрались на горе и слушали с трепетом: «Владыка Небес повелел мне явиться сюда и основать царство и стать правителем…» Люди радовались. И случилось чудо: с неба спустилась тёмно-лиловая вервь, к верви красным платком был привязан золотой ларец. Отворили и увидели в нём шесть золотых яиц, круглых, словно солнце. Из яиц появились младенцы величавого вида. Они росли на глазах. Того, кто явился первым, назвали Суро…»

Эта легенда, записанная в нашей родословной книге, для меня такая же реальность, как и рождение моего сына, рисующего загадочные рисунки, возникающие невесть откуда. В честь появления на свет из золотого яйца наш прародитель носил фамилию Ким, что означает золото. Но для меня самое удивительное в родословной легенде – волшебный сон моей прародительницы, принцессы индийского княжества Аютха Хван Ок, Жёлтой Яшмы. Носила она фамилию Хе. Однажды ей приснился небесный владыка, от которого она узнала, что на северо-востоке живёт её суженый – правитель государства Карак… Снарядили парусник, на котором принцесса поплыла навстречу своей судьбе. Первая попытка пересечь океан не удалась. Поднялись огромные волны и преградили путь. Пришлось вернуться. По совету мудрецов на носу корабля установили каменное изваяние, и океан успокоился, и принцесса доплыла до заветного берега, где ждал её Суро. «Мне с рождения небо дало знание о тебе, поэтому я ждал тебя», – сказал мой предок. Союз, предназначенный небом, состоялся. И родились у них десять сыновей. Жёлтой Яшме хотелось, чтобы кто-нибудь из детей носил её фамилию. И второму сыну дали фамилию Хе. Вот так в Корее появился наш род. Конечно, ни в каком сне моя бабушка не могла увидеть, что один из её потомков на берегу неведомого острова Сахалин будет вспоминать о ней на журчащем сказочном наречье…

Кораблик

Кораблик

…Завьюжены, завьюжены, завьюжены Время, Сказки, Лица, Птицы, Бабочки, Мгновения, Рыбы, Звёзды, Судьбы – и из млечности я просыпаюсь в том двадцать седьмом дне седьмой луны двадцать четвертого года Обезьяны, когда на утреннем приёме у моего предка Суро, правителя государства Карак, были девять старейшин. Они, склонив голову, сказали: «Уже давно, великий государь, сошли вы на нашу землю, а всё ещё не нашли себе достойную супругу. Выберите из дочерей наших самую красивую и назовите её своей женой». Суро, улыбнувшись, ответил: «Кому стать королевой – на то воля неба. Люди здесь бессильны». К удивлению присутствующих он вдруг сказал, что его невеста уже плывёт на волшебном корабле под алыми шёлковыми парусами и настала пора направиться на лёгком судне к острову Мансандо, где произойдёт их встреча. Прошло немного времени, и, действительно, показался на горизонте парусник. Плыл он с юго-запада к северу под алыми, как заря, парусами…

Белый голос ночи

Белый голос ночи

Моя сказочная бабушка, это был твой корабль! Тебе исполнилось шестнадцать лет, и ты самая очаровательная принцесса во всей Индии. От радости я бегу по берегу с бумажным змеем из моего далёкого детства, кричу с королевскими людьми, размахивающими факелами, чтобы корабль твой благополучно причалил…

Вступив на сушу, принцесса в сопровождении свиты поднялась на вершину горы. Там она принесла в дар горному духу шёлковые шаровары, а затем пошла навстречу суженому. Два десятка рабов несли за ней свёртки золотой парчи и прозрачного шёлка, нарядные платья, золотые и серебряные слитки, жемчуга и рубины, бесчисленное количество разных диковин и драгоценной утвари. Вышел государь навстречу принцессе. Они, как говорится, встретились взглядом и влюбились друг в друга. Он повёл её в только что возведённый шатёр, где в украшенной расписными подушками и покрывалами опочивальне были приготовлены ароматное вино и яства.

Там ворковали две мандаринские утки…

Завьюжены, завьюжены, завьюжены Время, Сказки, Лица…

Солнечные зайчики

Солнечные зайчики

Мои солнечные зайчики

Каждое утро просыпаюсь от всплеска и удивляюсь: как долго я клубился в млечной реке, бормотал в мире мальков, птиц, звёзд, цветов. Просыпаюсь прозрачным ребёнком и ощущаю, как пульсирует во мне жизнь – горсть света, солнечный зайчик, пущенный Творцом из пространства, где время никуда не исчезает, а сияет золотистым берегом моря, где я откапываю для моей единственной принцессы-златовласки скрытые в глубине мокрого прохладного песка замки сказочного города, существующего в душе моей с глубокой древности, где я брожу по узким улицам, пуская волшебным зеркальцем солнечные зайчики, участвую в этой извечной забаве божественного бытия…

Мои крохотные солнышки заполонили всё небо!..

Эти сказочные существа и есть мои первые стихи. Всласть наигравшись солнечными зайчиками, я тихо сижу на тротуаре и увеличительным стеклом выжигаю несуществующие в земных письменностях иероглифы – мои стихи, написанные в маленьком живописном городе Томари, на улице Советской в доме под номером 19, где однажды осенью, как разноцветные листики, замерцали слова и я нарисовал их цветными карандашами в фотоальбоме. Мне было девять лет. Вскоре в корейской газете «По ленинскому пути» появилась первая публикация моих стихов. На гонорар я купил театральный бинокль, о котором мечтал давно, и стал заново открывать окружающий мир, который стал неожиданно огромным-огромным… В этом мире у меня был небесный чердак, где днём я мог устроить себе звёздную ночь и смотреть через щелочку – как из звёздного мира! – на играющих во дворе детей. Недалеко от дома был парк – моя райская лужайка, где я дружил с бабочками, пчёлами, стрекозами. У входа в парк стоячи два каменных льва. Верхом на них катались все малыши нашего городка. В японское время львы охраняли буддийский храм, а в дни моего детства рядом с ними торговала бордовым соком продавщица в белом халате. Я любил наблюдать, как красиво пенится в стакане вкусный напиток, который она наливала из конусообразной стеклянной ёмкости. Я пил его и слушал, как гудит заводская труба.

Ныне из этого гудка, словно из нежного марева, возникает мой деревянный дом, где я был сказочно счастлив…

Свистулька-соловей

Свистулька-соловей

Мой деревянный дом

Мой деревянный дом… Давным-давно я неумело нарисовал его простым карандашом на белом листе бумаги и мелом выделил заклеенные пергаментом раздвижные окна и дверцы, напоминающие воздушных змеев, застывших в ожидании праздника. В этом доме я появился на свет. Над головой смеялось золотистое солнце, похожее на легендарное яйцо, в котором спит мой предок. На дворе стоял год Жёлтого быка. По лунному календарю год был високосным – целых два месяца июля: июль и юн-июль! По гороскопу такой месяц – счастливый для девочек, мальчикам — ничего хорошего не сулил, но вопреки гороскопу золотые секунды юн-июля витали на солнечных часах, и спелые колосья-лучи, падая на землю, предвещали мне солнечные мгновения.

Год назад родители потеряли моего брата Нам Сена, которому едва исполнилось два годика. Когда он родился, бездетная повитуха обратилась к отцу с такими словами: «Я много раз принимала роды, но впервые так прониклась сердцем к новорождённому. У вас пятеро детей, а работаете вы один. Прошу вас, отдайте ребёнка мне. Ему будет хорошо в моём доме». Отец, с трудом сдерживая гнев, ответил: «Своих детей я отдавать не могу. Жить и умирать будем вместе…»

Через два года случилось несчастье. В отрубях малышу попался крохотный осколок фаянса… В минуту тоски по сыну мама иногда вздыхала: «Если бы отдали, может быть, выжил…» Но это – в минуту тоски. Когда родился я, слава Богу, не отдали меня никому, хотя лучше жить не стали… Только мама всю жизнь очень боялась за меня оттого, что я появился на свет, не дождавшись буквально двух дней до окончания неблагоприятного юн-июля. Так случилось, что с первого дня существования на земле я принёс ей много огорчений. Мои неугомонные братья, играя, каким-то образом умудрились опрокинуть на меня чан с горячей водой – и начались бессонные мамины ночи… Меня долго не покидало ощущение ожога. Оно проявлялось непонятным жутким сном. Мне снилось, что меня лепят на столе какие-то люди. Я просыпался по ночам от ужаса и уже не мог уснуть до утра. Однажды я пересказал свой сон маме. Она удивилась и сказала, что во время перевязок ей тоже иногда казалось, что меня лепят заново. Мама никому не говорила об этом тогда, тем более мне, несмышлёнышу, которому без конца меняли пелёнки-лоскутки. После разговора с мамой кошмары оставили меня навсегда, и с тех пор мне снятся только цветные сны, которые я рисую красками, звуками, словами. Я знаю, что мою жизнь сберегло светлое мерцание материнской любви, колыбельные, что напевала она. Мама не знала ни одной молитвы, не ведала о существовании священных книг Библии, Корана, Сутры лотоса, но эти песни были самыми настоящими молитвами – чистыми, льющимися из мудрой, наивной, любящей души. Я верю в то, что Бог внимает именно таким словам…

В моём нарисованном доме я зачем-то наделал множество дверей. Считая их, мы с братишкой запутываемся и заливисто смеёмся… С тех пор прошли десятилетия, но всё яснее становится каждое очертание родного дома. Вот комната родителей. Окна в ней выходят на восток – к солнцу. Здесь вечно стоит утренняя тишь, как в горном ущелье, где мерцают прохладные светотени и желтеют цветы куриной слепоты. В правом углу комнаты стоит радио «Балтика» и низкий стол, на котором аккуратными стопками лежат отцовские книги; напротив стола – мамин комод из красного дерева. Рядом с ним почти до потолка громоздятся матрасы и тяжёлые ватные одеяла. Мы с братишкой любили взбираться по ним на самый верх, чтобы затем, с замиранием сердца, слетать вниз, на пол. За нашим баловством следила мудрая кукушка, жившая в деревянных часах. Эти часы подарили отцу на работе в честь Октябрьского праздника. Несмотря на то, что они были новенькие, мне казалось, что кукушка живёт в них с тех самых старо-сказочных времён, когда в каморке папы Карло на человеческом языке говорил такой же мудрый сверчок.

А вот самая большая комната в доме. Из её окон открывается вид на море, с берега которого мы любовались по вечерам сказочным закатом, и на сопку, где безмолвно стоят загадочные синтоистские тории. Эта комната служила одновременно и кухней, и гостиной, и детской спальней. В углу, прямо на полу, отец отлил из бетона большую квадратную раковину. Такой диковинки я больше нигде не встречал. Сидя на корточках у этой странной раковины, мама стирала или мыла рис. Рядом с ней стоят железная печь, для которой каждую зиму мы заготавливали пятнадцать тонн угля. Печь была живым существом. На рассвете, когда воздух ещё дремал в утренней тишине, мама, наша добрая фея, будила печь. Но особенно уютно она горела долгими зимними вечерами, когда, сидя за столом, мы мастерили из цветной бумаги домики, фонарики, снежинки, кораблики. Когда же появился на свет мой первый бумажный кораблик? Какое время течёт в том белом мире, что каждый год напурживает сахалинская зима?..

Особенным пространством в доме был длинный коридор, ведущий в кладовую. Он освещался большими, чуть ли не во всю стену, окнами. Я любил проводить здесь время. Раздвинув настежь окна, я слушал музыку дождя и любовался алыми цветами мака, мокнущими в соседнем огороде. В солнечный день сюда прилетали птицы. Найдя в траве невидимую для меня живность, они стремительно взлетали на кроны деревьев, растущих за забором, и из своих волшебных крошечных клювиков кормили птенцов. Днём здесь было светло и жарко. Ночью же коридор становился загадочно-пугающим. После японцев остались легенды, сказки и устные рассказы о приведениях и оборотнях, властвующих на земле в полночные часы. Меня манила встреча с ними. Я был уверен, что они любят бродить ночами по нашему длинному коридору. Не раз, испытывая жуткий страх, я проходил по нему и ясно слышал за спиною чьи-то шаги. Странные звуки производили ожившие стены. Мне так хотелось, чтобы выглянул с небес страшный лик дракона, красный, как наша печь, на чьём гладком бочке мы поджаривали несказанно вкусные кусочки русского хлебушка. Из подгоревших ломтиков потом делали ароматный хлебный чай. А какими сладкими казались испеченные в поддувале чуть подмерзшие клубни картошки! После ужина, подбрасывая в печь уголь, я в который раз слушал легенду про Бабо-Ондалъ, Ондалъ-дурачка, которую рассказывали нам старшие братья.

Давным-давно в королевстве Когурё жил бедняк по имени Ондалъ. Жил он в убогой лачуге вместе со старой слепой мамой и был настолько беден, что вечно ходил в лохмотьях и стоптанных сандалиях. За это люди прозвали его Бабо, т.е. дура­чок. В том королевстве Ондаля знали все, даже сам король и его дочь, плаксивая принцесса. Однажды она ревела целый день, и никто не мог её успокоить. Тогда король в сердцах сказал:

– Вырастешь — отдам тебя замуж за Бабо-Ондаля!

К удивлению короля девочка перестала плакать, и с тех пор во дворце каждый день звучал её родниковый смех. Радости короля не было границ. А в радости время летит как ласточка. И вот принцессе исполнилось шестнадцать лет. Со всех концов света в королевство стали съезжаться женихи: короли, принцы, знатные вельможи, которые предлагали принцессе руку и сердце. Король выбрал самого красивого и богатого принца, но тут дочь неожиданно сказала:

– Помните, отец, вы сказали когда-то, что выдадите меня замуж за Бабо-Ондаля. Только за него я и выйду.

Король рассердился и выгнал непослушницу из дворца. Принцесса взяла с собой в дорогу только самые дорогие сердцу украшения, что купила ей когда-то рано умершая мама-королева, и пошла, куда глаза глядят. Долго бродила принцесса по королевству, но никто не мог ей подсказать, где живёт Ондаль. Наконец она отыскала ветхий дом с соломенной крышей. На пороге её встретила слепая, глуховатая мать Ондаля, которая растерялась и не сумела толком даже выслушать нежданную гостью. Пришлось принцессе ждать жениха на улице. Когда стемнело, появился Ондаль с вязанкой хвороста. Увидев красавицу, он испугался и закричал:

– Сгинь, лиса!

В то время столетние лисицы часто превращались в женщин и заманивали людей в ловушку. Девушка тихо засмеялась и рассказала ему обо всём. что случилось с ней.

– Если бы не ты, я так и осталась бы плаксой, — промолвила она. Ондалю показалось, что он всю жизнь любил и ждал прекрасную принцессу. Увы! – он всего лишь бедняк-простолюдин, над которым все смеются, а она – королевская дочь.

И сказал Ондалъ:

– Милая принцесса, я не смею пригласить вас в свою лачугу. Вернитесь во дворец.

На что девушка ответила:

– Мы душами сродни, не это ли самое главное? Разве нужны богатства и знатность, чтобы соединиться любящим сердцам?..

И осталась принцесса у Ондаля. В ту ночь он сжёг в жаровне весь хворост, предназначенный для продажи… Утром принцесса заложила ростовщику свои украшения и попросила Ондаля пойти на базар и купить королевского жеребёнка, рождённого слабым и больным. Это считалось честью для любого жителя королевства. Девушка бережно выхаживала жеребёнка, и со временем он превратился в настоящего скакуна.

Каждое лето в том государстве происходила королевская охота, в которой мог участвовать любой подданный – вплоть до последнего нищего. Принцесса одела мужа в охотничью одежду и отправила в дорогу. Окрылённый любовью прекрасной жены, Ондаль летал на скакуне, как ветер, и больше всех изловил кабанов и оленей. Все заметили этого красивого, ловкого молодца. Никто и подумать не мог, что это и есть Бабо-Ондалъ, – вот как любовь преображает человека! Король, собираясь наградить победителя большим имением и самым высоким дворянским титулом, спросил его имя. Услышав ответ, король заплакал от неожиданной радости, ведь всё это время он не знал о судьбе дочери. Он обнял победителя и с гордостью объявил своим подданным:

– Это – мой зять!..

…А печка наша горела, горела, горела… И огонь её казался мне сокровищем, которое невозможно купить за золото мира!

Велосипед и стрекоза

Велосипед и стрекоза

Автопортрет с кувшином

Оказывается для того, чтобы стать пчелой, нужно быть пятилетним мальчиком с большой головой. Нужно, чтобы мама вымыла пузатый глиняный кувшин и оставила его сушить возле колодца…

О, весёлое детство!..

Наклонившись

к пузатому глиняному кувшину,

вымытому мамой для соевой пасты,

я гигантской пчелой

гужу…

В лунную ночь

В лунную ночь

Мама

  1. Белый гребешок

Лицо у мамы было улыбчивое и круглое, словно светлая луна в ночь праздника Чусок, когда в древности запускали в небо бумажных змеев…

Родилась она в Корее, в провинции Гёнгидо. Не могу представить её рассерженной. Мама просто неумела сердиться. С детства она любила петь песню о луне, где живёт лунный заяц, где растёт коричневое дерево счастья.

Луна, луна, светлая луна,

там, где гулял когда-то Ли бо,

там, где растёт коричневое дерево,

там, где гуляет лунный заяц…

Мама часто вспоминала о своём единственном брате. Я вижу её бегущей по гулким улочкам Инчхона навстречу красивому юноше. Вот он берёт её на руки и подбрасывает в небо, а потом подает сахарные палочки – разноцветные, как детская праздничная рубашка… Но больше всего на свете мама любила хурму, что росла во дворе её детства. На протяжении всей своей земной жизни она вспоминала о ней. Я видел во сне крону дерева, сияющую ночным небом, где звёзды – крупные спелые плоды, и мне так хотелось пахучим ветром порезвиться в его ветвях. Мама озарила нежностью всю мою жизнь… Мама, как хорошо, что ты появилась на этом свете! Ты вселила в мою душу сказку. Эта сказка ещё не сказана, эта сказка ещё не написана, эта сказка, как воздух, неуловима, и ею дышу я всю жизнь. За что мне выпала эта счастливая случайность – и ты стала моей мамой?.. Мамина улыбка напоминала мне белую чашу с рисовой кашей. Глядя на своих ровесников, я думал о том, как им не повезло, что у них нет моей мамы…

С её пробуждением начинался рассвет. Я любил эти ранние утренние часы, когда весь мир ещё дремал, и только мама, сидя на корточках, мыла рис. Каждое её движение дышало любовью. Журчала вода, шуршал рис, и мне казалось, что в нашем доме поселилось крохотное море…

Море моет песок.

Так мама моя мыла на рассвете рис:

ш-ш-ш-ш-ш…

Очищается берег, где я живу…

После завтрака мама садилась возле затихающей печки и расчёсывала свои длинные густые волосы белым гребешком, похожим на полумесяц…

  1. Пять тыквенных зёрнышек

Моя бедная добрая мама… В семье умирали дети, и родители, чтобы уберечь свою дочь от злых духов, дали ей мужское имя—Ку Соп. Может быть, благо­даря этому, её, действительно, не тревожили болезни, и росла она в заботе и любви. Когда пришла пора а в Корее в то время рано выдавали девушек замуж – её сосватали. Мамина семья была не из бедных, поэтому сваты нашли богатый дом. Кто мог знать, что родители жениха были крайне скупы и жестокосердны. Жених и невеста были ещё в нежном возрасте, имаму поселили в отдельную комнатку. Хозяева держали её вместо служанки, заставляя работать с утра до ночи. В конце концов, брат не выдержал и забрал сестру домой. Это было исключением из правил. Ведь в Корее эпохи Чосон вышедшая замуж женщина навеки становилась духом дома своего мужа. Наверное, поэтому родные, провожая невесту, плакали как на похоронах.

В то время отец мой овдовел. Жена скончалась от болезни, оставив на его руках грудного ребёнка, моего брата. Судьбы моих родителей сошлись. Мама родила отцу девятерых детей. Я – шестой, и про себя часто, шутя, говорю: « шестой—золотой».

А семья бывшего маминого мужа после её ухода разорилась. Люди говорили: не уберегли ласточку – и выросла в огороде тыква-невезучка, как в повести о Хынбу и Нолъбу.

Однажды Хынбу спас выпавшую из гнезда ласточку. Он перевязал ей крылышко, кормил и поил её всё лето, а осенью выпустил на волю, и ласточка улетела на юг. Весною птица принесла Хынбу в клювике пять зёрнышек тыквы. Выросли огромные плоды, из которых посыпались несметные богатства. Узнав об этом, Нольбу, не дождавшись случая, сам поймал ласточку, сломал ей лапку и вылечил. За это ласточка принесла и ему пять зёрнышек. Выросли огромные тыквы, из которых вместо сокровищ выползли змеи…

С отцом мама прожила трудную жизнь, тоскуя о родном крае. Её согревали воспоминания о детстве, о хурме, что росла у них во дворе. Мне передалось ощущение сказки улыбчивого маминого детства…

Соберу я тёплые

поющие соломинки

и совью колыбель –

ты усни как птичка,

как птичка в гнезде

в пору цветения!..

  1. Мама и индийское кино

Мама так и не научилась говорить по-русски. Твердила, что язык не поворачивается выговаривать русские слова. Поэтому в кино ходила только на индийские мелодрамы, где можно было плакать и смеяться от души, где было всё понятно без слов, где звучала её любимая музыка и песни. До сих пор я при первой возможности с трепетной нежностью смотрю эти фильмы, ведь над ними когда-то плакала моя мама…

  1. Мама и цирк

К нам приехал цирк. Первый раз в жизни мама пошла со мной на представление. Как я радовался, глядя, с каким детским восторгом она удивлялась тому, что творилось на сцене, как искренно верила в иллюзии и чудеса.

Вернувшись домой, мама с упоением рассказывала о цирке соседке-подружке, которая, в отличие от мамы, ещё ни разу в жизни не быт даже в кинотеатре. Они весело смеялись, представляя забавных дрессированных медвежат и клоунов, а потом, погрустнев, мама вдруг вспомнила о своей детской мечте побывать в Сеуле и посмотреть на танцующих зайчат и бродячих циркачей на длинных ходулях…

Мандариновое дерево

Мандариновое дерево

  1. Бабочки

Охара-омма – близкая подруга моей мамы. До сих пор одно её имя вызывает у меня улыбку. Она была хохотушкой, хохотала громко над каждым своим словом, и мы, ещё не зная чему, громко смеялись следом за ней.

Именно от них ещё в детстве я узнал о Ёнбун, той единственной любви, что направит парусник моей сказочной прабабушки из загадочной Индии в Корею. Помню, что, услышав впервые звук «Бун» (пудра), я думал, что женщины шепчутся о бабочках, на чьих крылышках золотистая пыльца витает между мужчиной и женщиной. С того мгновения для меня любовь – это витающая между влюбленными бабочка. В моём, сознании мама так и осталась девочкой, бегающей по летней лужайке в надежде поймать ускользающую бабочку…

  1. Родниковая вода

Когда мама тяжело заболела, она просила родниковой воды…

«Родниковую воду бы…» –

шептала мама в бреду.

Ия бегал к роднику, журчащему

из-под сопки моего детства,

где цветут одуванчики.

Но мама всё шептала:

«Родниковую воду испить бы…»

О, когда же я добегу

до родника, журчащего

из-под сопки маминого детства,

где цветут азалии?

Видно, никогда не удастся мне увидеть мамин родник в этом мире. Он остался с ней в заоблачной дали её золотого детства, но серебристый голос того родника – о, чудо! – слышит моя душа…

И я вижу, как склоняется к роднику луноликая девочка с испачканными сахарными палочками губами и пьёт, и пьёт журчащую серебристую воду…

Свеча и стрекоза

Свеча и стрекоза

Мелодия дождя

В глубине комнаты сидит отец

и древнюю книгу листает.

Вокруг—тишина. За окном

падают капли прошумевшего дождя…

Затаившись в углу, я слушаю

напевную мелодию странного чтения…

А капли дождя звенят, звенят

до сей поры…

Плач птицы

Плач птицы

Такие стихи написал я когда-то о звонкой дождевой капели моего детства.

А вот, что записал отец в своем дневнике, чудом сохранившемся на чердаке:

«В дождливый день, когда мне было четыре года, в нашем доме появился учитель. Он усадил меня напротив себя и начал показывать иероглифы…»

Вся многочисленная родня удивлялась светлому уму ребёнка, поэтому, несмотря на бедность, мой дед решил выучить сына. Сельского учителя китайской письменности звали Сон Ы Гван. Одарённому мальчику, которому едва исполнилось четыре года, предстояло изучать Чхондя – первую тысячу китайских иероглифов, дающих представление о мироздании: Небо – Земля, Гора – Река, Трава – Дерево…

Недалеко от отцовского дома находился пруд, в котором он едва не утонул в девятилетнем возрасте. Наверное, поэтому пруд представлялся мне в детстве глубоким и гулким колодцем, из которого, как в фильме сказочника Роу, в любую минуту могла появиться рука водяного.

В тот же год родители уехали в соседнюю провинцию на заработки. В пути заболела и скончалась бабушка. Стояла страшная жара, и её не решились везти на родовое кладбище. Прошло целое десятилетие, прежде чем отец получил возможность перезахоронить бабушку на родной земле. Раскрыв могилу, он увидел её белые останки. Они были чисты, как кораллы…

После смерти бабушки дед мой так и не женился, хотя было ему в ту пору всего лишь тридцать лет…

фудзи в блюдце

Невидимая нить

Обои клеили всегда до поздней ночи. Сладко пахло клеем, сваренным из низкосортной серой муки. Мама вспоминает, как в голодные годы дед ел клей. Я. слушая её, тайком пробую клейстер, и мне он кажется удивительно вкусным.

Дед мой уехал на родину в сорок четвёртом году, увозя с собой прах младшего брата, скончавшегося от разрыва сердца. Дед был старше меня ровно на шестьдесят лет. Я всегда белой завистью завидую тем, у кого есть бабушка и дедушка…

Почему-то у меня осталось смутное ощущение того, что мой добрый дед носил меня на спине по всей Корее и заходил в каждый дом, где меня угощали вареным бататом и маминой любимой хурмой. Он рассказывал мне сказки про то, как бабушка золотым колокольчиком оживляла нарисованных мною акварельных бабочек, бабушка, приходящая ко мне по неведомой тропе, соединяющей нас невидимой нитью, что не оборвётся никогда…

Из тетради моего отца

После аннексии Кореи Японией скитания в поисках куска хлеба занесли моих родителей на Сахалин, вернее, на южную его часть. В то время это была японская территория Карафуто.

Время от времени отец вёл дневники, которые впоследствии, к моему большому сожалению, бесследно исчезли. Я берегу единственную, найденную на чердаке школьную тетрадь с его записями, в которых слышатся отголоски событий тех времён…

4273/по европейскому 1940/год

Чтобы как-то выжить, оказались вдали от любимой родины на земле сахалинской, на краю земли. Жить здесь можно не более десяти лет. Как только старший сын Нам Гю окончит гимназию, нужно возвращаться на родину. Вышло распоряжение: отныне все корейцы должны носить японские имена и фамилии. Одним словом, случилось по старой поговорке: «униженному и фамилия ни к чему».

4274/1941/год

Император Японии Акихито объявил Америке и Англии войну. Большинство корейцев считает, что это всё равно что «дёргать за усы спящего тигра», т.е. равносильно самоубийству.

4275/1942/год

Неожиданно от инфаркта скончался дядя. Отец отплыл в Корею с прахом своего брата, чтобы предать его родной земле на родовом кладбище. К дяде я был привязан, между нами было много общего. От второй жены-японки у него остались две дочери Кейко и Фумико.

4277/1944/год

17 мая пришло письмо с острова Кюсю от отца. Его насильственно отправили на шахту. Был у управляющего завода Хаякавы с просьбой отпустить и меня с семьей на Кюсю, но получил отказ.

4278/1945/год

Хаякаву забрали в армию, и новый управляющий наконец-то разрешил нам выехать в Японию. 20 июля поехал я в Тоёхару, но не мог купить билет на пароход. Вечером, 14-го августа, по радио предупредили, что в полдень следующего дня будет важное сообщение. Мы все собрались в домах, где были приёмники. Ровно в двенадцать часов диктор императорского радио сдавленным голосом сообщил о безоговорочной капитуляции Японии. Для нас это было первой радостной вестью за многие десятилетия. Все плакали открыто. И мы, и японцы. Мы – от радости, что обрели свободу, японцы – от горечи поражения. В едином хоре сливались плач радости и плач горя. Грузчики на шахте кричали: «Да здравствует независимость Кореи!» Об этом мы мечтали все эти годы…

Вечером нас вызвали в полицейский участок. Ходили слухи, что в других районах японцы собирали корейцев и уничтожали. Несмотря на это обстоятельство, мы все пошли. К нам вышел начальник полиции. Он вытащил самурайский меч и, упираясь им в крышку стола, объявил о капитуляции Японии. После этого предупредил, что вести себя в эти дни нужно крайне осторожно. Из-за вины одного человека могут пострадать многие. Вспоминал Великое землетрясение 1923 года в Токио, когда после стихийного пожара начались репрессии в отношении корейцев, обвинённых в поджоге…

Надежда

Слушали только японское радио и не знали, что тот самый всеобщий мир и свободу, о которых мечтали корейцы, на западе отстаивали советские солдаты. Весь мир восхищался героизмом советских людей. Своё восхищение Красной Армией выражали Президент США Рузвельт и премьер-министр Англии Черчилль.

Прошли слухи, что в городе появились красные корейцы-лазутчики. Часто летали самолёты-разведчики, которые наводили ужас на жителей города. Однажды мама шла вдоль железной дороги с ребёнком за спиной. Спасаясь от низко летящего над землёй самолёта, она забежала в небольшое бомбоубежище и увидела лежащих на полу японцев. Завидев маму, они вскочили и стали выталкивать её на улицу…

Советские войска вошли в наш город без боя. Мама рассказывала, как женщины, не выходя из дому, удивлённо разглядывали в дверные щелочки проходящих мимо солдат с большими глазами, длинными носами и светлыми волосами. Они впервые видели европейцев!

После поражения Японии у корейцев появилась надежда вернуться на родину. Никто не сомневался в том, что не завтра, так послезавтра они сядут на пароход и отплывут в Корею. Несмотря на это, отец приступил к созданию школы. «Дорог каждый день, – написал он в дневнике. – Срочно нужно научить детей писать и читать на родном языке, чтобы по возвращении на родину они умели хотя бы поздороваться по-корейски».

Батат

Послевоенный Сахалин был пёстрым. Он говорил на трёх языках – русском, корейском, японском. Японцы, корейцы и русские жили рядом в деревянных японских домах, топили печи-буржуйки, стояли в очередях, чтобы получить по талонам хлеб и муку, знакомились, ходили в гости друг к другу. Многие русские переселенцы держали коров. Они угощали новых знакомых молоком, а те их – овощами с огорода. Русские женщины и поныне вспоминают даренные им кимоно, веера и керамическую посуду с экзотическими рисунками. Вокруг царило чемоданное настроение: кто ещё не распаковал чемоданы, а кто сидел на чемоданах, терпеливо ожидая отплытия. Верили, что вслед за японцами начнут вывозить корейцев, но надежда на это быстро таяла. Из Средней Азии на остров приехали материковские корейцы, большинство из которых были учителями, журналистами и партработниками. Они основали газету «Корейский рабочий», создали корейский театр, в котором ставились классические корейские пьесы: «Повесть о Чхунъхян», «Повесть о Симчхон», а немного позднее – северокорейские спектакли об американских захватчиках. Очень смешно выглядел в роли американского солдата житель нашего городка северокорейский рабочий Дин. На эту роль его пригласили за высокий рост и худощавое длинное лицо. Хорошо помню звезду корейской эстрады тех лет – певца Ким Ги Бона…

Естественно, интересы сахалинских и материковских корейцев не совпадали. Вокруг шла сложная, трагичная для многих жизнь, но всё это проскользнуло мимо моего сознания. Так уж мы мудро устроены, что никакие исторические потрясения не в силах отнять у нас волшебные мгновения детства. Несмотря ни на что, мои детские годы были наполнены ощущением счастливых открытий. Даже мёрзлая картошка, собранная с мамой на поле после уборки урожая, казалась мне самым сладким в мире бататом.

Кусочек чёрного хлеба

Мама с рассвета стояла в очередях, чтобы получить по карточкам хлеб и муку. Хлеб взвешивали на красивых, с двумя уточками, весах и часто к целой булке довешивали кусочек. Как-то приёмная дочь соседки, торговки конфетами из сахара, угостила моего брата таким вот кусочком чёрного хлеба. Мама часто вспоминала потом: «Ребёнок ел хлеб, как сахар…» Девушку звали по-японски – Мако, хотя в ней текла айнская кровь.

Скоро в доме Мако появился ещё один приёмный ребёнок – смуглый и худой мальчик по имени Деуни. В то время люди нередко отдавали своих детей в другие семьи из-за бедности. Мы быстро подружились. Любимой нашей забавой была борьба на крыше сарая во дворе. Однажды Деуни нечаянно толкнул меня. Я упал с крыши, сломал ногу и несколько месяцев просидел дома, в гипсе. Деуни чувствовал себя виноватым и долго не приходил ко мне. А я скучал по нему и очень радовался, когда он наконец-то навестил меня с гостинцем!..

К осени гипс сняли, и мы с Деуни снова целыми днями пропадали на улице. За городом, недалеко от городского кладбища под названием Писпо-гора, у них был небольшой дом с огородом. Мы часто засиживались там допоздна и как-то, возвращаясь в темноте домой, увидели, как со стороны кладбища, от земли в небо бесшумно взлетал фосфорицирующий шар…

Ах, этот белый рис…

После войны многие предприимчивые корейцы стали открывать фотоателье, парикмахерские, торговать рисовыми сладостями. Это было доходным делом. Они зажили зажиточно и, как говорили в то время, «ели белый рис». С белым рисом, который роковым образом, вмешался в судьбу моего старшего брата, связана интересная история. Ему очень нравилась одна девушка, которая, в свою очередь, тоже питала к моему брату нежные чувства. Состоялась помолвка, по-корейски – малая свадьба, но неожиданно из заключения вернулся её дядя и заявил: «Нет! Моя племянница не выйдет за рабочего. Она выйдет замуж за парикмахера и войдёт в дом, где едят белый рис…»

Дядя невесты грозился в противном случае убить моего отца. Сконфуженные родители пообещали, что выдадут за брата младшую дочь, но и эта свадьба почему-то расстроилась.

Вскоре брат женился на вдове с тремя маленькими детьми. В этом браке у них родился ещё один сын. Всему свое время. Наступил день, когда и он смог всех своих детей досыта накормить белым рисом.

Основным блюдом в рационе нашей семьи в те годы была пшённая каша. Рис готовили только в праздники и дни рождения. Дат рождения своих многочисленных братьев и сестёр я, конечно, не помнил, поэтому появления рисовой каши на столе ждал почти каждый день. «Виновнику» торжества рис накладывали горкой в праздничную тарелку, рядом ставили суп из морской капусты, а для гостей мама готовила яичницу. Отец называл яйцо по иероглифу – геран, что в переводе означает «куриное яйцо». Яичницу подавали с бульоном, добавляя в него различные приправы. Если выпадала счастливая случайность и после ухода гостей оставалось немного бульона, этот божественный напиток мы делили поровну с младшим братишкой.

Однажды отец принёс из магазина мешок пшена. Открыв мешок, мама от радости засияла: вместо привычного жёлтого пшена в мешке оказался белый рис. Целый мешок белого риса! Увидев рис, отец озабоченно пробормотал: «Продавщица перепутала мешки». Он поспешно завязал мешок, отнёс его обратно в магазин и обменял на пшено. Мы, конечно, потускнели.

В тот день пшёнка была особенно невкусной, а отец, глядя на нас, улыбался загадочно…

Куры и небо

Курятник построили между нашим домом и соседским сараем. Я любил всматриваться в ночное небо, лёжа на его крыше. Мерцающие в вышине звёзды казались мне камушками в калейдоскопе.

На крыше курятника я плыл над землёй вместе с дремлющим драчливым петухом, которого опасались все его окрестные собратья, и спящими на насесте курами, звёздами, сладкими, как монпансье, и мамой, штопающей наши сатиновые шаровары, с отцом, слушающим радио «Балтика», и сёстрами, украшающими свои песенники цветными карандашами, с соседской голубятней, откуда зимой и летом раздавалось тёплое воркование, и красивой пожарной каланчой.

На каждой звезде смеялся мой двойник, стриженный наголо мальчик, мечтающий о том, чтобы отец оставил ему, как младшему братику, заветный чубчик на голове, чтобы он стал самым красивым и смелым, как Кочубей, герой гражданской войны…

Чубчик

Отец всех своих сыновей стриг наголо и только самому маленькому всегда оставлял красивый чубчик. Мы ходили, как рядовые, а он, бутузик, прозванный молочным богатырём, сияя от радости, важничал перед нами.

Прошли десятилетия, и сегодня, когда у меня самого подросли сыновья, меня по-новому волнует трогательный чубчик младшего брата, раскрывающий нежную душу моего строгого отца, затаённо любившего всех своих детей.

До сладкой, щемящей боли мне хочется вновь ощутить тёплое прикосновение щекочущих стальных зубьев старой отцовской машинки, хочется, чтобы опять, как когда-то в детстве, он аккуратно постриг меня «под Котовского» – другого героя гражданской войны.

Лунный новый год

Мандариновое дерево с мириадами плодов,

и в каждом происходит праздник полнолуния,

когда становимся мы все детьми

и к нам приходят по воздушному мосту,

возникшему на миг ночной радугой,

бродячие артисты со смешными куклами,

слониками, обезьянками,

зайчиками, медвежатами.

Они развеют людскую печаль…

Быть может, и я

в это мгновение

успею по радуге

к тебе прибежать…

Когда наступал предновогодний вечер соттал-кымым, детей шутливо пугали: «Не проспите новый год, не то побелеют ресницы!» И мы старались не проспать. Не знаю, почему, но мне легко было ждать новый год. Я заранее чувствовал его приближение: вот прозвенела колокольчиком звонкая золотая секунда, – я стал на год старше, и не надо ждать дня рождения, который. Бог знает, когда наступит! Хорошо, что учли те десять сказочных месяцев моей жизни в млечной утробе мамы, где я был прозрачным мальком…

…Отец торжественно спокоен. Молча он ставит большой квадратный стол, стелит перед столом жёлтую соломенную циновку. Закрываются зеркала. Мерцают свечи. У мамы на кухне всё готово. Новогоднее поминальное блюдо нашего рода – пельмени. Длинные, с отверстиями с обеих сторон. Каждое блюдо имеет на столе своё определённое место: на севере – вино, на востоке – рыба, на западе – мясо, рис и суп – на юге. Под столом стоит русская водка, сегодня она носит другое название — сэджу, т.е. новогоднее вино. Отец как глава рода – жрец этого ритуала. Он наливает сэджу прибывшим духам предков, после чего зажигает стружки ароматного дерева хян, и мы все, мужчины рода, совершаем земные поклоны. Каждый раз открываем и закрываем входную дверь – ведь приходят трапезничать предки четырёх поколений! После церемонии вся семья садится за стол. По поверьям, кто выпьет поминальную чашу с водой, тот не будет бояться. Мы, дети, пьём и чувствуем – никакая злая сила нам не        страшна!.. О поминальном угощении отец рассказал поучительную историю.

В один дом зашел путник и попросился переночевать. Хозяин заметил, что путник был печален, и спросил причину. Тот со вздохом ответил: «Сегодня годовщина кончины отца». Хозяин предложил путнику совершить у него обряд жертвоприношения: «Раз вы у нас в гостях, то и дух вашего отца появится здесь». Потом смущённо добавил: «Только, как вы видите, мы бедны, но для особого события храним всегда белый рис. Если вы согласны, приготовим рисовую кашу и нальём родниковую воду». Гость ответил: «Важна память, а не угощение. Пока жив, не забуду я вашу доброту». Сказал и поклонился. Прошло с тех пор много лет. Однажды у двора бедняка остановилась свита знатного человека. Увидев, что с паланкина спустился вельможа, бедняк поклонился до земли. Вельможа поспешно поднял с земли бедняка и промолвил со слезами на глазах: «Вы меня не узнаёте? Я тот, кому вы однажды помогли помянуть отца». Лишь тогда бедняк с трудом узнал в вельможе своего давнего гостя. Они обнялись. Вельможа купил бедняку дом и землю, и зажил бедняк счастливо…

До получения печального известия из Кореи о кончине нашего дедушки, когда я впервые увидел отца плачущим, у нас не было поминок, и новогоднее утро начиналось с праздничного поклона – сэбэ: низкими поклонами мы приветствовали родителей и желали им здоровья и долголетия. Затем приветствовали всех старших, после чего ходили с поздравлениями по домам друзей родителей. В ответ нам дарили конфеты, печенье и деньги. За праздник можно было собрать средства для походов в кино на целый месяц.

Со второго до пятнадцатого числа к отцу приходили гадать. Гости – на радость нам – приносили с собой всевозможные сладости и фрукты… Всем хотелось узнать, что можно ожидать от судьбы в новом году. Отец гадал по древней книге. Тексты этой гадальной книги были написаны стихами, и я, когда читал отец, восхищенно затихал. В отцовском гадании всегда находился способ избежать неприятности, например, в ночь полнолуния принести жертвоприношение луне. Мне нравилось, что люди уходили от отца с надеждой на благополучие в новом году.

 

Школа моего отца

Школа моего отца… Я называю её так, потому что именно отец стал основателем корейской школы в нашем городке. Об этом мне частенько напоминали учителя, когда я не в меру шалил на уроках. Жители города обращались к нему почтительно – «учитель». В моём отце всегда присутствовало врождённое чувство собственного достоинства и уважения к другим.

В год открытия школы отец был её единственным педагогом. Он писал от руки корейские учебники, которые множил потом на японском копировальном аппарате, вкусно пахнущем типографскими красками. На свои деньги отец покупал детям тетрадки, ручки, перья и карандаши. Каждое утро в школе начиналось с пения гимна Кореи:

Пока шумят волны Восточного моря,

пока белеет вершина Пяктусана,

храни, Господь, страну мою,

храни, Господь…

В 1948 году с материка на остров приехали молодые корейские преподаватели, и отец оставил школу. По-другому и не могло быть. Новые учителя были советскими гражданами, членами партии, их поколение росло под музыку иных гимнов. Судьба распорядилась так, что отец, с его светлой головой, всю жизнь проработал на окорке брёвен.

Долгие годы он находился под пристальным вниманием КГБ за правозащитную деятельность. На протяжении ряда лет отец писал письма в министерства иностранных дел СССР и Японии. В письмах он заявлял о том, что корейцев насильственно удерживают на Сахалине, нарушая тем самым основное право человека – жить на земле, где он родился. Ответы писали в нескольких экземплярах – отцу, в КГБ и обком партии. В то время частыми «гостями» нашего дома были инструкторы обкома по корейским вопросам, которые неоднократно предлагали отцу работу в корейской газете «По ленинскому пути». «Получите советское гражданство, мы вас посадим на самолёт – посмотрите, какая у нас огромная, прекрасная страна. Будете работать в газете. Вы же образованный человек, и ваши знания не должны пропадать», – говорили ему, но отец неизменно отклонял любые, даже самые заманчивые предложения. Одним из инструкторов обкома партии в те годы был бывший завуч нашей школы Ан, которого выводила из себя твёрдость отца, его спокойный уравновешенный тон и внутреннее достоинство. Ан часто срывался: «Жаль, что сейчас не 37-й год…»

Помню, какая разнузданная кампания развернулась против отца на городском собрании в клубе «Бумажник», куда его вызвали со второй смены. Выступавшие на собрании вспоминали трудное время японского ига, клеймили позором нынешний капиталистический мир, в котором дети бродят по помойкам в поисках пищи, а затем плавно переходили на отца. Слушать это было даже забавно. Получалось, что вина за злодеяния капиталистов всего мира лежит именно на моём отце. Когда отцу дали слово, он, обратившись к залу, спросил: «Разве может быть преступным желание увидеть родину, на которой ты родился и вырос, где живут твои родители, братья и сёстры, где остались дорогие твоему сердцу могилы? Ведь даже звери возвращаются умирать на родную землю». Он говорил, а сидящие в притихшем зале корейцы тихо плакали.

Материалы собрания опубликовали в той самой корейской газете «По ленинскому пути», в редакцию которой столько раз приглашали работать отца. На развороте поместили фотографию директора нашей школы. Выражение его лица на снимке выдавало чувство неловкости и вины, которое испытывает любой нормальный человек в подобных обстоятельствах.

Обстоятельства, обстоятельства… Да, не всем дано плыть по совести, против течения, но ведь у каждого из нас есть право на молчание, которое, как известно, иногда бывает золотом…

Однажды, после очередной беседы в парткоме бумзавода, отца неожиданно арестовали. Это было как гром среди ясного неба. Два молоденьких милиционера отвели отца в суд, где ему было предъявлено лживое обвинение – нецензурная брань в общественном месте. Отца остригли наголо и на 15 суток отвезли в КПЗ, как пьяницу и дебошира. Узнав об этом, непосредственный начальник отца мастер лесной биржи Ченцов возмутился и во всеуслышание заявил о том, что посадить на 15 суток такого уважаемого человека – абсурд. Он был уверен, что отца отпустят на следующий же день.

В тот вечер к нам пришли друзья и просто хорошие знакомые нашей семьи. Женщины плакали вместе с моей мамой, а мужчины обсуждали, что можно сделать в создавшемся положении. Решили написать коллективное письмо с просьбой освободить моего отца. Естественно, власти на это не пошли. Я носил отцу сигареты и видел, с каким достоинством он подметал двор милиции. В нём не было и тени подавленности – те же умные глаза, спокойный голос, но что-то трогательное и беззащитное невольно светилось во всём его облике…

дом с птицей

Жёлтая грелка

Куда же исчезла та жёлтая фаянсовая грелка, похожая на черепаху?..

Отец дотемна ошкуривал брёвна на морозе. Мать наполняла грелку кипятком и на ночь клала отцу под ноги, а мне так хотелось, чтобы она приползла от отца ко мне. Не потому, что было холодно, просто хотелось поиграть с ней под одеялом, поговорить о жёлтой пустыне, по которой бродят грациозные верблюды…

Однажды, на летных каникулах, отец разбудил меня в четыре утра, и мы с ним пошли на работу – ошкуривать бревна. На небе светились звёзды. Оказывается, в такие часы они особенно бодры и ярки. Ох, как мне хотелось набить ими свои карманы, чтобы днём показать кому-то по секрету!.. Таких звёзд я не видел даже тогда, когда летал на крыше курятника, где любил ночевать. Быть может, это оттого, что я впервые шёл с отцом ошкуривать брёвна? Он дал мне специальный рубанок, а сам орудовал топором… Незаметно наступил обед. Всё было очень вкусным: и рис, и кимчи, и банка рыбных котлет. Впервые я попробовал морс – им угостил меня русский дяденька. Помню, мне показалось, что это – заморский напиток. После обеда отец отправил меня домой. Руки мои были в смоле и пахли лесом, теплом, зноем жёлтой, как грелка, пустыни, где живут черепахи и верблюды…

О, мальчик, катающийся на черепахе,

закрыв от наслаждения восторженные глаза,

обращённые к небу, где проплывает облако,

сказочно медленно, как черепаха,

утопающая в безмолвных мгновениях

песочных часов…

Зеленая черепаха

Зеленая черепаха

Иероглиф

Отец вышел на пенсию и стал заниматься каллиграфией. К нему приходили, чтобы написать свадебные послания. Он тушью выводил сложные иероглифы, складывал бумагу, аккуратно засовывал её в длинный белый конверт, который перевязывал затем цветными нитями. Я так и запомнил его рисующим иероглифы…

Что за причуда – на закате жизни

заниматься чистописанием,

под прохладным осенним солнцем

кистью капризной терпеливо выводить иероглифы?

Что за причуда? Ведь позади –

полупрозрачные страницы шелестящих книг,

школа, где после освобождения

ты учил полуголодных детей грамоте,

переписывая для них от руки учебники,

и вдруг по собственной воле стать школьником!

«Отец, – я спрашиваю. – Зачем вы всё пишете,

ведь у вас и так красиво получается!»

а он в ответ улыбается, и я,

затаив дыхание, с восхищением слежу:

словно восточные дворцы с черепичными крышами,

формой похожие на гребень волны,

появляются чёрные иероглифы

на младенческой белизне бумаги,

иероглифы, овеянные тайной тысячелетий,

хранящие в своей архитектуре черты

фигурок-букв, нарисованных на скале

первобытным художником!..

Но отец, заметив какой-то изъян,

заново пишет иероглиф.

Плач по холмику

Над холмиком, под которым спали мои родители, вновь расцвели ромашки. Последний раз я вижу этот холмик, куда упали с небес семена трогательных цветов, на которых с незапамятных времён влюблённые на Руси гадают о любви…

Я часто приходил сюда, хотя по корейским обычаям навещать усопших можно только по праздникам. Само существование этого клочка земли возвращало мне чувство защищенности, потерянное с уходом родителей, когда я вдруг осознал, что некому больше сказать слово «мама». Я мог прийти сюда в любом настроении и наплакаться всласть, как ребёнок, потому что только здесь я снова наяву становился сыном. Травы мне шептали ласковые слова, и от этих слов, как в детстве, когда ты плачешь, а тебя утешают, я плакал ещё сильней, а потом на душе становилось светло-светло, как в воздухе после грозы…

Из ночного тумана

птица летит…

Может, мама моя?

Скажи мне, о ночь!

«Вот умру—стану птицей», –

мечтала она…

Может, мама летит?

Скажи мне, о луна!

Узнаю этот плач –

так пела лишь мама

светлую песню

над колыбелью.

Моя жизнь – словно жёлтый

комочек-птенец…

и птица – летит…

и птица – поёт…

застава-1.

Двор, гитара и «Санта-Лючия»

С чердака нашего дома мой волшебный двор сиял солнечной ареной, где в каждом стебельке одуванчика я видел свирель, где каждая щепка становилась моим корабликом. Глядя в опрокинутое в небо зеркало, я бродил по крышам, проводам, облакам, следу реактивного самолёта, льдинкой тающего в бездонной синеве. Карманы моих сатиновых шаровар вечно оттопыривали найденные на сопке гильзы, морские камушки и ракушки, в которых гудел океан…

Многие злободневные события того времени, о которых вспоминают мои знакомые, прошли мимо меня. Зато я хорошо помню, как возникла в моей жизни первая гитара. Старшая сестра привезла её из Поронайска, где она училась в педагогическом училище. В то время я был ещё мал, и гитара казалась мне огромной. Тайком я подобрал на ней мелодию корейской революционной песни, которую на школьных олимпиадах пели мои старшие братья и сёстры. Вскоре в нашем доме появилось ещё одно солнечное существо — мандолина, и ворвались в него тёплые неаполитанские мелодии, первой из которых была «Санта-Лючия»… Эту песню напевали на корейском языке мои милые сёстры:

Лодка плывёт, как сон,

море меня зовёт

в Санта-Лючию!

в Санта-Лючию!

Сёстры

Вспоминаю комнату, освещённую неярким светом лампы. Сёстры жонглируют песочными подушечками и весёлым голосом напевают печальную считалку:

«Мама, мама, как мне быть?

Я спала под ивушкой,

и гудели надо мною

вешние ветра.

А проснулась – вновь одна.

Где же милый, суженый?

В прошлой жизни я ждала,

не дождусь и нынче.

Я хочу стать ивушкой.

Боже, защити меня

пусть душа моя взлетает

к солнечной любви Твоей!..»

Тихо пели мои сестры,

у реки журчащей жизни…

А подушечки взлетали

разноцветной радугой.

Особенно ловко получается у второй сестры Доми: она жонглирует семью подушечками… Я уверен. она была рождена для того, чтобы бороздить дороги мира с бродячим цирком… Доми, круглолицая и чуть смугловатая, похожа на маму. Старшая же, большеглазая и белолицая, похожа на отца. В первом классе она неожиданно перестала ходить. Два года бедняжка мучилась и передвигалась по дому с помощью рук. Каким-то образом, преодолевая высокие ступени, она умудрялась выходить даже на улицу, чтоб посидеть на солнышке с подружками.

В нашем городе в те годы жил японский врач, который занимался иглотерапией и, по слухам, творил чудеса. Про него сочиняли разные байки. Говорили, будто он спас попавшего в капкан лисёнка, и за это столетняя лиса-оборотень наделила его даром врачевания. Как ни странно, я верил в это. В жизни много загадочного и необъяснимого. Мама часто рассказывала о столетней лисе, которая, превратившись в человека, водит людей за нос. Из её рассказов я узнал, как встретилась с лисой-оборотнем наша дальняя родственница.

Пошла она как-то с соседкой в лес собирать весенние травы. Эти травы с жёлтыми цветами растут в распадках с журчащими ручьями. Подружки разбрелись по сторонам, а через некоторое время мою родственницу кто-то тихо позвал по имени. Обернувшись, она увидела стоящую вдалеке соседку и уже собралась было идти ей навстречу, как вдруг, рядом с собой услышала её радостный голос: «Я уже нарвала полную корзину трав!» В тот же миг стоящая вдали женская фигура обернулась в лису и убежала.

На счастье сестры японец и вправду оказался настоящим чудотворцем. После нескольких сеансов иглотерапии он твёрдо сказал, что больная будет ходить. К всеобщей радости нашей семьи сестра, действительно, вскоре пошла. В одиннадцать лет она заново поступила в первый класс и закончила семилетку с отличием. Отец, несмотря на то, что боялся отпускать дочерей даже на танцы, отправил её учиться в педагогическое училище в Поронайск. Училище это в те годы было высшей образователь­ной ступенью для корейцев. Сестра жила в общежитии на мизерную стипендию и те скудные гроши, что могла ей отправить семья. Через год, из-за тяжёлого материального положения, она всё же оставила училище. Тут же появились сваты. Супруги Увено стали сватать её за единственного в городе корейца, который служил в советской армии. К тому времени он уже окончил педучилище и работал учителем начальных классов. Сестра не хотела выходить за него замуж. Убегала из дома. Спустя много лет она рассказывала, что её будущий муж, как оказалось, тоже не горел желанием жениться на ней, но хитрые сваты внушали жениху, что невеста от него без ума. Невесте же, в свою очередь, говорили, что жених в ней души не чает. В конце концов, их всё-таки поженили. А самая младшая сестра в семье, последний девятый ребёнок, вышла замуж по любви. Для неё я написал песню «Зелёный бамбук». За день до скромной свадьбы моей любимой сестрёнки я искал под снегом зелёный бамбук и верил, что он принесёт ей счастье. Живёт она в посёлке Люблино, на берегу моря…

Сёстры, мои милые сёстры.. .Две из них живут со мною на земле, а средняя сестра исчезла однажды ночью: на невидимой повозке она отправилась по неведомым дорогам в тот загадочный мир, где, наверное, жонглирует сейчас сотнями разноцветных подушечек, наполненных песком с нашего берега, на котором я до сих пор строю песочные замки. По ночам она листает тетрадки-песенники, в которые её подружки записывали когда-то свои любимые песни. В то время все девушки заводили такие тетрадки. Помню, как на каждой странице своих песенников сёстры рисовали цветы, или разбрасывали похожие на Млечный Путь – россыпи измельчённых цветных грифелъков.

Ещё мои сестрички любили вышивать. Они натягивали на пяльцы белую материю и цветными нитками вышивали на ней диковинных бабочек, птиц, зверюшек.

О, как мне хочется порой вернуть счастливые мгновения моего детства, пронзительные, как воздух: декабрьского леса, в котором искал я однажды для своей любимой сестрёнки самый зелёный в мире бамбук…

Завтра –

свадьба у сестры,

самой любимой сестры.

Под снегом

ищу я бамбук,

самый зелёный бамбук.

На сопке, где бегали мы,

завеял вдруг запах цветов –

и хочется плакать мне всласть…

и хочется плакать мне всласть…

На волшебном паровозе

Каждый год из Невельска, вместе со своим сыном Мен У, шалунишкой и фантазёром, к нам в гости приезжал троюродный дядя – адёси. Его приезда мы ждали как праздника. Обычно они появлялись в разгар лета, когда я пропадал на сопке Диндя-сан, где до сих пор стоят тории и остатки синтоистского храма.

«Нам! – это зовёт меня мой младший брат. – Нам, приехал адёси из Хонто!..»

Мгновенно побросав все свои игры, бегу домой. Только ветер мешает мне бежать быстрее… Ох, каким противным бывает ветер порою! Нет бы лететь со мною вместе, превратившись в крылья!.. С нетерпением открываю сёдзи и вижу улыбающееся лицо адёси. Собрались все родственники, ещё не закончились церемонии поклонения друг другу. Наш добрый дядя, которого мы, дети, просто обожали, каждому привёз подарок. Распахнув похожий на волшебный сундук чемодан, он достаёт аккуратно сложенные новые рубашки, брюки, модные в то время фуражки-многогранки. Дядя – портной! Все эти вещи он сшил сам на своей машинке «Зингер». С тех пор прошло немало лет, но и сейчас я люблю дядю с той же мальчишеской привязанностью. Помню, я гостил у него однажды, и в день моего рождения дядя зарезал в мою честь жирного петуха! А я был уверен, что в этом шумном мире о моём дне рождения помнит только мама…

Паровоз!— одно это слово пробуждает во мне радость бытия…

Однажды мама сказала: «Завтра мы едем в Хонто – к адёси!» Слова звучали сказочно!.. Я любил дядю, но в тот миг о нём и не думал. Думал о паровозе, о моём паровозе, который повезёт меня в загадочную даль. Время остановилось, и я не знал, как его подтолкнуть, чтоб оно покаталось быстро, как синий резиновый мяч с разноцветными полосами, которым мы играли в футбол. Я представлял, как сяду в чихающий дымный паровоз, в это живое доисторическое существо, самое доброе из всех сказочных зверей. Мне было целых шесть лет, но ещё ни разу я не катался на паровозе! Я не хотел ложиться спать – боялся, что просплю и мама с сестрой уедут одни. Когда, наконец- то, сели в вагон и поезд тронулся, у меня возникло ощущение того, что мы оказались внутри волшебного кино и на нас с восторгом смотрят зрители…

Я, шестилетний мальчик,

еду в гости к дяде

с мамой и старшей сестрой

на зелёном паровозе.

Как весело он мчится

между цветущих сопок!

И окно открыто

в сказочную страну.

И я почти весь выпал

из свистящего окна.

И ветер, могучий колдун,

меня охватил дыханьем.

О, мама, стану я бабочкой!..

В лес улечу я сказочный!..

Но тёплые руки мамы

ласково держат меня,

чтоб от избытка радости

я из поезда не выпал,

как ошалевший змей

с поющего небосвода…

До сих пор в моих ушах стоит свист того сказочного паровоза, который везёт восторженного мальчика в заманчивый мир. В его полёте появляются мои предки, радующиеся вместе со мною, и мой солнечный двор, где проносятся золотистые воспоминания – сказочная реальность середины двадцатого века, в котором случилось моё детство…

Братья

Удивительно устроена человеческая память. Она словно свёрнутый свиток. Часто, так и не развернув его в течение жизни, мы уходим, не ведая, что оставили на нём до нас, и что запишут после, и что мы сами писали когда-то, смеясь и плача. О, это волшебное перо жар-птицы, неожиданно возникающее из звёздного мира, из сказок и легенд, поведанных нам, когда наши души были загадочней и трепетней древних папирусов, на которых мы писали невидимые глазу щемящие реальности. Слава Богу, в моей памяти навсегда остались минуты нежных отношений с родными и близкими мне людьми.

Мои дорогие братья! Вы помните, какими чистыми, красивыми, любящими друг друга мы были, когда спали под крышей родного дома? Нет-нет, да и смотрю я на вас глазами того мальчика, похожего на полунемого маленького Тарзана из фильма, которым вы восхищались…

Уплывший корабль

Старшего брата звали Нам Гю. Он рано лишился матери, и его, как родного сына, воспитала моя мама. Я младше брата на двадцать лет. Ещё до войны он окончил японскую гимназию. Почти всю жизнь работа! на бумзаводе сначала бригадиром, а затем сменным мастером бумажного цеха. Рабочие любили его за то, что, в отличие от некоторых других бригадиров, он никогда не отлынивал от работы. В 1947 году Нам Гю чуть не уехал в Японию вместе со своей невестой-японкой. По подложному документу он сел на пароход, но в последний момент его сняла с судна милиция. Дома он плакал навзрыд. Увы, давно уже нет на земле моего брата. Он так и остался в моей памяти плачущим, стучащим кулаком об пол, хотя до моего рождения оставалось ещё два года…

воробей у лужи

Мне пять лет…

В пятилетнем возрасте у меня была такая большая голова, что мой второй брат Нам Хун сочинил про меня песенку. Звучала она примерно так:

У пятилетнего Намъена

большая голова,

как глиняный кувшин,

как медный колокол,

звенит с утра до ночи,

и с ночи до утра…

Помню, в шестом классе я послал Нам Хуну письмо со своими стихами в город Макаров, где он работал в то время учителем, и получил в ответ доброе письмо, затерянное ныне во времени…

Песня о зеркале

Однажды я случайно разбил зеркальце старшего брата. Ох, и досталось мне от него за это! Собирая осколки, я вдруг улыбнулся сквозь слёзы, и рядом вспыхнуло целое созвездие моих улыбок!.. Так и собирал я весёлые осколки, смеясь и плача, смеясь и плача…

пианист

Караван

Сказками и музыкой наполнил моё детство третий брат Нам Су. Он рассказывал мне увлекательные длинные истории, чем-то похожие на сказки «Тысячи и одной ночи», и он же показал мне первые ноты. По этим знакам, похожим на проросшую сою, я играл на мандолине знакомые мелодии – «Санта-Лючия», «Днепр», «Тишина», «Во поле берёза стояла»…

Нам Су часто приносил домой различные музыкальные инструменты. Так однажды в доме появилась тёмно-коричневая скрипка в тёплом футляре, но сам брат, в конце концов, остановился на саксофоне. Помню, как мы любили с ним слушать пьесу Дюка Эллингтона «Караван» в исполнении Луи Армстронга – кумира тех лет.

Нам Су, ты озарил мою душу солнечным ощуще­нием джаза, и я так благодарен тебе за это!

лодка и рыба

Сказка о Жёлтом великане, которую

рассказал мне мой брат Нам Су,

шмель и бездонный мир

Однажды в доме трёх богатырей появился Жёлтый великан, принявший облик мальчика. Когда богатыри ушли на охоту, он засунул в свой карман всю домашнюю утварь, скот, птиц, трёх красавиц-жён богатырей и исчез.

После этой сказки я впервые ощутил бездонность нашего мира. Всё засияло во мне: листья, звёзды, солнце, цветы, море, братья, сёстры, мама… И я засмеялся…

Как-то меня обозвали обидным словом, и я, не зная, как ответить, убежал на чердак, где от бессилия заплакал. Неожиданно сквозь радугу слёз я заметил на слуховом оконце маленького шмеля. Бедняга бился о стекло, тщетно пытаясь вырваться на волю. Боже мой, каким тёплым было жужжание этого крохотного существа, случайно оказавшегося в тот горький миг рядом со мною! Я сразу затих, и шмель, почувствовав это, тоже успокоился. Мы долго молчали в солнечной пыли, а потом, осторожно поймав шмеля, я выпустил его в бездонный мир, откуда убежал на миг…

Недоумевающий цветок

О моём четвёртом брате я ничего не знаю, я только слышу его душу. Ему было два годика, когда он ушёл из жизни, а через несколько месяцев родился я. Его звали Нам Сен – Южная Свежесть. Где-то затерялась зелёная лужайка-планета моего братика Нам Сена… И каждый ромашковый бугорок кажется мне его забытой могилкой…

Облаком

ты ползал над землёй…

Превратился вдруг в дождь и в землю исчез…

Завтра

расцветёшь ты

недоумевающим цветком,

удивлённым цветком,

и – прилетят к тебе

из глубины необъяснимого мира

бабочки, стрекозы, пчёлы,

так и не успевшие поиграть с тобою на лужайке,

где на миг заснула девочка.

У неё

Пыльцою запачкано

личико…

Щенок и стрекоза

Щенок и стрекоза

Акудудай

Акудудай – так прозвали Мен Дже. Он младше меня на три года. В детстве Мен Дже был очень разговорчивым, но, как часто случается с маленькими детьми, не выговаривал некоторые звуки. Например, меня он звал Тханнам, вместо Намьен. Однажды, играя, мы бежали за мальчиком по прозвищу Сила, который, убегая от нас, залез под ларёк. Мен Дже лёг на земчю и, высмотрев Силу, вдруг закричал:

– Тханнам, акудудай! /т.е. окружай!/

После этого случая его и прозвали «Акудудай». Он был любимчиком семьи. Особенно обожала Мен Дже вторая невестка.

Наш мудрый отец дал ему точное имя – Светлый-Мен и Быстрый-Дже. Одно время на нас напало что-то шальное, и мы стали кланяться всем…

Помнишь,

В детстве мы кланялись всем:

Матери,

Отцу,

Сёстрам,

Братьям,

а после, от избытка радости,

кланялись

нашей Печке,

Окну,

Комоду,

Порогу,

стараясь друг друга перещеголять!..

Недолго длилось наше баловство – нас

безвозвратно заманила шумная улица, где мы

носились как угорелые и так мало

замечали маму…

Отражение

Отражение

Качели

Старшие братья и сёстры говорят, что отец был очень строгим. Наверное, они правы, но с рождением младшего сына Менгири отец изменился. Он всегда укладывал его рядом с собою. Всех нас мама выкормила грудью, а младшего из-за болезни кормила сгущенным молоком в бутылочке из-под уксуса. Бутылочка была удобная – крепкая и ребристая. Когда он подрос, всё равно не хотел пить из кружки, и ему наливали молоко в пол-литровую бутылку из-под лимонада. За это соседка-хохотунья прозвала Менгири мо­лочным богатырем. Когда ему исполнилось четыре года, отец усадил его на колени и стал учить тысяче китайских знаков – чхондя. Наверное, он вспомнил в тот миг своё детство и первого учителя Сона. Менгири, несмышлёныш, повторял: небо – чхон, земля – джи… А в той же комнате я катался на качелях взлетал от земли к небу.

С востока на запад,

с запада на восток,

от земли к небу,

с неба на землю

я взлетаю – спускаюсь,

взлетаю – спускаюсь,

а в это время

четырёхлетний братик Менгири,

прозванный молочным богатырём,

вслед за отцом

напевно лепечет

китайские знаки:

чхон – джи, чхон – джи…

небо – земля, небо – земля…

Кажется, что это было вчера. Конечно, из этой затеи ничего не получилось. Братишку больше манила улица, где он подружился с соседской девочкой. Как же её звали? Едва они подружились, ее семья уехала в Северную Корею. Помнит ли об этом братишка мой? Не знаю…

Автопортрет со школьной партой

Самым странным существом в моём детстве быт школьная парта. Она жила в нашем доме сама по себе, независимее домашней кошки. Когда-то парту списали, и отец притащил её домой, чтобы дети делали за ней уроки, но, насколько я помню, никто из нас ни разу не использовал её по назначению. Только зимою время от времени мы тревожили парту: на неё зале­зали, чтобы заглянуть на полочку, где покрывались мхом колобки варёной сои, из которых мама готовила пасту. Я испытывал к парте необъяснимую тягу. Я не знал, сколько ей лет, и мне казалось, что она существовала всегда. Поверхность парты лоснилась от налёта волшебного времени, в котором уснули белые аисты и бантики девочек-первоклассниц в День первого сентября. Я был влюблён в белых бабочек, прилетав­ших на волосы девочек с волшебной лужайки, где спала моя фея. Я ощущал, как из глубины времён веет свежий ветерок, словно чистый океанский гул ракушки, которая просилась ко мне на ладонь с тёплого берега Татарского пролива, где я пропадал целыми днями. А дни были огромные, и мне казалось, что я никогда не вырасту.

Воспоминания о школе

Где же вы нынче, мои учителя?! Жизнь стремительно вертится, словно разноцветный глобус, подгоняемый самым шальным учеником нашей школы Хенвоном, от которого плакали многие из вас. На дворе уже двадцать первый век, но всплывают из глубины памяти ваши лица, раздаётся медный звонок, возвещающий очерёдной урок, и мы, окунувшись в шумную школьную жизнь, становимся добрее, мудрее и чище…

Мой первый учитель

Моего первого учителя звали Инсир. Впервые мы встретились во дворе школы, где я стоял и, разинув рот, смотрел на бантики школьниц, удивляясь, что эти белые бабочки не улетают с их косичек… Учитель подошёл ко мне и, с улыбкой взяв за руку, проводил в класс, на двери которого висела табличка «1-й Б». Через год моя старшая сестра вышла за него замуж. Он был похож на индийского артиста, игравшего положительного героя по имени Гопал. Мой первый учитель прекрасно рисовал и выпиливал из фанеры разные украшения. Я не любил рисовать в детстве, и он освободил меня от уроков рисования, сохранив этим мою любовь к живописи. Однажды он выпилил для меня забавного фанерного человечка. Когда его дёргали за проволоку, он переворачивался. Благодаря ему, вскоре и я научился делать солнце, мостик и сальто. Много счастливых минут подарил мне фанерный человечек, а потом незаметно исчез…

Но и сейчас, когда мне грустно и одиноко, я невольно жду, что он придёт, мой забавный дружок, чтобы меня рассмешить…

Учитель литературы

У учителя литературы Ли Дю Бона было вкусное прозвище – тидими. Действительно, лицо его напоминало только что снятый со сковороды блин такое же круглое и улыбчивое. На каждом уроке учитель рассказывал нам сказки, героями которых были мы сами. Он создал в школе литературный кружок, куда многие ребята стали приносить свои творения. Ему нравились мои стихи. Он верил в моё литературное будущее. Много лет спустя мы случайно встретились в бане. Угостив меня пол-литровой кружкой лимонада, он с гордостью сказал продавщице: «Вот он, – поэт!..»

Давно уже нет на этом свете моего любимого учителя, но и в том мире он продолжает, наверное, сочинять свои добрые сказки, одному из героев которой, быть может, он дал моё имя…

Сказка, рассказанная учителем

Жили две сиротки – мальчик и девочка. Однажды, в тёплую летнюю пору они решили ид­ти, куда глаза глядят – на поиски счастья. Шли-шли и вдруг увидели впереди два дома. Из трубы одного валил столб густого дыма, а из другого тонкая еле заметная струйка. Мальчик решил про себя: там, где дымит печь, готовят вкусную еду. Подумав так, он сказал девочке: «Я зайду в этот дом, а ты – в другой». Так они и сделали. В доме, куда попала девочка, шла свадьба. Её усадили за стол, накормили досыта и отпустили, дав в дорогу мешок с подарками. А в доме, который приглянулся мальчику, хозяева сжигали всякий хлам. Так и ушёл он ни с чем.

Ботаник

Иннокентий Петрович Нам, наш учитель ботаники, внешностью походил на моего любимого комика Г. Вицина…

Не взирая на его необычное поведение, – на уроках учитель, мягко говоря, образно ругался – дети его любили. Как-то два ученика опоздали на урок. Когда они объяснили, что задержались в туалете, Иннокентий Петрович крикнул на весь класс: «Что, у вас такие огромные мочевые пузыри?!..» Весь класс громогласно хохотал, а учитель довольно улыбался. Девочки иногда жаловались родителям на очередную грубость ботаника. Родители, в свою очередь, жаловались директору, но что он мог сделать?

По прошествии многих лет я понимаю, что вся грубость Иннокентия Петровича — просто бравада. В глубине души он так и остался всего лишь озорным и шумным, невоспитанным ребёнком, который сегодня пробуждает во мне необъяснимое щемящее чувство нежности…

…И я, наверное, когда-то был

таким же заносчивым,

грубым, задиристым,

опустошающим ласточкины гнёзда,

кидающим камни в весенние пруды,

где поют лягушки…

Белый шарф Гектора

Противоположностью ботаника был учитель истории, мягкий и тихий человек, который трогательно ухаживал за красивой русской девушкой. Высокий, обаятельный, он всегда появлялся в школе с белоснежным шарфом на шее. На его уроках никогда не баловались. Затаив дыхание, мы слушали вдохновенный рассказ учителя о героях Эллады. На всю жизнь мне запомнилась легенда о трагической дуэли Ахиллеса и Гектора. Мне было жаль троянца, и в душе я сетовал на олимпийских богов. После этого урока историка прозвали Гектором. Иногда мне кажется, что я ясно вижу, как из глубины античности на золотой колеснице мчится наш учитель истории Гектор с развевающимся на ветру белоснежным шарфом…

Физик

С учителем физики связан один курьезный случай из моей школьной жизни, благодаря которому меня едва не исключили из школы.

Однажды на перемене, перед уроком физики, мы, с моим одноклассником по прозвищу Знайка, состязались в знании пословиц. Эта игра так меня распалила, что на уроке, продолжая вспоминать пословицы, я вдруг закричал на весь класс: «Дуракам закон не писан!..» Учитель мгновенно среагировал на крик, и я оказался за дверью. Весь курьёз заключался в том, что эти слова он воспринял почему-то в свой адрес.

Больше месяца я не ходил в школу, но нисколько не горевал по этому поводу. На дворе стоял апрель. Я гулял на сопке и грелся на нагретых солнцем развалинах синтоистского храма. В конце концов, маму вместе со мной вызвали в школу, и в кабинете директора я всё объяснил. Директор, ограничившись моим извинением, не стал собирать педсовет и оставил меня в школе под свою ответственность. После этого случая учитель ещё долго не разговаривал со мной, и лишь год спустя у меня, наконец, появились четвёрки по физике…

Урок географии

Географию я не любил и часто своим баловством срывал уроки, доводя до слёз Розу Алексеевну, которая тщетно пыталась объяснить, на каких параллелях и меридианах находятся горы, моря, реки и озёра. Лишь один урок географии я вспоминаю с благодарностью до сих пор: экскурсию на погранзаставу.

Роза Алексеевна была женой начальника погранзаставы, и встретили нас там очень радушно. Учительница показывала на атласе и рассказываю нам, из каких краёв приехали охранять рубежи нашей необъятной страны молодые пограничники. Тут я впервые, затаив дыхание, внимательно слушал о различных параллелях и вспоминал, как в раннем детстве мне хотелось стать пограничной собакой из кинофильма «Джульбарс», чтобы самоотверженно защищать свою Родину от шпионов.

После экскурсии мы общались с пограничниками, и все были в полном восторге. Нас научили заряжать автоматы и пистолеты, а напоследок угостили вкусным борщом в солдатской столовой. В тот день мы были безмятежно счастливы…

Не раз я мечтал повернуть в обратную сторону глобус и волшебными красками раскрасить школьные контурные карты, чтобы Роза Алексеевна улыбнулась мне своей нежной и доброй улыбкой…

Учитель пения

Аркадий (так ласково звали учителя пения) ухаживал за нашей пионервожатой с красивой фамилией Журавлёва. Он великолепно играл на аккордеоне, и часто, закрывшись в красном уголке, они пели дуэтом. Скоро и я под чарующие звуки его аккордеона запел на школьных концертах и олимпиадах популярные в те годы песни: «Я не знаю, где встретиться», «А у нас во дворе», «Ты не грусти, может быть, ещё встретимся…»

С тех давних пор аккордеон стал одним из моих любимых музыкальных инструментов. Никогда не забуду, как мне хотелось вместе с нарядной разноцветной ватагой ребят с аккордеоном в руках шагнуть за порог нашей городской музыкальной школы.

Старое здание школы давно уже снесли, но до сих пор черноволосый босоногий мальчишка из моего далёкого детства, стоя на берегу реки, слушает тёплые звуки, льющиеся то ли из окон школы, то ли с небес, и ему кажется, что это играет похожий на него уличный бродяга, музыкой которого восхищался пушкинский Моцарт…

Охваченный

безудержной шалостью,

я часто убегал с урока пения!

Но я был втайне влюблён

в огромный аккордеон,

не подозревая,

что он –

волшебный сундук,

где спряталась вьюга…

Однажды прокрался я в учительскую

и тронул клавиши,

и вырвались на волю

розовый ветер восточный,

лазурный ветер западный,

белый ветер северный,

зелёный ветер южный.

Они

окружили меня и полонили

навсегда…

Музыкант

Музыкант

Японская фисгармония

Когда-то фисгармония стояла в японской школе – юная, блестящая, сладкоголосая. Потом её забросили на склад, где более десяти лет она пролежала в безвестности, и лишь после того, как фисгармонию, в конце концов, списали, мы встретились с ней однажды на веранде в доме учителя труда.

С каким наслаждением я качал ножником воздух и слушал, как из утробы фисгармонии возникали свистящие звуки, чем-то напоминающие паровозные. Втайне я мечтал, чтобы учитель подарил её мне, но стеснялся просить его об этом. О, если бы я мог знать, что будет потом!..

Однажды я застал веранду опустевшей. Фис­гармонию разобрали и смастерили из неё книжный шкаф. С тех пор мне так не хватает её чуть охрипшего тёплого голоса…

Похожий голос был и у моего первого музыкального инструмента – маминой расчёски, завёрнутой в пергамент. Я играл на ней, путешествуя по дому из комнаты в комнату, и в её звучании мне слышалось тёплое пение цикад…

Затем появилась игрушечная свирель. На ней я подбирал знакомые песенки и даже гамму. Подобно тому, как в детстве из моей маленькой розовой свирели возникали простенькие, красивые мелодии, сегодня в моей душе рождаются стихи: они сами складываются в слова, будто волшебные кубики…

Прошло время – и появился кларнет, на котором играл в духовом оркестре брат Нам Су. После того, как он купил себе золотистый саксофон и этот шикарный инструмент по вечерам блистал в Доме культуры, бедный кларнет остался без внимания. Часто мы уходили с ним в лес, и там кларнет пел…

Сегодня мне, как Буратино, хочется найти золотой ключик в вечный театр, где до сих пор играют любимые инструменты моего детства…

Свирель

Свирель

А слёзы были…

Была эпоха прекрасных порывов. Наш школьный хор вдохновенно пел песню о Патрисе Лумумбе:

Конго – далёкий чёрный материк.

Конго – ты сердца пламенного крик.

Конго, колонизаторской ордой

Убит герой твой молодой…

В огне и дыме Лумумба с нами.

Лумумба с нами, брат наш боевой!

Лумумба – имя, Лумумба – знамя,

Лумумба в сердце Африки живёт…

Герой из далёкой Африки жил и в наших мальчишеских сердцах, пылавших огромным пионерским костром, который загорался на берегу моря каждой весной в день рождения Всесоюзной пионерской организации. В отряд юных ленинцев нас принимали в третьем классе. Алый галстук на моей шее завязал старший пионервожатый Паша – сын директора школы. Помню, брат носил шёлковый галстук, а я – сатиновый, дешевый. Но мне он нравился больше, потому что был бордовее и цветом напоминал рубашку моего тогдашнего кумира Муслима Магомаева, в которой он выступал на Всемирном фестивале молодёжи в Хельсинки. Вся страна распевала вместе с ним песни «Бухенвальдский набат» и «Куба, любовь моя». Неудивительно, что мы любили и Фиделя Кастро, и революционного романтика Че Гевару. Зарифмованные лозунги тех времён становились в душах людей живыми чувствами и деяниями. На нашу долю выпала по-настоящему неизведанная человечеством радость – запуск первого спутника Земли, полёт в космос милых дворняжек Белки и Стрелки. Весть о первом полёте человека в космос я услышал по радио, когда был в гостях у своей сестры Доми. Передавали телефонный разговор Никиты Хрущева с Юрием Гагариным. Мы, действительно, верили в то, что скоро «и на Марсе будут яблони цвести», что в 1980 году у нас будет коммунизм. Хотелось совершить что-то удивительное, но, несмотря на это, я частенько забрасывал портфель под брёвна, лежавшие возле нашего дома, и убегал в кино…

Волшебное кино

Свой первый фильм о малъчике-волчонке «Тарзан» я увидел в доме пионеров, бывшем буддийском храме. Я был таким же нелюдимым, немым волчонком, как и герой фильма: блуждал по джунглям, и мой голос сливался с криками обезьян.

Потом был двухсерийный французский фильм «Три мушкетёра», который очаровал всех мальчишек нашего городка. Целую неделю мы жили в средневековой Франции, влюблённые в отважных киногероев. Мальчишки мастерили шпаги, к ушанкам приделывали петушиные перья и строили во дворах снежные бастионы. Как давно это было…

Из окон раздавался звонкий голосок Робертино Лоретти, который на тёплом итальянском языке пел «Санта-Лючию» – любимую песню моих сестёр, а возле городского кинотеатра стояли терпеливые маленькие и взрослые Буратино, которые с надеждой спрашивали у каждого проходящего мимо: «Нет ли у вас лишнего билетика?»

Не помню, какой фильм шёл… Я не попал в кино, и мне казалось, что солнечные лучи, превратившись в пучок света, летящий из кинобудки, несут мне пла­чущие волшебные изображения…

Не помню, какой фильм шёл… Мы с другом достали два вожделенных билета и с восторгом исчезли в кинотеатре, оставив на улице моего плачущего братишку с нетронутым кульком дешевых конфет. Вернуться бы в то мгновение… Скольких мальчиков я оставил в этом мире плачущими на улице? Сколько раз и сам я плакал, оставленный всеми? Но слёзы наши были освещены светлой мелодией волшебного тапёра, озвучивавшего на стареньком пианино немые фильмы Чарли Чаплина. Как мы смеялись над милым добрым чудаком с усиками и большими ботинками! Такие же смешные, чуть грустные ботинки были у индийского бродяги, героя блистательного актера Радж Капура, которому мы подпевали:

Абарагу

А-а-а…

Бродяга – я,

А-а-а…

Дорога в даль зовёт меня, зовёт меня…

Давайте же и сейчас посмеёмся над нашими огорчениями и радостями, достоинствами и недостатками, ведь самое увлекательное кино – это наша жизнь, в которой мы всегда находимся в том золотом возрасте, когда реальность призрачна, как сказка, а сказка действительна, как реальность. Вы слышите? Весь мир пронизан светлой мерцающей музыкой: и лепет ребёнка, и мяуканье кошек, и шелест листвы, и всплеск воды, и гул раковины, и полёт стрекозы – во всём журчит музыка. А звёздное небо! – это бесконечный, не умолкающий ни на мгновение орган, и люди в нём словно трепетные струны, приближаясь и отдаляясь друг от друга, создают то радостную, то печальную музыку…

В моём золотом пронзительном детстве я, словно ивовая флейта, был особенно одиноким, но, как ни странно, любил своё звонкое одиночество. Помню, что даже соседняя улица казалась мне заморским государством. Там я впервые увидел, как предприимчивые мальчишки смастерили из фанеры киноаппарат и показывали кино с помощью свечи. За пять копеек детвора лезла на чердак, чтобы в душной тесноте увидеть мутное изображение на старой простыне.

В соседском дворе кипела иная жизнь. Мальчишки объединяюсь в различные команды. У них были свои штабы, генералы, полковники, капитаны и рядовые. Они изо всех сил старались засекретить свои организации, придумывая тайные пароли и отзывы… «Враждующие» группы боялись друг друга, поэтому одни ходили смотреть кино в клуб «Бумажник», другие – в кинотеатр «Родина». Меня не манили подобные игры, и я без опаски ходил и в «Бумажник», и в «Родину».

Прошло время, ребята подросли, у них появились другие увлечения. Стали носить узкие брюки – чем уже, тем лучше! – и танцевать чарльстон…

Возвращаясь памятью в своё солнечное детство, я думаю: как прекрасно, что в том моём сказочном далеке всё звучит и звучит волшебное пение итальянского мальчика, и идёт на экране городского кинотеатра мой любимый фильм «Человек-амфибия»…

Мерцает встревоженный океан…

Я, – который раз! – бесплатно пробравшись в кино,

сижу на первом ряду и плачу, глядя

как расстаются Ихтиандр и Гуттиэрэ,

плачу, ничего не зная о любви,

очарованный небесными глазами влюбленных,

где дрожит лазурь необъяснимая…

С тех пор я повторяю фразу киногероя:

«А разве бывает другая любовь?»

Слышу речь мальчика,

только что выплывшего из мира дельфинов,

слышу речь девочки,

только что прилетевшей из мира фей:

«Для тебя зреют в раковинах жемчужины!»

«Для тебя зажигаются на небе звезды…»

«О, если б могла ты жить в подводном царстве…»

«О, если б я могла дышать за двоих на земле…»

… И стоят у кромки суши и океана,

у кромки моего слезливого детства

Ихтиандр и Гуттиэрэ

под дрожащей лазурью,

бездонной,

необъяснимой,

как любовь.

Закрытие корейской школы

В тот год неожиданно для всех освободили от занимаемой должности нашего бессменного директора Хона и на его место назначили бывшего фронтовика танкиста Василия Арсентьевича Курденко. Василий Арсентьевич потерял на войне правую руку и носил протез.

Ещё более неожиданным стало появление среди корейских учеников русского мальчика по фамилии Лисицын. До сих пор не пойму, за какую провинность его отправили в корейскую школу. Учился он в одном классе с моим братом. Они быстро подружились. Подшучивая над ним, я говорил, что фамилия у него Ли, а имя – Си Цын.

В этот же, последний год нашего обучения в корейской школе, судьба послала нам в подарок новую учительницу по химии. С её появлением чуть ли не все ученики нашего класса стали отличниками по этому предмету. Учительница оказалась сказочно щедрой на оценки, а новый материал объясняла интонацией доброй домохозяйки.

Помню наш последний школьный звонок. Несмотря на то, что Василий Арсентьевич пробыл директором нашей школы всего лишь год, прощаясь с нами, бывший танкист заплакал…

Прощальную вечеринку устроили в доме Дё Менвона, а утром пошли в поход. Через десять дней, искусанные комарами, пропахшие костром, небом и хвоей мы вернулись домой…

Автопортрет с тысячами нитей

Как в стародавнее время кручу на полу картонную юлу, любуясь тем, как она превращается в крохотную планету, на которой царит вечное лето. Небо, под которым я бегал с восторгом, сияет надо мною и ныне. Там живёт мой друг Енхан, с которым мы копим деньги на зеркальные очки от солнца…

В тот длинный день мы играли найденными на чердаке японскими монетами в «чику», а после катались, вцепившись в кузов машины…

Потом Енхана не стало. Мне было странно кланяться ему так же, как я кланялся своим предкам в поминальные дни. Хотелось выйти в чистое поле и запустить в плачущее небо тысячу восторженных воздушных змеев, и с тысячами трепещущих на ла­дони разноцветных нитей бежать, бежать, чтобы не заплакать…

Трубач

Я часто видел этого странного человека сидящим на скамеечке у открытых ворот гаража городской пожарки, где он работал пожарником. Лицо его, страшно обезображенное ожогом, пугало меня. Случайно встретившись с ним на улице, я всегда перебегал на другую сторону…

В один из тёплых летних вечеров, вместе с другими мальчишками, плотно прижавшись к штакетнику танцплощадки городского парка, я наблюдал за танцующими, среди которых были и мои сёстры, тайком от отца бегавшие на танцы. Под незатейливую музыку кружились пары, звучали весёлый смех и гомон молодежи. Внезапно ночное небо за­звенело мириадами звёздных колокольчиков, и в прозрачном воздухе возник нежный и пронзительный голос трубы. В руках неведомого мне музыканта она смеялась и такала, ликовала и пела. Придвинувшись к сцене, я увидел стоящего в луче прожектора тру­бача и неожиданно узнал в нём страшного пожарни­ка. Запрокинув голову в звёздное небо, пожарник вдохновенно исполнил на трубе мелодию песни «Весен­ний день», и в этот миг лик его был прекрасен.

На следующий день я вышел на улицу. Как обычно, он сидел на скамеечке у ворот гаража. Я подошёл поближе и несмело заглянул в его обожженное лицо. На меня смотрели светлые, похожие на две капли голубой прозрачной воды глаза, и они мне улыбались…

Манчжу

Необычного корейца с густой чёрной бородой считали городским сумасшедшим. Он часто бродил по городу в поисках картонных коробок из-под печенья и выкрикивал: «Дайте мне буханку чёрного хлеба – я дойду до Манчжурии!» Так и прозвали его Манчжу. Ходили слухи о том, что он приехал на Сахалин из Манчжурии, где был искусным врачом, и что некоторые жители нашего городка тайно лечились у него.

За Манчжу стайками бегали дети, которые дразнили беднягу и строили ему рожицы. Он обижался и к всеобщей радости детворы гонялся за ними, свирепо ругаясь.

Однажды, с одним из одноклассников, мы торопились в клуб на просмотр фильма «Волочаевские дни», когда внезапно перед нами возник Манчжу. Мой спутник убежал, а я от парализовавшего меня страха остановился и тихо пролепетал: «Здравствуйте…» И вдруг, совершенно неожиданно для меня, глаза Манчжу потеплели. Он улыбнулся мне и кивнул головой. С тех пор я перестал его бояться. Мы здоровались при встрече, а однажды Манчжу принёс мне подарок…

В то утро дома никого не было, кроме спящей младшей сестрёнки и брата. Увидев зашедшего в дом сумасшедшего, брат схватил сестрёнку и через заднюю дверь убежал в огород. Манчжу оставил в коридоре картонные ящики и ушёл. Домашние не могли понять, для чего он принёс в дом этот ненужный хлам, годный только для растопки, а я молча смотрел в печь, где горело красивое пламя, и на душе у меня было тепло и уютно…

Однажды я не обнаружил Манчжу на привычном месте – у крыльца заброшенного двухэтажного дома, где он жил. По решению городских властей его куда-то увезли, и город опустел: что-то ушло из него навсегда, как будто прервали на вдохе мелодию ивовой дудочки…

Принцесса на облаках

Принцесса на облаках

Художник

Художник одиноко бродил по улицам города. Я никогда не видел его картин, но мне казалось чудом, что кто-то в нашем городке рисует этот, пропахший морем, солнечный мир. В дождливую погоду он ноет развевающийся на ветру длинный брезентовый плащ. Глядя на танцующие в лужах пузыри, я думал о том, что ночью он, наверняка, будет рисовать эти прозрачные пляшущие шарики! Быть может, он нарисует меня, пускающим из самой жёлтой в мире соломинки мыльные пузыри или бродя­щим на ходулях по небу, заполоненному моими солнечными зайчиками. А может быть, он нарисует мою девочку-принцессу, спящую на одуванчиковой лужайке с личиком, испачканным цветочной пыльцой, словно она только что вернулась с индийского праздника цветов – усталая и заснула на миг, забыв рядом венок, словно косу Златовласки.

Морская раковина

Морская раковина (Сиреневое море)

Свитки

Ты разметалась во сне, и летели к тебе расписные драконы, бумажные змеи, небесные феи из свободного свитка, витающего во времени, пронзительного, как свист жестяного свистка, затерянного в бездонном кармане мальчика райского возраста, плачущего в холодном японском доме от невозможности выразить необъяснимую тоску о солнечной девочке, похожей на бабочку, живущей где-то в сказочном замке у жемчужной лужайки. Сегодня ты целый день гуляла с твоими сестричками, легкокрылыми феями и греческими мальчишками с хрустальными колчанами золотистых стрел…

Когда всё стремилось к тебе, затерянной в волшебном времени, разве мог я писать кому-нибудь другому свои воркующие записки?

Разве мог я объяснить, почему, просыпаясь среди ночи, я плакал, хотя ещё днём пускал в лужи щепки-кораблики?

Я не знал, где ты, кто ты, как тебя зовут, но вся моя жизнь была наполнена светлым ощущением твоего тёплого присутствия во мне…

Не раз мне хотелось выстругать волшебную флейту из ветки плакучих ив, растущих на берегу реки Томаринки, впадающей в разноцветный сон-лужайку, где ты разметалась во сне…

В девонском парке

Помнишь, девочка моя, по девственной земле ползли смешные аммониты?

Мы с тобой – цветные тени, гуляли и шептали друг другу на райском наречье:

– Ты любишь меня?

– Да… А ты?

– Да…

На твоей ладони рождались белые крохотные бабочки, которые улетали в ту неведомую даль, где спустя миллиарды лет я четырёхлетним мальчиком, нелюдимым и почти немым, как Маугли, заблудился на голубой сопке Сахалина…

…Из глубины завьюженного времени, глядя в сказочно далёкое будущее, я плачу от невыразимого счастья…

Лужайка, буддийский храм и увеличительное стекло

В тот день, гуляя по хвойному лесу, я неожиданно набрёл на маленькую лужайку, усыпанную крохотными белыми цветами. Когда я приблизился к ней, она вдруг ожила и взлетела в небо белой вьюгой. Потом я увидел, как из-под белых цветочных лепестков выпархивали бабочки: такие же белые и крохотные… Я присел в траву и долго любовался этой волшебной картиной. А на обратном пути, проходя через заросли гигантских трав, взял да и заблудился. Забыл, в какой стороне находится город. Сколько времени я блуждал, – не знаю, но, в конце концов, перед моими глазами открылось полыхающее и весёлое ярко-оранжевое чудо – залитая солнечными лучами черепичная крыша городского Дома пионеров. При японцах здесь был буддийский храм, который стоял у подножия сопки в живописном распадке возле ручья. Боже мой, такой яркой радости я не знал! Я радовался тому, что открыл волшебную лужайку, что мир такой ярко-оранжевый, а солнце такое тёплое и доброе. Я радовался тому, что вижу свой город и могу любоваться сказочным закатом на море, что ещё успею сегодня поиграть увеличительным стеклом с солнечными зайчиками и выжечь на тротуаре возникающие от самого солнца загадочные орнаменты…

На рассвете

На рассвете

Улитка

Мой маленький сын, склонившись над лопушком, разглядывает ползущую улитку. Боже мой, как прекрасна улитка, увиденная мною его глазами!..

Сидит

улитка

на травинке,

размышляя

о том, что никогда не видела,

о чём никогда не узнает и никого

не спросит, ведь

она слишком мала,

а вокруг всё

такое большое…

/стихи сына/

Я пошла гулять по небу

Я пошла гулять по небу

Сказка-быль о головастике и девочке Яне,

возникшая в крохотном воображении

мальчика, похожего на головастика

На задворках города стоял небольшой пруд, откуда весною раздавался радостный лягушачий плач. Вскоре появлялись головастики, которые превращались в лягушек, и природа каждый раз с замиранием следила за этой удивительной метаморфозой.

Однажды одному из головастиков приснилось море с дельфинами. Не знаю почему, но ему казалось, что он – один из дельфинов. Правда, удивительно, что крохотному существу открылось огромное море? У него же не было глобуса, где нарисованы моря и материки. У него же не было энциклопедии, где напечатаны красивые фотографии экзотических животных, птиц, насекомых, где изображен и сам головастик, как капля восхитительной туши на конце трепетной кисти, из которой возникнут удивительные иероглифы – волшебные туфельки и амебы – азбуки загадочных писем земли…

Головастику было немножко грустно: веселые лягушачьи детеныши смеялись над ним, считая его никчемным мечтателем. Даже самая мудрая лягушка, ровесница дальней родственницы черепахи Тортиллы, разделяла это мнение. В крохотном пруду, возникшем на заре сотворения мира, такого существа еще не было. И это привносило оживление в размеренную жизнь обитателей водоема.

Однажды к пруду подошла светлая девочка в желтом платье, с косичками, на которых сидели невероятно крупные белые бабочки! Откуда головастикам было знать, что это – бантики! От страха головастики убежали вглубь водоема, оставив мечтателя одного. Удивленная девочка наклонилась и, осторожно почерпнув горсть воды с головастиком, спросила:

– Глупенький мой, почему ты не убежал?

Впервые увидев очаровательное существо, лепечущее на языке его бормотания, головастик растерянно ответил:

– Не знаю, я просто грустил…

Девочка удивилась:

– О чем?

– О море и дельфинах, – сказал и подумал: «как с ней просто разговаривать, как ночью – со звездами».

– О море и дельфинах?! – оживилась девочка. – Знаешь, головастик, я тоже скучаю по ним, хотя никогда не была на море… А ты откуда про все это знаешь, ведь ты только что появился на свет?

– Не знаю, – признался головастик. – Мне давным-давно хочется стать дельфином.

Девочка внимательно взглянула на головастика и засмеялась. «Давным-давно» в устах новорожденного существа звучало так трогательно!

– А ты и вправду похож на дельфиненка! Только крохотного, – сказала она и засмеялась серебристым ландышевым смехом.

Неожиданно головастик вспомнил, что во сне, где он резвился в море, была и девочка. В его крохотном сознании вспыхнула догадка: только эта девочка могла так смеяться…

– Как тебя звать? – спросил головастик.

– Яня, – ответила девочка.

– Яня? – засмеялся головастик. – Как будто на головастиковом языке! Яня, ты смеялась сегодня ночью в моем сне.

– Правда? Расскажи мне, пожалуйста, твой сон.

– Мне снилось оранжевое море с веселыми бурунами, похожими на белых медвежат. Мы играли с волнами, и я был черным дельфином…

– Был и второй дельфин синего цвета, – перебила радостно девочка.

– Да! – воскликнул головастик и удивился. – Ты видела этот же сон?

– Конечно! Вокруг нас было много разноцветных шаров – фиолетовых, белых, желтых, бордовых, оранжевых, розовых. Среди них мерцало и солнышко с неба – теплое, доброе, улыбчивое, похожее на мандарин… Хочешь, я буду тебя звать Дельфиненком? – спросила девочка и засмеялась, и головастику показалось, что вокруг расцвели белые ландыши…

– Это – чудо, что мы встретились во сне до нашей встречи, – решили они.

И с этого мгновения началась у них дружба.

Однажды головастик сказал девочке:

– Знаешь, Яня, сегодня мне приснилось, что я стал облаком…

Девочка неожиданно заплакала. Головастик не понял почему. И она рассказала грустную историю:

– Как-то раз из аквариума исчезла моя любимая рыбка, и мама сказала мне, что она стала облаком, потому что пришло время. В тот день я и вправду видела на небе красивое облако. Оно улыбалось. Но мне не надо облаков! Все облака я поменяла бы на мою любимую рыбку… Никогда, слышишь, никогда не исчезай. Даже облаком!

Она тут же повеселела:

– Знаешь, на что ты похож? На каплю туши, которую уронил японский мальчик-с-пальчик Иссумбоси. Вчера я прочла сказку о нем. – А потом серьезно добавила: – Только ты – волшебней. Ты – самый крохотный, единственный, особенный головастик. И лужа, где ты живешь, милее всех океанов со всеми парусниками, кораллами и разноцветными рыбами!..

В тот год стояла ужасная жара, и пруд стал высыхать на глазах. Встревоженная девочка решила в банке перенести головастиков в реку.

– Меня перенесешь последним, хорошо? – попросил ее крохотный друг. Она не могла отказать ему. Другие головастики были тронуты благородством своего собрата – они никак не могли предположить, что такой никчемный мечтатель способен на подобный поступок, когда грозит неминуемая смерть от палящего солнца. Вскоре пруд превратился в глиняное месиво, и в этом месиве осталось несколько головастиков с Дельфиненком. Девочка бросила банку и осторожно ладонями стала искать их…

В веселой речке головастики заново узнавали друг друга. Только не видно было среди них отважного мечтателя. Спасенные головастики испуганно закричали: «Дельфиненок! Дельфиненок!»

По небу плыли красивые облака. Девочка села на берегу и заплакала, думая, что ее друг погиб…

А головастик лежал на дне реки глиняным комочком. Когда глина растворилась, он, вынырнув из речной воды, громко засмеялся. И девочка вдруг увидела, как на берегу прозрачной реки радостно вспыхнули белые ландыши…

Любовь

Любовь

Преображение

Куда исчезла сосна Сольго?

…я лежу в гудящем сосновом бору Сахалина,

о чьём существовании не ведал художники вдыхаю

щемящий воздух, где витает неуловимый аромат

сосны легендарного художника,

откуда летят белые, белые птицы…

Однажды на каменной стене монастыря Царя Драконов я нарисовал сосну. Приняв рисунок за живое дерево, о стену бились и падали на свежевыпавший снег птицы. Я заплакал… Стена шумела зелёным лесом, гудели небеса, плакали гусли, и чарующие звуки уносили меня ввысь, туда, где я остался маленьким мальчиком, на макушке которого розовая птица свила гнездо для своих розовых птенцов…

Бродячие циркачи, девочка и медвежонок

Как неожиданно мы отражаемся во времени!

Рассматривая настенные росписи усыпальниц королей Когурё, я узнал себя в мальчике, путешествующем по свету с бродячими циркачами. Такой же худой и большеголовый, он гулял на ходулях по небу и жонг­лировал пёстрыми матерчатыми подушечками, наполненными пшеном… Недаром, видно, в детстве меня прозвали ходулей.

На тонких ходулях

майский мальчик

бродит по небу.

Мимо летают

ангелы на спинах

белых аистов,

навеянных твоим

прозрачным дыханием

иль моей фантазией…

Быть может,

растают ходули,

как детские игрушки,

и мальчик упадёт,

расшибёт колени,

но взлетели из сердца,

где запело небо,

белые аисты,

несущие на спине

ангелов, любящих

майского мальчика.

 

В другой раз я ощутил себя всадником, изображённым на стене одной из пещер, затерянных в просторах Испании. На спине бизона я летел в лазур­ную даль, и там неожиданно меня заметила светловолосая девочка, сидевшая на плечах у своего папы-археолога с бархатным голосом сиреневого лета. Вскрикнув от радости, она взлетела к облакам, совсем не подозревая, что обнаружила археологическую находку…

Однажды в нашем городе появился мужик с медвежонком. Когда, неспешно привязав зверька к забору, мужик вошёл в пивной бар, я заглянул в добрые щенячьи глаза и отразился в них таким же маленьким медвежонком, которого подобрал бродячий цирк, возникший из эпохи менестрелей. Вместе с шарманщиками, дрессированными медведями и обезьянками я ездил по городам и селениям, превратившись в одинокое, забавляющее зрителей существо, и брат мой – Тангун, основатель Древнего Чосона, рождённый от огромной медведицы четыре тысячи лет назад…

На лужайке

Над нами гудело высокое небо, пахло оно васильками. Полевые цветы глядели на тебя влюблено солнечными бутонами, будто спрашивали:

– Любимая, ты любишь цветы?

– Да…

– Любимая, ты любишь море?

– Да…

– Любимая, ты любишь облако?

– Да…

– Любимая, ты любишь пчел?

– Да…

– И цветы миллиарды лет распускаются, чтоб увидеть тебя, и волны со дня сотворения бегут к золотистому берегу, чтоб коснуться тебя, и облака возникают из вечности, чтоб проплыть над тобой, и пчелы со всех лужаек мира летят, чтоб донести золотистый мед до губ твоих…

Я осторожно подушечкой пальца прикоснулся к твоим губам, боясь: вдруг они улетят, как бабочки…

– Любимая, тебя любят цветы…

– Да?..

– Любимая, тебя любит море…

– Да?..

– Любимая, тебя любит облако…

– Да?..

– Любимая, тебя любят пчелы…

– Да?..

– Да-да-да! Ведь цветы миллиарды лет распускаются, чтоб увидеть тебя, волны со дня сотворения бегут к золотистому берегу, чтоб коснуться тебя, облака возникают из вечности, чтоб проплыть над тобой, пчелы со всех лужаек мира летят, чтоб донести золотистый мед до губ твоих…

И я уткнулся в твои золотистые ласковые волосы и с восхищением прошептал:

– Любимая, ты пахнешь цветами…

– Правда?..

– Любимая, ты пахнешь морем…

– Правда?..

– Любимая, ты пахнешь облаком…

– Правда?..

– Любимая, ты пахнешь медом…

– Правда?

– Да! Я ждал тебя со всеми цветами, морями, облаками, пчелами, ведь и цветы миллиарды лет распускаются, чтоб увидеть тебя, и волны со дня сотворения бегут к золотистому берегу, чтоб коснуться тебя, и облака возникают из вечности, чтоб проплыть над тобой, и пчелы со всех лужаек мира летят, чтоб донести золотистый мед до губ твоих… Нынче мы живем неразлучно в лепестках цветов, в каплях дождя, в океанских раковинах, в листопаде, в облаках, в звездах, в птичьем лепете. И – снова, как в незапамятное время, планета без границ, планета из солнечных дворов-королевств, откуда  на огромных качелях взлетают мальчики и девочки, и смеются вокруг нас солнечные зайчики нашего детства, где мы могли так и не встретиться на берегу моря в доме с цветами в красивых кашпо, –  в доме, где я впервые в жизни рисую цветными карандашами – а ведь столько лет я не рисовал разноцветные записки! Я чувствую: с неба падает ультрамарин. Руки мои испачканы пастелью, приготовленной из пыльцы твоих любимых цветов, и я рисую как тысяча восторженных мальчиков, влюбленных в тебя. Замерцали солнечные зайчики, похожие на восторг ребенка, влюбленного в тебя, ребенка, у которого еще видны исчезающие крылья ангела, в чьем дыхании витает фантазия, выдохнувшая в наш мир наскальные рисунки палеолита, пирамиды инков и египтян, мраморные изваяния Эллады и Рима, всплески арфы и флейты плач, иероглифы древнего Китая, Сорочий мост через Млечную реку, изумрудные пруды королевского дворца Сеула, золотые купола Москвы. Видения твоего сна витают в Лувре, Эрмитаже, Дрезденской галерее. Парусники, дилижансы, кабриолеты, дирижабли, самолеты, звездолеты появились оттого – что душа моя стремилась к тебе, предвкушала открытие новой Вселенной, где замерцают первозданные краски и звуки нашего мира. С твоим появлением в моей жизни земля – с мгновения ее зарождения – стала моей планетой, где все ожидало тебя. Все, что связано с тобою, – века, мелодии, стихи, цветы, рисунки, рыбы, птицы, звезды, – приобретает неизъяснимую прелесть. Все сказки мира – воспоминания о тебе. Твоими глазами смотрят на меня героини моих любимых сказок: Золушка, Аленушка, Белоснежка, Ассоль, Герда. Я думал, что они остались на страницах детских книжек, но вот – когда самому давно пора стать бородатым сказочником – появилась ты, мой нежный ангел, и вся земля преобразилась. Сегодня моими устами говорят все мальчишки, влюбленные в тебя. Тобою восхищались и до меня, восхищались деревья, цветы, звери, птицы, рыбы, люди, облака, но мне, незаслуженно озаренному любовью твоей, хочется, чтоб мир взглянул на тебя моими глазами, глазами полными слез восхищения, нежности и любви…

Щенок

Щенок

Снега, небо и собаки

Снега, снега… Глубокие сказочные сахалинские снега…

В безымянном доме возле японской печки, глядя в маленькое пространство, надышанное мною на завьюженном окне, я кувыркаюсь со своими любимыми собаками в безмятежно голубом небе с белыми сугробами облаков. Клубясь в звездной купели, еще до своего рождения на этой земле, я вместе с ними смеялся и тявкал…

Вглядываясь в их вечно влажные глаза, я блуждаю по закоулкам мерцающего пространства и плачу от горя и страха, видя, как мои соплеменники, по древнему обычаю, забивают несчастных собак для пиршества и разжигают первобытные костры. Но в бездонных собачьих душах нет места обиде и мести. Утешая меня, они навевают счастливые, трогательные мгновения нашего общения на земле…

Мои милые собаки! Вы до сих пор гуляете в затерянных теплых переулках моей памяти. Следом за вами и я возвращаюсь в тот райский возраст, когда я еще понимал язык зверей, птиц и цветов. Снова, тайком от родителей, я сплю с вами, вдыхая ваш сладкий молочный запах… Мой Белолобый, не звонарем ли ты стал в том сказочном мире, откуда мне улыбаешься? Я снова весело смеюсь, вспоминая твой заливистый лай. Так звонко не умеет лаять ни одна собака на свете…

А ты, пушистый черный Мухтар, не признававший собачью конуру? Ты всегда спал зимою в снегу. Однажды я выполз из дома после пурги и, утопая в сугробе, стал громко звать тебя, испугавшись, что ты задохнулся под снегом. Надо было видеть, с каким счастливым видом ты вылезал из-под снежной шапки, довольный тем, что смог меня напугать…

Алый, ты был самой настоящей любопытной Варварой! От твоей забавной мордочки можно было умереть со смеху! Помнишь, как ты заглядывал в наши окна, а однажды залез на забор и, как курица на насесте, стал с интересом наблюдать за шумными соседями в беседке? Подобные штуки ты выделывал до тех пор, пока, в конце концов, потеряв равновесие, не свалился в соседский огород, едва не задохнувшись от натянувшегося ошейника…

В тот страшный день я вернулся с лесной прогулки, и сестренка со слезами рассказала, что приходили дяденьки, которые на их глазах забили Алого. Младший брат Мендже от бессилия и ужаса кричал на них и плакал…

Да, мы были такие разные, хотя жили в одном городке, говорили на одном древнем языке, жили в похожих японских хибарах, грелись у одного костра в пещере, где нарисованы летящие вдаль бизоны…

О, сколько нужно нам, каждому из нас, выплакать в этом необъяснимом мире, озаряя друг друга счастливыми мгновениями, наполненными теплым мерцанием, чтобы приблизить тот рай, где все живое возлюбит друг друга!.. А этот путь так долог, и дай Бог каждому из нас пройти свой, пусть крохотный, но тернистый отрезок на этой стезе…

Ослик

Ослик

Плач по Корее

В конце тридцатых годов прошлого столетия по городам Кореи возили несчастного двухголового мальчика. Мой старший брат с годовалым братиком на спине целый день бродил за повозкой  по городу, забыв о том, что ему запрещали надолго уходить со двора…

Услышав от мамы эту историю, я спрятался на чердак и долго плакал там, в одиночестве и темноте. Быть может, тот несчастный ребенок – я?..

Мне жаль лошадку, которая везет меня, жаль скрипящую повозку, на которую меня посадили, как заморского зверька. Глядя в лица людей, я ищу у них сочувствия и понимания, а они смотрят на меня с любопытством, не ведая, что творят. Вдруг в людской толпе я замечаю отрока – своего брата, за спиной которого плачет малыш. Боже мой, как я благодарен жизни за то, что он плачет, за то, что плачу я – тихо, как загнанный в угол случайно залетевший воробышек…

Спасибо Тебе, о Боже, за то, что ты создал нас умеющими плакать. В этот миг я полюбил весь род людской…

Куда укатилась та повозка? Где сейчас тот малыш, молча плачущий под синим куполом неба? Как часто мы бываем в жизни равнодушно глазеющей толпой, и как редко в нас плачет ребенок, из слез которого вырастает белый цветок.

На млечном пути

На млечном пути

Ариран*

Ариран-ариран-арариё…

Из корейской народной песни «Ариран»

По ромашковым холмам, по ромашковым холмам, по ромашковым холмам зовет меня дорога, и на древней, мило скрипящей повозке я еду-еду под белой, белой луной, напевая: ариран-ариран-арариё…

Под белой, белой луной я натягиваю на свою гитару-гусли серебряные лунные лучи и пою о любимой моей. О ней, лишь о ней, плачут гусли. Ее душа нежней голубки, ее лицо светлей луны, и к ней летят все бумажные змеи моего царства-королевства, где я встречаюсь в пути с бременскими музыкантами, гуттаперчевым мальчиком, девочкой Суок; с ними я взлетаю и падаю, плачу и смеюсь, умираю и рождаюсь, потому что иду к тебе, и если я забуду тебя – и шагу мне не сделать, и если ты покинешь меня – не дышать мне, не петь: ариран-ариран-арариё…

Но как мне не петь, когда на небе – звезд видимо-невидимо, и в груди моей столько же слов для тебя зреет, и каждое январским воробышком замерло, тем воробышком, который неожиданно запел в сахалинскую пургу под карнизом моего дома в маленьком городке Томари, где я закричал младенцем от радости, что появился на этот белый-белый свет: ариран-ариран-арариё…

Мой белый, белый свет – беспредельный, чарующий, манящий… О лодочник древний, подними белые паруса! Белый цвет – цвет чистоты, белый цвет – цвет первого снега, белый цвет – цвет одуванчика и облака, белый цвет – цвет пахучей рисовой каши, что мама дарила нам на дни рождения, белый цвет – цвет школьного фартука, что надевала ты в день своего первого школьного звонка, белый цвет – цвет прозрачной фаты в день твоей свадьбы под ласковым солнцем, и я мерцаю в каждом луче, восхищенный тобою, твоей юностью и исчезаю восклицательным знаком в белом горизонте ватмана моего сына, где, вечные дети, мы плачем, слушая музыку Шопена… О, эти милые неуклюжие звуки городского духового оркестра, трогательные, будто голос родного ребенка, – до сих пор наши души дрожат, как две камышинки, под весенним ветром: ариран-ариран-арариё…

В весеннем ветре я слышу причитания мамы, когда ее выписали из больницы, чтоб побыла последние дни дома; когда мы несли ее на больничных носилках, она пела печальную песню, она плакала о всех нас, утешала, говорила, что возвращается в теплое-теплое детство, где зреет хурма, дарила нам свою последнюю колыбельную, свою лунную мелодию, чтоб было у нас солнечно на душе, – так мама никогда не пела: в ее голосе звучала печаль утренней свежести, когда жизнь, словно марево, тает, и вот душа твоя, о мама, светлой феей улетала вдаль, и я не плакал – было светло и торжественно на душе, в которой звучали светлые гусли, они плачут во мне до сих пор, они будут плакать вечно, твои волшебные гусли: ариран-ариран-арариё…

А на небе осеннем, о сестра, не твоя ли душа проплывает облаком над землею?

И я продолжаю мастерить бумажный кораблик, на котором уплыву туда, где пахнут яблоками бутоны ромашек, где кружатся журавлики, вертушки, самолетики, фонарики над домиком, в котором я завтра проснусь на золотистом безбрежном берегу моря и увижу рядом любимую, единственную, теплую, испачканную пыльцой младенческих цветов, распустившихся в июльский день, наполненный мелодией ивовой дудочки, что выстругал я перочинным ножиком. От счастья я стану солнечным зайчиком и, выбежав во двор вечного детства, пока ты дремлешь, любимая, взлечу на огромных качелях до Млечной реки: ариран-ариран-арариё…

В удивительном переплетении событий и судеб возникали и исчезали царства, а ты сквозь годы забвения и ожидания летела голубкой белокрылой и пела мне свою нежную песню: ариран-ариран-арариё…

И по ромашковым холмам, по ромашковым холмам, по ромашковым холмам, словно по наитию, я пришел к тебе и, встречая оранжевый рассвет, смеюсь и плачу, рисую и пою от счастья, что у меня есть ты на белом, белом свете…

*Ариран – мифический перевал на жизненном пути.

_____

Роман Хе

Автопортрет с солнечными зайчиками

Эссе, акварель.

Сергей Хе

Акварель, тушь, карандаш.

Редактор

Янина Квятковская

Корректор

Людмила Степанец

Издательство “Роза мира”

Санкт-Петербург 2004 г.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Георгий Сон:

    Как прекрасно описывает автор людей, встречавшихся ему на пути.А слова:”Из ночного тумана птица летит…Может мама моя?”тронули меня до слёз.Я не знаю где её могила.Спасибо Роман.

Translate »