Роман Хе. Автопортрет с солнечными зайчиками

Отрывок из книги эссе Романа Хе “Автопортрет с солнечными зайчиками”. Роман Хе многогранен. На Сахалине он меня впечатлил пением, игрой на гитаре, синтезом Востока и Запада в своем творчестве. Приехал домой, открыл его книгу эссе. Роман открылся новой стороной творчества – литературной. Его песни, его слово суть единого человека, одаренного мощным талантом.

Поет Роман Хе

Поет Роман Хе

Из тетради моего отца

После аннексии Кореи Японией скитания в поисках куска хлеба занесли моих родителей на Сахалин, вернее, на южную его часть. В то время это была японская территория Карафуто.

Время от времени отец вёл дневники, которые впоследствии, к моему большому сожалению, бесследно исчезли. Я берегу единственную, найденную на чердаке школьную тетрадь с его записями, в которых слышатся отголоски событий тех времён.

4273/по европейскому 1940/год

Чтобы как-то выжить, оказались вдали от любимой родины на земле сахалинской, на краю земли. Жить здесь можно не более десяти лет. Как только старший сын Нам Гю окончит гимназию, нужно возвращаться на родину. Вышло распоряжение: отныне все корейцы должны носить японские имена и фамилии. Одним словом, случилось по старой поговорке: «униженному и фамилия ни к чему».

4274/1941/год

Император Японии Акихито объявил Америке и Англии войну. Большинство корейцев считает, что это всё равно что «дёргать за усы спящего тигра», т.е. равносильно самоубийству.

4275/1942/год

Неожиданно от инфаркта скончался дядя. Отец отплыл в Корею с прахом своего брата, чтобы предать его родной земле на родовом кладбище. К дяде я был привязан, между нами было много общего. От второй жены-японки у него остались две дочери — Кейко и Фумико.

4277/1944/год

17 мая пришло письмо с острова Кюсю от отца. Его насильственно отправили на шахту. Был у управляющего завода Хаякавы с просьбой отпустить и меня с семьей на Кюсю, но получил отказ.

4278/1945/год

Хаякаву забрали в армию, и новый управляющий наконец-то разрешил нам выехать в Японию. 20 июля поехал я в Тоёхару, но не мог купить билет на пароход. Вечером, 14-го августа, по радио предупредили, что в полдень следующего дня будет важное сообщение. Мы все собрались в домах, где были приёмники. Ровно в двенадцать часов диктор императорского радио сдавленным голосом сообщил о безоговорочной капитуляции Японии. Для нас это было первой радостной вестью за многие десятилетия. Все плакали открыто. И мы, и японцы. Мы — от радости, что обрели свободу, японцы — от горечи поражения. В едином хоре сливались плач радости и плач горя. Грузчики на шахте кричали: «Да здравствует независимость Кореи!» Об этом мы мечтали все эти годы…

Вечером нас вызвали в полицейский участок. Ходили слухи, что в других районах японцы собирали корейцев и уничтожали. Несмотря на это обстоятельство, мы все пошли. К нам вышел начальник полиции. Он вытащил самурайский, и упираясь им в крышку стола, объявил о капитуляции Японии. После этого предупредил, что вести себя в эти дни нужно крайне осторожно. Из-за вины одного человека могут пострадать многие. Вспоминал Великое землетрясение 1923 года в Токио, когда после стихийного пожара начались репрессии в отношении корейцев, обвинённых в поджоге…

Надежда

Слушали только японское радио и не знали, что тот самый всеобщий мир и свободу, о которых мечтали корейцы, на западе отстаивали советские солдаты. Весь мир восхищался героизмом советских людей. Своё восхищение Красной Армией выражали Президент США Рузвельт и премьер-министр Англии Черчилль.

Прошли слухи, что в городе появились красным корейцы-лазутчики. Часто летали самолёты-разведчики, которые наводили ужас на жителей города. Однажды мама шла вдоль железной дороги с ребёнком за спиной. Спасаясь от низко летящего над землёй самолёта, она забежала в небольшое бомбоубежище и увидела лежащих на полу японцев. Завидев маму, они вскочили и стали выталкивать её на улицу…

Советские войска вошли в наш город без боя. Мама рассказывала, как женщины, не выходя из дому, удивлённо разглядывали в дверные щелочки проходящих мимо солдат с большими глазами, длинными носами и светлыми волосами. Они впервые видели европейцев!

После поражения Японии у корейцев появилась надежда вернуться на родину. Никто не сомневался в том, что не завтра, так послезавтра они сядут на пароход и отплывут в Корею. Несмотря на это, отец приступил к созданию школы. «Дорог каждый день, — написал он в дневнике. — Срочно нужно научить детей писать и читать на родном языке, чтобы по возвращении на родину они умели хотя бы поздороваться по-корейски».

Батат

Послевоенный Сахалин был пёстрым. Он говорил на трёх языках — русском, корейском, японском. Японцы, корейцы и русские жили рядом в деревянных японских домах, топили печи-буржуйки, стояли в очередях, чтобы получить по талонам хлеб и муку, знакомились, ходили в гости друг к другу. Многие русские переселенцы держали коров. Они угощали новых знакомых молоком, а те их — овощами с огорода. Русские женщины и поныне вспоминают даренные им кимоно, веера и керамическую посуду с экзотическими рисунками. Вокруг царило чемоданное настроение: кто ещё не распаковал чемоданы, а кто сидел на чемоданах, терпеливо ожидая отплытия. Верили, что вслед за японцами начнут вывозить корейцев, но надежда на это быстро таяла. Из Средней Азии на остров приехали материковские корейцы, большинство из которых были учителями, журналистами и партработниками. Они основали газету «Корейский рабочий», создали корейский театр, в котором ставились классические корейские пьесы: «Повесть о Чхунъхян», «Повесть о Симчхон», а немного позднее—северокорейские спектакли об американских захватчиках. Очень смешно выглядел в роли американского солдата житель нашего городка северокорейский рабочий Дин. На эту роль его пригласили за высокий рост и худощавое длинное лицо. Хорошо помню звезду корейской эстрады тех лет—певца Ким Ги Бона…

Естественно, интересы сахалинских и материковских корейцев не совпадали. Вокруг шла сложная, трагичная для многих жизнь, но всё это проскользнуло мимо моего сознания. Так уж мы мудро устроены, что никакие исторические потрясения не в силах отнять у нас волшебные мгновения детства. Несмотря ни на что, мои детские годы были наполнены ощущением счастливых открытий. Даже мёрзлая картошка, собранная с мамой на поле после уборки урожая, казалась мне самым сладким в мире бататом.

Кусочек черного хлеба

Мама с рассвета стояла в очередях, чтобы получить по карточкам хлеб и муку. Хлеб взвешивали на красивых, с двумя уточками, весах и часто к целой булке довешивали кусочек. Как-то приёмная дочь соседки, торговки конфетами из сахара, угостила моего брата таким вот кусочком чёрного хлеба. Мама часто вспоминала потом: «Ребёнок ел хлеб, как сахар…» Девушку звали по-японски — Мако, хотя в ней текла айнская кровь.

Скоро в доме Мако появился ещё один приёмный ребёнок — смуглый и худой мальчик по имени Деуни. В то время люди нередко отдавали своих детей в другие семьи из-за бедности. Мы быстро подружились. Любимой нашей забавой была борьба на крыше сарая во дворе. Однажды Деуни нечаянно толкнул меня. Я упал с крыши, сломал ногу и несколько месяцев просидел дома, в гипсе. Деуни чувствовал себя виноватым и долго не приходил ко мне. А я скучал по нему и очень радовался, когда он наконец-то навестил меня с гостинцем!..

К осени гипс сняли, и мы с Деуни снова целыми днями пропадали на улице. За городом, недалёко от городского кладбища под названием Писпо-гора, у них был небольшой дом с огородом. Мы часто засиживались там допоздна и как-то, возвращаясь в темноте домой, увидели, как со стороны кладбища, от земли в небо бесшумно взлетал фосфорицирующий шар…

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.