Семинар “Патриоты Кореи — жертвы сталинских репрессий” к 80 летию депортации корейцев

Участники семинара

Владислав Викторович, здравствуйте. Вчера 17-го октября  в конференц зале  ООК  Российское объединение потомков борцов за независимость Кореи” провели семинар – встречу “Патриоты Кореи – жертвы сталинских репрессий” в рамках 80 летней годовщины. депортации корейцев с Дальнего Востока в республики Средней Азии.

На семинаре присутствовал Генеральный консул РК в Москве господин Ким Се-Ун, консул господин Чон Чи Вон,  Заведующая сектором общественных связей Правительства Москвы Суслова Марина Никоновна и другие.

В год восьмидесятилетней годовщины депортации кто-то поет и пляшет, кто-то принимает абсурдные резолюции от имени ученых всего мира, а мы вспоминаем. вспоминаем и вспоминаем. Вспоминаем … трагическое прошлое “доднесь тяготеет над нашей жизнью”. Вспоминаем во имя будущего, чтобы наши дети знали эту горькую страницу со слов очевидцев и не допустили искажения  и повторения ошибок прошлого.

На встречу приехал Максим Станиславович Хлопонин, простой учитель английского языка одной из школ Псковской области. Он внук Намм Манчхуна, который посмертно награжден высшей наградой Республики Корея “За заслуги в строительстве государства стапени Любовь к Родине.”  На этом семинаре Максим встретился с потомками Те Хуна, того самого Те -Хуна,  с которым его дед кровью подписал клятву, что до конца жизни будут бороться с японскими захватчиками и если кто нарушит её, будет казнен;  с потомками  Хан Мен Ше, о котором Наммм  Манчхун   в далеком 1925 году писал: “Ханменнсе на 2 года едет в Якутск, его временно изолируют, а потом мы с ним сработаемся. Все хорошие ребята, выздоровеют от суконных болезней и будут во время на своем месте”;  с потомками Ким Ген Чена…

Посылаю Вам очерк Максима Хлопонина о своем дедушке “В детстве он мечтал стать врачом, вернуться в свое родное село Благословенное и лечить корейских ребятишек” и воспоминания его мамы Виты Павловны “Все мы ждали отца, каждый по – своему. Отца увели в яркий праздничные день, а я ждала его почему-то зимой. Зимы в Кустанае кажутся бесконечными…”  из восьмой книги серии “Корейцы – жертвы политических репрессий в СССР, 1934-38 гг”. и прошу поместить на вашем сайте вместе с моим этим письмом – сообщением – предисловием.. 

С уважением,  Ку-Дегай Светлана

НАМ МАНЧХУН (1892-1938)

«…В детстве он мечтал стать врачом, вернуться в свое родное село Благословенное и лечить корейских ребятишек…»

Из письма Намманчуна жене:

«… Не надо унывать, теперь не 1920-21 годы, когда пропадали с голодухи. Я на учете, со мной считаются здесь, как с единственным осколком от славных лидеров и вождей, теперь придавленных тяжелыми местами истории…»

Станция «Удельная» Московской области, 14 июня 1925 года

Моего деда, Павла Никифоровича Намманчуна (Нам Манчхун), можно по праву назвать настоящим корейским интеллигентом в высоком понимании этого слова. Преклонение перед наукой, образованием, культурой, с одной стороны, а с другой стороны, борьба с несправедливостью, угнетением, произволом и бедностью. В детстве он мечтал стать врачом, вернуться в свое родное село Благословенное и лечить корейских ребятишек. О том, какое значение он придавал книгам, существует такая история. Осенью 1937, когда в ужасе и спешке собирали вещи и думали, что с собой взять в ссылку, дед решил взять свою библиотеку и рояль. Рояль вывезти запретили, а сундуки с книгами путешествовали по Кустанаю от одной квартирной хозяйки к другой, пока не были потеряны. Моя мама тайно вырывала цветные репродукции картин и выменивала их на хлеб у дочерей своих хозяев. А моя бабушка Таисия Намм — бездомная, безработная с 5-ю детьми, умирающими от голода и холода, горько плакала, что не настояла на своем и не взяла швейную машинку и теплые вещи.

Мой дед Павел Никифорович Намманчун родился в 1892 году 20 августа (20 июля в документах до 1917 года) в самом знаменитом корейском селе Благословенное. И хотя он и его сестры покинули село в самом юном возрасте, они до конца дней своих считали, что самые лучшие корейцы — родом оттуда. Наверное, это действительно было хорошее село, если даже в двух выпусках самого известного словаря Брокгауза и Ефрона две восторженные статьи о нем, а в других дореволюционных изданиях оно упоминается как пример для подражания. И не мудрено: три школы, прекрасные учителя, церковь, плодородная земля, льготы корейским крестьянам наравне с русскими переселенцами. Мой дед жил в бревенчатой русской избе — в одной из тех, которые были построены для переселенцев по приказу губернатора Восточной Сибири Н.П. Синельникова.

Моя бабушка Мария Намм (Ринчино) любила рассказывать о том, что наш предок был губернатором в одной из южных провинций Кореи, продал свое имущество и со своими людьми прибыл к границам Российской Империи, лично обратился к императору Александру III, который даровал им земли в районе Амурского казачьего батальона, и затем в честь императора переселенцы назвали свое село Благословенное.

Наверное, история была более прозаичной, а север превратился в юг из-за внутреннего неприятия политического режима Северной Кореи. Но в 1892 году, в год рождения моего деда, заканчивалось 20-летнее освобождение от подушных податей, и 19-летний Никифор Нам Чан Шек оставил свою молодую жену с ребенком и уехал на заработки на строительство железной дороги, а затем провел и остальную часть своей жизни в разъездах, изредка навещая свою семью. В годы русско-японской войны служил переводчиком при воинской части, переводил с корейского и китайского на русский, а после ее окончания остался при этой воинской части садовником.

У моего деда было две сестры: Александра и Мария, которых он вырастил и выучил, и брат Федор. В 1903 году умирает его мать, и он был вынужден взять сестер и брата в Благовещенск. Поразительно, какие решения должен был принимать 12-летний мальчик. По соседству жила японская семья. Детей у них не было, а муж содержал парикмахерскую. Они жалели Павла, как-то помогали ему и уговорили отдать им на время 8-месячного Федора. Но однажды эта семья исчезла. Это было накануне русско-японской войны, потом говорили, что это были японские шпионы, но младшего брата им найти так и не удалось.

У моего деда было типичное детство мальчика из бедной крестьянской семьи. С шести лет он работал с матерью в поле, ходил за скотиной, убирал дом и двор, нянчил сестер. В 1901 году отец отвез его учиться в Благовещенск, но школу пришлось бросить. Павел занимался мелочной торговлей, продавал поштучно сигареты и газеты, спал, где придется. И однажды он просто упал на улице, измученный и умирающий от голода. Его подобрал ректор духовной семинарии и устроил учиться.

В начале XX века Благовещенск начал быстро развиваться. В городе кипела культурная и политическая жизнь. Духовная семинария была главным учебным заведением города. Она была открыта епископом Вениамином в 1871 году, а в 1882-м переехала в трехэтажное каменное здание — одно из первых каменных зданий города. Сейчас трудно поверить, но преподавательский состав просто потрясает. Все учителя закончили Санкт-Петербургскую или Казанскую духовные академии, все были кандидатами богословия, большая часть преподавателей занималась научными изысканиями, изучала местные языки, составляла и издавала словари, проводила археологические раскопки. А такие, как А.В. Кириллов, В.В. Попов, оставили заметный след в русской науке. В семинарии даже существовал марксистский кружок. Когда в 1903 году он был раскрыт полицией, она захватила материалы кружка, состоящие из номера газеты «Искра» и «Материалов объединительного съезда Лиги русской революционной социал-демократии». В 1905 году в городе проходят бесконечные митинги, демонстрации, стачки. Летом в июле был сорван традиционный городской молебен. Во время богослужения над иконой с помощью спрятанного механического устройства взвился красный флаг с надписью «Слава борцам за свободу».

Ректором духовной семинарии в 1901 году стал архимандрит Дионисий (в миру Дмитрий Прозоровский), молодой, ему было 30 лет, он также был выпускником Санкт-Петербургской духовной академии, кандидатом богословия. Когда Павел блестяще закончил семинарию, отец Дионисий вызвал его к себе в кабинет и выразил огорчение, что Павел не захотел избрать духовную карьеру, и ему известно, что тот хочет стать доктором. В детстве он сам попал в сходные обстоятельства, и один человек спас его, помог ему встать на ноги. Следуя примеру своего благодетеля, он поставил себе целью помогать людям (почему он и оказался в Сибири, в Благовещенске), помог когда-то и Павлу и просит его помнить об этом и следовать этому примеру.

Вот в этой атмосфере и сформировался характер моего деда. Он всегда гордился полученным образованием, своими учителями и уже в советское время в документах в графе «профессия» с гордостью писал «педагог».

В 1908 году Павел поехал в Читу, где разыскал своего отца. Здесь он занимался репетиторством и готовился к поступлению в гимназию. В 1910 году, успешно выдержав экзамены, он поступил в 5-й класс Читинской мужской гимназии. Сохранилась фотография 1913 или 1914 года группы гимназистов-сотрудников журнала «Идея». Подпись с обратной стороны фото гласит: «Сердюк — поэт, Свинин — юмор, Макаров — прозаик, Переломов — юмор, Губанов — поэт, Намм — прозаик, Красноперов — поэт и прозаик, Егоров — критика. Редактор — Красноперов. Издатель — Намм». Он стоит на переднем плане в гимназической форме, и даже на фотографии видно, какой он чистый и аккуратный, и трудно поверить, что после занятий он занимается репетиторством, содержит своих сестер, готовит их к поступлению в гимназию и, более того, организовал марксистский кружок, установил связь с Нерчинскими большевиками Д. Шиловым и Прочекиным, ходит агитировать рабочих, разрабатывает планы проведения стачки в железнодорожном депо станции Чита. Но, в конце концов, все руководство стачечного комитета было арестовано. Некоторое время он провел в тюрьме. Все учителя гимназии обратились с просьбой отпустить Павла Намм и даже несмотря на протест директора оставили его в гимназии, а не исключили с волчьим билетом. Павел окончил гимназию в мае 1914 года с серебряной медалью и прекрасным аттестатом с записью о примерном поведении и прилежании.

20 августа 1914 года он садится в поезд и приезжает в Киев, где его зачисляют на медицинский факультет университета. Но 1 августа начинается война, повлиявшая на судьбы всего человечества, не говоря уже о судьбе моего деда. 5 октября 1914 года он был мобилизован в армию и направлен учиться в Киевское военное училище. Своей невесте, а моей будущей бабушке, он писал: «Настроение, самочувствие самое прескверное, хоть реви. Благо, что осталось мало, а то бы с ума здесь сошел». В 1915 году он окончил ускоренный выпуск и выпущен прапорщиком. Но его отправили не на фронт, а в Омск, в 20-й сибирский запасной батальон. Он преподавал в учебной команде, был командиром 2-й роты. Его сестры переехали к нему в Омск и вспоминали, что солдатское уважение и любовь к Павлу приятным образом отражалась на них: солдаты всячески баловали и опекали их, учили играть в городки. В декабре 1915 года он женился на Таисии Идкиной. Она родилась в 1892-м в маленьком городке Сураж Витебской губернии. Ее отец был учителем, бухгалтером, потом служил на строительстве Южно-Уральской железной дороги, семья переезжала с места на место, пока не обосновалась в Екатеринбурге. Таисия закончила Читинскую гимназию в 1912 году. Показательно, что на свадьбе не присутствовали офицеры батальона, а только нижние чины. Родители Таисии были против брака дочери с корейцем, хоть и крещеным. Ее отец придерживался крайне националистических взглядов и был членом «Союза русского народа». Они порвали с дочерью все отношения. Однако спустя много лет отец всё же не только простил ее, но в 1933 году переехал жить к ним в Уссурийск.

В феврале 1917 года Павла Намм избирают членом полкового комитета от солдат. Но уже 15 марта он оказывается в действующей армии на Западном фронте. Его назначают командиром 5-й роты 536-го Ефремовского полка, входившего в состав 10-й армии. Полком командовал полковник Григорий Афанасьевич Вержбицкий. В это время начался развал фронта, солдаты перестали подчиняться и отказывались воевать. В полку, где служил Павел, произошел чудовищный по своей жестокости бунт. Солдаты устроили митинг, заперли офицеров в избе, кто-то из солдат крикнул: «Павел Намм, выходи», — а остальных офицеров заживо сожгли. Генерал А.И. Деникин с горечью вспоминал, что многие части потеряли не только физический, но и нравственный облик. Поэтому 134-ю пехотную дивизию перед самой операцией заменили, оставив 536-й полк как единственный боеспособный. 6 июля началась трехдневная артиллерийская подготовка, а 9 июля штурмовые роты пошли в атаку и захватили 3-ю линию германских окопов. Прорыв был настолько стремительным, что противник не успел открыть заградительный огонь. Следовавший за ними Понтийский полк, подойдя к 1-й линии русских окопов, отказался идти дальше. Двигавшийся за ним 536 полк, вследствие скопления в окопах, а также сильного артиллерийского огня противника, задачи своей не выполнил и частью рассеялся, частью залег в траншеях. Павел Намм был тяжело ранен в ногу и отправлен в госпиталь, а потом в Екатеринбург на излечение. Июльское наступление закончилось катастрофой для русской армии и для Павла. В октябре его направили в Казань для операции, где он пробыл до декабря 1917 года. Всю оставшуюся жизнь Павел хромал. После госпиталя он был признан негодным к строевой службе и назначен заведующим офицерской столовой. В январе 1918 года его комиссовали и отпустили домой. В родном селе Павел развернул активную революционную деятельность, его квартира стала большевистской явкой. В ноябре 1918 он был мобилизован Колчаком, но по болезни отпущен на лечение, а позже дезертировал и продолжил подпольную большевистскую работу. Белогвардейцы выследили его. Однажды в квартиру ворвались казаки. Павел успел спрятаться за гардину, моя бабушка Таисия, прижав к себе ребенка, встала рядом. Казаки, угрожая и размахивая шашками, требовали выдать, где скрывается муж. Павла они не нашли, и он вместе с семьей был вынужден бежать в Иркутск. Там он организовал коммунистическую ячейку из корейцев, а затем сформировал боевую дружину из революционно настроенных военнопленных (венгры, поляки, чехи). 5 января 1920 года в результате успешного восстания город был освобожден от Колчака, а адмирал Колчак расстрелян на берегу Ангары. Таисия Намм вспоминала, что морозы в ту зиму доходили до сорока градусов, все были голодные, но счастливые от своей победы. Павел и его друзья были полны революционного энтузиазма, подлинного товарищества, полны желанием построить новый, честный и справедливый мир. Он становится комиссаром и начальником штаба дружины, а его сестры Александра и Мария — сестрами милосердия.

7 марта в город входят части 5-й армии. Дружина была преобразована в дивизию, а начальником штаба назначен Павел. Она получила название 1-й Интернациональной Коммунистической дружины имени Третьего Интернационала. В ее состав входило 2000 добровольцев. В 1957 году был издан сборник документов «Боевое содружество трудящихся зарубежных стран с народами советской России (1917-1922)». Там приводится сводка иностранного подотдела Народно-революционной армии в мае 1920 года: «Большинство товарищей корейцев и китайцев выразили горячее желание вступить в Красную Армию и воевать на любом фронте. Самое горячее желание воевать против Японии <…>. Товарищи в Иркутске не могут дождаться, когда осуществится их желание создать Восточную Красную армию из корейцев и китайцев. Желающих так много, что пришлось воздерживаться от записи и регистрации в Красную Армию, не имея на это определенных инструкций и разрешений. Формирование будет иметь большой успех». Это написал мой дед, а напечатала на машинке «Ундервуд» его сестра Мария Намм (Ринчино).

Интересно его знакомство и сотрудничество с знаменитым корейским революционером Те Хуном. В 1919 году 22-летний Те Хун создает в Иркутске организацию «Восстановление отечества». Он и его два товарища написали своей кровью клятву, что они до самой смерти будут бороться за освобождение Кореи, а нарушивший клятву будет казнен. Их знакомство с Павлом, очевидно, состоялось в Екатеринбурге в 1917 году. «В начале Нам Манчун отказался вступать организацию Те Хуна, ставившей своей целью борьбу за освобождение Кореи путем индивидуального террора, а он хотел стать членом партии». Так записано в следственном деле, хранящемся в архиве Кустанайского КГБ. Те Хун в 1920-1921 годах ездил в Китай и Корею для подготовки съезда народов Дальнего Востока и Учредительного съезда партии. В 1926-1927 годах он жил в Москве и был ответственным работником коммунистического интернационала молодежи, а позднее — редактором корейской секции издательства «Иностранный рабочий».

В Иркутске Павел и Таисия Намм также познакомились с Ниной Хабиас — поэтессой. Ее внешность, поведение, а особенно стихи, произвели на них, людей, получивших классическое образование, и любимыми поэтами которых были Фет и Надсон, шокирующее впечатление. Некоторое время Хабиас служила вместе с Таисией в комитете по ликвидации неграмотности. Настоящая фамилия ее была Оболенская, а свои стихи она называла «Стихеты». Стихи изобиловали обсценной лексикой и насыщены китайско-корейскими образами, не без влияния Интернациональной дружины, которой командовал Павел Намм. Там же, в Иркутске, они познакомились и подружились со знаменитой революционеркой Розалией Землячкой, которую называли Розой. В семье существовало убеждение, что Землячка всегда поможет. В 1937 году, когда Павел был арестован, бабушка написала ей письмо с просьбой о помощи. Ответа она, конечно, не получила.

В том же 1920 году Иркутский горком партии принял его в ряды РКП. В марте на губернской партконференции он был избран членом губкома, затем — заведующим отдела нацменьшинств губкома партии. В мае 1921 года в Иркутске проходил учредительный съезд Корейской компартии. Павел Намманчун с Хан Менее и Те Хуном являлись ее создателями. Вместе с ними работали такие замечательные революционеры, как А.А. Ким, ПакЧаин, Чен Мин, Чхве Горе. Павел был избран делегатом на III Конгресс Коминтерна, проходивший в Москве, где он выступил с большой речью. Осенью 1921 года Павел по заданию Коминтерна ездил в Китай, где находился под видом студента Пекинского университета, его все время преследовала полиция, а однажды он, убегая по крышам домов, перепрыгнул с одной стороны улицы на другую. Из Пекина ему пришлось бежать в Маньчжурию, а оттуда в Читу. К сожалению, в кустанайской ссылке пропало объявление о награде за поимку Павла, долгое время хранившееся в семье. За его голову японцы обещали 50 тысяч иен.

По возвращении из Китая Коминтерн рекомендовал его назначить заведующим Отделом нацменьшинств Дальбюро ЦК РКП(б). Павел стал заведовать Корейско-японской секцией, а его сестра Мария работала у него машинисткой в секретном отделе. К нему стекались сведения о партизанах Дальнего Востока. В этой должности он работал до 1924 года. Лето этого же года он проводит в Подмосковье на станции Удельной в летней коммуне на специальных курсах для новой поездки в Китай. В письме к своей жене он писал: «Если даже и случится что-нибудь со мной, то тебя не оставят голодать. К тебе на помощь придёт Коминтерн, ЦК РКП, МОПР (Международное общество помощи революционерам и их семьям) — Фонштейн во Владивостоке. Катя получает ведь? Наконец, есть Шура, Маруся и папа <…>. Не надо унывать, теперь не 1920-21 гг., когда пропадали с голодухи. Я на учёте, со мной считаются здесь, как с единственным осколком от славных лидеров и вождей, теперь придавленных тяжёлыми местами истории. Ханменнсе на 2 года едет в Якутск, его временно изолируют, а потом мы с ним сработаемся. Все хорошие ребята выздоровеют от своих суконных болезней и будут вовремя на своём месте». В конце 1925 года его направляют с ответственным заданием в Шанхай. Случайно сохранились вырезки из шанхайских газет «Русское слово», по которым можно судить о характере его деятельности там: распространение коммунистической литературы и материалов, направленных против китайского правительства, организация складов оружия и взрывчатых веществ, террористические акты; например, 11 января 1926 года был убит активный член боевой организации фашистов мушкетер Гомонилов. Существует статья «Освободительное движение корейцев Приамурья в начале 1920-х годов» по сведениям Ким Сынбина и Нам Манчуна» (сб. «Известия о корееведении в Казахстане и Средней Азии. — Алматы, 1993»), ее автор, В.А. Тен, сумел прочитать следственное дело моего деда. Там говорится, что «…с конца 1925 года до конца 1926 года он находился в Шанхае, куда был командирован Коминтерном в качестве члена редколлегии Центрального органа Корейской компартии «Искра» и для связи с ЦК Китайской Компартии. Его работа проходила под руководством уполномоченного Коминтерна Г. Войтинского. Находясь в Шанхае, он распоряжался финансами и оказывал денежную помощь политэмигрантам, прибывшими из Кореи в Китай. Однако осенью 1926 года Дальбюро ИККИ прекратило финансирование «Искры» и выплату ему зарплаты. Ослабленный, к тому же, тропической дизентерией, он в конце 1926 года выехал во Владивосток и отошел от участия в организации коммунистического движения в Корее.

Вернувшись в Россию в сентябре 1927 года, Павел Намм поселяется с семьей во Владивостоке. Несколько лет заведует Совпартшколой. В 1929 его направляют в Никольск-Уссурийский, где он становится организатором Тихоокеанского рисово-мелиоративного техникума, избирается в горсовет. Неприятности у него начались уже в 1934 году: ему даже пришлось поехать в Москву на парткомиссию.

В 1920-е годы Павел написал несколько книг на русском и корейском языках, опубликовал ряд статей под своим именем и псевдонимами. Мне известно лишь об одной из книг — «Угнетенная Корея». Остальные сгорели в печках многочисленных хозяек кустанайских квартир, по которым была вынуждена скитаться семья Павла, брошенная на произвол судьбы после его расстрела. Обладая даром слова, Павел любил выступать на митингах (1917-1920-е гг.). Сохранилось несколько черновиков его выступлений, написанных в стиле той революционной эпохи. «Долой белый террор над корейскими революционерами!» или: «Мы требуем освобождения узников японского капитала — корейских революционеров из тюрем!», — можно прочитать «резолюции-протесты» митингов на обрывках конспектов, написанных рукой Павла. А вот еще: «Долой палачей алчного и жестокого японского империализма!»

А осенью 1937 года Нам Манчун был выслан с семьей в Казахстан как социально-опасный элемент и прибыл в Кустанай в конце 1937 года. Будучи административно-высланным лицом, он работал здесь сначала плановиком в областной конторе, ведавшей заготовкой скота, а затем — экономистом-статистиком Кустанайского областного отдела народного образования. В мае 1938 года он был арестован по стандартному обвинению в шпионаже в пользу Японии, и 15 октября 1938 года по решению внесудебного органа — «Тройки УНКВД по Кустанайской области» — расстрелян. В 1956 году моя бабушка направила просьбу о пересмотре дела в Политбюро ЦК КПСС. В 1957 году он был посмертно реабилитирован, о чем и сообщили его семье. При этом, однако, в документе неправильно указали причину смерти (от астмы в 1946 году).

Он сотрудничал и близко общался с большинством видных представителей корейского освободительного движения на Дальнем Востоке, а также некоторыми членами заграничного бюро ЦК Корейской Компартии и руководства ККП в самой Корее.

Павел Никифорович еще знаменит тем, что в 1925 году по его инициативе был поставлен вопрос о создании в Приморье Корейской Советской Автономной области.

Сестра Павла, Александра, в 1920-30-е годы занималась пропагандистской работой среди женщин-кореянок, организовывала женделегатские собрания. В 1921 году она вступает в партию, учится на курсах политработников при 5-й Армии, затем работает переводчиком с корейского на этих же курсах. Потом живет во Владивостоке и работает инструктором женотдела губкома партии по работе среди кореянок. Пользовалась огромной популярностью среди корейцев. Говорили, что на нее даже не лают злющие корейские собаки. А.А. Фадеев изобразил ее в своих произведениях. В 1936 году ее вызвали в НКВД, она вернулась домой и вечером умерла от разрыва сердца.

Другая сестра Павла — Мария — на митинге познакомилась с Э.Д. Ринчино, выдающимся монгольским революционером, вышла за него замуж и прожила яркую и интересную, хотя и трудную, после расстрела мужа, жизнь.

Максим ХЛОПОНИН

 

“Все мы ждали отца, каждый по своему. Отца увели в яркий праздничный день, а я ждала его домой почему – то зимой. Зимы в Кустанае кажутся бесконечными…”

 Детство

Дальний Восток, река Амур. Здесь в городе Никольск-Уссурийском (Ворошилове) я родилась 15 января 1930 года. В семье я была младшей после трех братьев – Евгения, Игоря, Эльвиста-Хекдо и сестры Нины. Отец, Павел Никифорович Намманчун, был директором Тихоокеанского рисово-мелиоративного техникума. Вместе с нами жили дедушка и бабушка (родители мамы). Мама тоже работала в этом техникуме, преподавала биологию.

Дом был очень гостеприимным, всегда было много народа, в основном студентов, которым трудно жилось и которых отец подкармливал. И вообще студенты приходили часто к отцу со своими бедами и проблемами, и поэтому у него, как шутила мама, «всегда была мокрая жилетка».

Читать я научилась рано: мне не было и трех лет. Помню свою первую книжку, ярко-желтую, вкусно пахнущую краской. Это был Киплинг «Рики-Тики-Тави».

…Мы с сестрой Ниной спали в одно комнате: сестра у окна, а моя кроватка стояла у стены, на которой висел гобелен с изображением охоты львов и леопардов на антилопу. Не лучший, конечно, сюжет для детской комнаты. На гобелене висело ружье, наградное оружие отца, этим ружьем папа очень гордился и показывал всем друзьям и знакомым. Однажды ночью в открытое окно залез вор. Сестра Нина даже не пошевелилась, а я почувствовала присутствие чужого человека и заорала. Вор бросил ружье и выскочил в окно.

…Кажется, мне не было еще и года, когда я сделала свои первые шаги, но ноги не слушались, и на каждом шагу я шлепалась на мягкий зеленый коврик и весело смеялась. Весенний день был такой светлый и солнечный, как праздник. Соседи с умилением смотрели на меня и говорили, что-то ласковое и подбадривающее. Как часто потом все это снилось мне!

Первое открытие мира: весенняя трава необыкновенного нежно-зеленого цвета и ярко-желтый одуванчик. Солнце, радость, улыбчивые лица людей. И эти же лица в одно из воскресений – испуганные, жесткие, когда из навозной кучи, расположенной во дворе, стали выползать маленькие змейки, и люди стали избивать их чем попало. Это были новорожденные ужики. А брат Игорь плакал, кричал, что это ужи и не надо их убивать. Это было первое знакомство с жесткостью.

Запомнилось мне «предательство» моих братьев: они собрались сбежать с друзьями со смешной фамилией Дричики на реку Амур, а я им мешала. И тогда они бросили меня и ушли. Я бежала за ними, рыдая, пока они не исчезли из вида. Потом уселась посреди дороги и продолжала рыдать.

Мой отец был одаренным человеком, писал стихи, посвятил мне целую поэму в стихах. Семья была очень музыкальной, часто по вечерам пели песни, дедушка был регентом в церковном хоре и поэтому любил руководить нашим пением. Мама обладала редким голосом, любимым ее композитором был Шуберт. Мы с сестрой играли в четыре руки на пианино простенькие пьесы и польки. Старший брат учился в кораблестроительном институте, был спортсменом, участвовал в соревнованиях по прыжкам с шестом, занимал первые места. Вся семья жила интересной, полнокровной жизнью. Каждый день я встречала отца с работы, бросалась к нему на шею, а он подхватывал меня на лету, прижимая крепко к себе, и в ту же секунду я орала благим матом: у меня на животе огромный внутренний нарыв. Наше желание встретиться и обнять друг друга было сильнее, чем память о боли – сначала любовь, потом боль. И он и я забывали об этом, и так было ежедневно в течение месяца, пока мне нарыв не удалили. Иногда отец приезжал домой на красивой белой лошади. Я очень хотела, чтобы лошадь жила у нас, но отец шутливо отвечал, что для нее еще не построили квартиру.

Мы жили в одноэтажном деревянном доме. Кроме нас там проживало несколько семей служащих и даже одна женщина, которая держала корову. Через забор располагалась школа, в которой учились мои братья и сестра. У нас была любимая всеми дворняжка, по кличке Шарик. Однажды я совершила «страшный» поступок – стащила для Шарика кусок сахара. Дело было даже не столько в самой краже, сколько во вранье, которое все это сопровождало. Бабушка так рассердилась, что сделала мне гневный выговор и даже толкнула меня. А потом, обнявшись, мы долго плакали. Это были сладкие слезы раскаяния и очищения.

Папа любил ходить со мной в гости в корейские семьи. Я запомнила, как хозяева дома, куда мы приходили, были внимательны, ласковы. Однажды отец привёл меня в дом, где жили наши однофамильцы – Намм. В кроватке сидела девочка одного со мной возраста, около двух лет. Она молчала и не добро, неподвижно смотрела, как взрослые, переходя рамки приличия, сюсюкали со мной. А тут нужно было всем выйти, и отец посадил меня в кроватку к этой девочке. Девочка вцепилась в мои волосы и стала с наслаждением трепать меня, как собака кошку. Ей было, наверное, приятно и удобно трепать меня, так как волосы были густые и вьющиеся, но я не проронила ни слезинки, хотя это было очень больно, держалась, как партизан. Где-то теперь эта моя родственница-мучительница?

В 1935 году что-то изменилось: пришло ощущение тревоги, подавленности. Это чувствовала даже я в свои пять лет. Отца стали вызывали в известное учреждение, конфисковали ружье Мне кажется, что отца арестовали и некоторое время он провел в тюрьме. Из тюрьмы отец передал для меня игрушки и шахматы, сделанные из полусырого хлеба, передал целую тетрадку стихов о вольных птицах, о птице-фениксе, о ее гибели и возрождении. Жаль, все это было написано карандашом, со временем почти все записи стерлись. У отца были золотые руки. В трудные годы гражданской войны он сам шил обувь и одежду для семьи, очень вкусно готовил. Это умение передалось моим детям и внукам.

Ссылка

И вдруг осенью 1937 года отцу сообщили, что семье дается 24 часа на сборы, чтобы следовать в Казахстан в ссылку. Нас разместили в товарных вагонах, в каких перевозили скот. Состав был очень длинным, и мне казалось, что он бесконечен. Во главе состава следовали вагоны с зарешеченными окнами и с конвоем; мне эти вагоны казались очень страшными, в них везли отца и других мужчин.

Мама и другие взрослые чувствовали растерянность и тревогу. Но мы, маленькие, были возбуждены ожиданием чего-то нового, необычного, и даже пели «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!». Знали бы мы, какие беды нас ожидают и с какими потерями мы будем из них выбираться!.. Настоящего голода мы еще не знали, каждый день в пути нам выдавали по алюминиевой миске голубоватой гречневой каши, а иногда маме удавалось поменять на остановках какие-то вещи на хлеб и картошку.

Ехали мы больше месяца, главным образом по ночам, а днем состав прятали на стоянку где-то в тупиках. Часто поезд шел на бешеной скорости, а иногда замедлял свой ход, и тогда была видна тайга, казавшаяся непроходимой. Однажды ночью поезд надолго остановился у озера Байкал. Мы с братьями приоткрыли дверь и слушали его шум. Было много приключений. Сестра Нина отстала от поезда, отсутствовала двое суток, и начальник станции с помощью работников КГБ доставил ее к эшелону.

Наконец, эта длинная дорога закончилась: мы прибыли на место назначения, это был город Кустанай, а дальше на много километров голая степь, по которой под ветром перекатывалось перекати-поле. Нас «разместили» на время в подвалах крахмального завода. Подвалы имели крошечные окошечки, не дающие света, освещения не было, и счастливы были семьи, у которых были курящие, то есть были спички, чтобы можно было зажечь какой-нибудь огарок, или кусок бумаги, или лучину.

В первые дни отец был с нами, искал работу и какое-нибудь жилье. Мы поселились на улице Комсомольской, 120, всемером в одной комнате. Отец стал работать бухгалтером в какой-то заготовительной конторе.

Как говорят, мир тесен и встречи бывают самые неожиданные. Моя подруга Нина Храброва, корреспондент «Огонька» оказалось в Алма-Ате по заданию журнала. Вечером она спустилась в ресторан, чтобы пообедать, но все места были заняты, кроме одного столика, за ним сидели два корейца. Они любезно согласились посадить журналистов за свой столик, разговорились, и подруга не известно, почему вдруг сказала: «А у меня подруга – кореянка, Вита Намм» . Пожилой кореец вскочил, взволновано стал расспрашивать о моем отце. Он помнил всю нашу семью, много хорошего говорил об отце и о том времени, собирался, если здоровье позволит приехать в Таллинн, но видимо обстоятельства оказались сильнее. Это был Анатолий Васильевич Ни, высланный с Дальнего Востока в Казахстан в город Алма-Ата. Помнится, подруга говорила, что Анатолий Васильевич работает директором филармонии. «Надо жить настоящим». Это мудрое изречение я слышала много раз и старалась следовать ему, но прошлое глубоко вошло в мою плоть и кровь, и я так и не смогла с ним расстаться. Шёл 1972 год, мой сын Максим пришёл домой какой-то взбудораженный и спросил: «Если бы случилось чудо, чего бы я пожелала более всего?» – Чтобы похоронка оказалась ошибкой, и Эльвист был бы жив, и чтобы пришла, наконец, весточка от отца.

И Максим рассказал, что он зашёл в книжный магазин и увидел там книгу М. Т. Кима «Корейские интернационалисты»: «Я взял книгу, повертел её в руках и поставил на место. Когда я уже вышел из магазина, меня словно кто-то ударил и внутренний голос сказал: “Вернись”. Я снова вошёл в магазин и, взяв книгу, раскрыл её наугад – это была страница 68, на которой напечатана статья о дедушке и озаглавлена она была: ”Нам Манчун”».

Я написала автору книги, надеясь получить ещё какие-нибудь дополнительные сведения об отце, но я опоздала: дочь сообщила, что М. Т. Ким умер.

 

Арест

Стояла золотая осень 1938 года. Осень – лучшая пора в Казахстане. Удивительно, что нам всемером не было тесно в этой комнате, мы по-прежнему пели и музицировали, к нам собиралась молодежь. Казалось, что все налаживается. Каждое утро мы с мамой провожаем папу на работу. В этот день сентября 1938 года было особенно празднично, легко, красиво, пёстро. Роскошные мамины волосы гармонировали с золотом осени, на душе было какое-то умиротворение, тихая грусть. Отец с матерью о чём-то говорили, а теперь вот только всплыли слова отца: «Я только теперь понял, что жить нужно для тебя, для детей». Но мне кажется, что я придумала это и убедила себя в том, что так сказал отец. Потому что мне очень хотелось, чтобы это было так. Мы ведь не знали тогда, что это была последняя прогулка с отцом. На следующий день, такой же осенний и погожий, его увезут из дома люди в серых плащах. Странно, но почему-то все беды и неприятности случались чаще всего осенью.

Почему мне так не хочется писать, как арестовали отца? Всё произошло на моих глазах. Я была единственным свидетелем этого страшного события, которое перечеркнуло и искалечило жизнь нашей семьи. В полдень к дому подъехала чёрная машина. (Правду сказать, я не помню, какого она была цвета, но всегда думала, что была она именно чёрного цвета.) Двое в серых плащах вышли из машины, придерживая человека, страшно похожего на папу. Я не сразу узнала его, так как никогда не видела у него такого растерянного лица. Я, как сомнамбула, зашла за ним в дом и приросла к полу, меня нельзя было сдвинуть с места. Эти люди вели себя очень странно: почему-то выворачивали карманы в одежде отца, что-то искали. Открыли сундук, в котором лежали ноты брата Жени, его стихи. Они лежали на самом дне сундука, так как Женя стеснялся показывать свои стихи даже близким. Самым дорогим для меня были в сундуке дневники сестры Нины, которые я любила часто перечитывать. В сундуке лежали кое-какие книги: Фет, Тютчев и другие. Обыскивающие недоуменно их полистали и отбросили в сторону. Я так и не поняла, что же они искали и искали ли вообще что-нибудь. Лица их были неподвижны, двигались они молча. Когда папу выводили, он оглянулся, увидел меня. Как они уехали, я не помню. Думаю, что тяжесть и боль, которые я пережила в ту минуту, были слишком велики для восьмилетней девочки. Эта боль затаилась где-то в сердце и давала себя знать, как боль от осколка, засевшего глубоко в ране. Может быть, поэтому мне и не хочется писать об аресте отца. Я увидела своими глазами и пережила впервые в жизни унижение моего отца, человека, которого я боготворила.

С тех пор, когда я заболеваю и меня преследуют ночные кошмары, мне снится один и тот же сон: двое в сером преследуют меня так же молча, как те, что уводили моего отца, страх заставляет меня обернуться, и я с ужасом вижу, что у моих преследователей нет лиц. Вероятно, зло не имеет лица.

Наше последнее свидание с отцом помнится, как будто это случилось вчера. Шел дождь, по дороге к мрачному кирпичному зданию тюрьмы не было дорожек, кругом непролазная грязь. Шагов за 20 от входа мама снимала грязные боты и надевала изысканные туфельки. Мама долго добивалась свидания с отцом, и, наконец, мы его получили. Мы с мамой вошли в кабинет следователя. Отец же был там, он сидел у стола, был очень бледен, в глазах растерянность и недоумение, каких я раньше никогда у него не видела. Я забралась к нему на руки, он крепко прижал меня к себе и несколько раз повторил одну и ту же фразу «Это какая-то дикая ошибка, все выяснится, и я к вам вернусь». Мне показалось, что времени прошло менее минуты, но следователь сказал, что время истекло, свидание окончено, и потянул меня за рукав из рук отца. Отец прижал меня еще сильнее, а я вдруг испытала жуткий страх перед следователем и стала вырываться из рук отца. Отец взглянул на меня как-то странно, а я почувствовала жуткий стыд за свой подленький страх. И это мучительное чувство стыда я испытываю всю жизнь.

 

Мама

Чтобы поднять и поставить на ноги, прокормить пятерых человек, мама давала уроки где только могла: в обычной двухсменной и еще в вечерней школе, старшие братья тоже работали и помогали как могли. В свои 8 лет я тоже старалась помочь маме, заработать какие-то деньги: нанималась делать кизяки для топки печей, платили 10 копеек за пару, и саманные «кирпичи» для кладки домов. Они были дороже, за них давали 40 копеек.

Самым тяжелым временем оказались казахстанские зимы, с морозами до минус 40 градусов и выше, с метелями и вьюгами. В это время мы уже ютились в землянках, так как не могли оплачивать более или менее нормальное жилье. Топлива у нас не было, отапливались камышом, который собирали зимой на замерзших озерах. Окон в землянке не было, были просто проемы, которые из-за отсутствия стекла закладывались кирпичом.

Когда в городе узнали об аресте отца, началась травля матери на работе, а меня – в школе. Но были и другие люди, которые нас жалели, иногда даже подкармливали, приглашавшие иногда пойти с ними в поле, где кое-где еще оставалась теперь уже замерзшая картошка. Утром перед уходом на работу мама кормила нас сваренной в кожуре картошкой. Брат Женя незаметно перекатывал несколько картофелин в мою сторону, Я думала, что это игра, и с удовольствием их съедала. На самом деле он незаметно от мамы делился своей порцией.

В первом классе я встретилась с учительницей Александрой Андреевной. Она была человеком удивительным. Я училась у нее всего один год, а запомнила на всю жизнь. В ней было столько тепла и любви, причем ко всем детям, независимо от национальности, и ссыльным и местным. Именно благодаря ей я стала учительницей.

Труднее всех приходилось младшему брату Эльвисту из-за его непримиримого характера. Если он слышал обидные слова в адрес матери, он тут же бросался на обидчика, даже если обидчик был явно сильнее и выше его на голову.

Началась война, и в первый же год я заболела брюшным тифом, а затем возвратным. Три месяца я пролежала в больнице, долгое время без сознания, сердце поддерживали уколами камфары. Надо мною бились врачи, эвакуированные из Москвы, и потом считали чудом, что я выздоровела. Когда я приходила в сознание, я видела около себя старенького, сухонького, с белой, как у Деда Мороза, бородой доктора. У него были веселые, насмешливые глаза. «А когда придет еще этот смешной доктор», – спросила я у медсестры. Оно помолчала, посмотрела в окно словно бы сквозь меня и ответила: «Этот смешной доктор подарил тебе жизнь, девочка». Нужно было хорошее питание, и мама нанялась прислугой в дом какого-то ответственного работника за еду и иногда могла получить сахар, немного сливочного масла и других продуктов, нужных моему ослабленному организму.

Я редко видела маму плачущей. Первый раз, когда я очнулась после долго бессознательного состояния во время болезни брюшным, возвратным тифом. Когда маму пустили проститься со мной. И второй раз после сообщения о гибели брата Эльвиста, хотя это был не плач, а жуткий крик, вой смертельно раненого зверя.

Потом произошли другие потери: во Львове погибла сестра Нина. Умирала она четыре месяца в страшных мучениях.

Время шло, подросли братья и стали работать на подсобных работах, в доме иногда стали появляться дрова и уголь.

Школу из-за болезни я посещала редко, поэтому за 6-й и 7-й класс я сдавала экстерном. Вспоминаю с благодарностью преподавателя математики, молодую жизнерадостную женщину, которая в эти тяжелые, голодные и холодные годы приходила к нам домой, чтобы дать консультации и провести контрольные работы. Восьмой класс я посещала только летом, так как не было теплой одежды, чтобы ходить в школу в зимнее время.

Однажды в Кустанай приехал Московский театр с пьесой Шиллера, и мама решила любыми средствами повести и меня в театр.

Я была так плохо одета, что, увидев в гардеробе мою штопанную перештопанную телогрейку, гардеробщица сказала другой: «Смотри-ка, и такие ходют в театр!».

После 8-го класса, закончив курсы чертежников-вычислителей, я стала работать в геолого-разведывательной экспедиции и одновременно закачивала среднюю вечернюю школу. Вначале я работала в конторе чертежницей, а по окончании школы, чтобы заработать деньги на дальнейшую учебу, я попросила перевести меня на полевые работы. Вечерняя школа, в которой я училась, находилась в центре города, и мне приходилось, возвращаясь домой, поздно ночью идти через кладбище (это было ближе). Никакого транспорта в городе не было, а расстояние до дома было неблизким. Школа была двухэтажной и, кроме нее, в городе было еще одно двухэтажное здание – госбанк. Напротив школы располагался городской сад с танцевальной площадкой. Занятия в школе шли под звуки танго и фокстротов. Директор школы, преподаватель химии, почти всегда был под хмельком, прозвище его было «заяц во хмелю». Химии он не знал, как и мы впоследствии. Но были и интересные учителя из ссыльных, с большим уважением мы относились к «Мар-Вас», Марии Васильевне, учительнице литературы. Это был человек больших знаний и не только в области литературы. У нее были живые, интересные уроки. Мария учила нас думать и рассуждать. Она был репрессирована и сослана за то, что во время войны работала переводчиком у немцев. Класс был интернациональным. Со мной учился мальчик из Армении, сидел за одной партой мальчик из немцев Поволжья, были ребята со всех концов СССР, девочек было немного, и все они были в основном местные.

Однажды маму вызвали в НКВД. Мама собрала в узелок пару смены белья и сухарей, попрощалась с нами. Уходя, попросила старшего брата о том, что если не вернется, то ни в коем случае не отдавать младших в детский дом, а пытаться сохранить семью и жить всем вместе. Но домой она вернулась. Сказала: «Десять лет без права переписки». Сказала, что у нее была беседа со следователем, и только много лет спустя она рассказала старшему брату, что следователь очень тепло отзывался об отце, говорил, что отец замечательный человек, но он ничего для него сделать не может, кроме того, что обещал ему – семью не тронут. И действительно, маму больше не вызывали в НКВД, и старшая сестра уехала учиться в Ташкент.

Неожиданно маму уволили из школы: ее документы об образовании недействительны, так как выданы еще до революции.

В Кустанае единственным учебным заведением был учительский институт, который готовил учителей для неполной средней школы. Мама закончила его экстерном на одни пятерки и вернулась работать в школу.

….Мы встречали ее после каждого экзамена все вместе, а мама, помолодевшая, улыбающаяся, показывала уже издали – пятерка. Это было, пожалуй, последнее светлое воспоминание довоенной поры – как мама улыбается. В школе, конечно, ее травили по-прежнему. Собрали специальный педсовет, где обвинили маму в том, что она носит крест. А на самом деле на ленточке она носила лупу, которая нужна была ей как географу. Это было унизительно, оскорбительно. Ее собрались чуть не обыскивать.

…Я часто бывала у соседки Наер Чари. Ее сын был арестован, но года через два вернулся домой. Однажды я случайно услышала, как он рассказывал маме, что там он видел моего отца. Он лежал на полу камеры, с изуродованными пальцами рук, очевидно, кисти его рук топтали сапогами. Когда я это услышала, я вбежала в дом и на пороге остановилась как вкопанная: у мамы было замерзшее лицо, белое, неподвижное. «Этого не может быть, это был не он», – прошептала она непослушными губами. Что было дальше, я не помню. Каким образом Наер Чар выбрался из этого ада, для меня и сейчас остается загадкой.

Мама и все мы продолжали ждать отца и верили, что он жив. Если бы только мы знали, что на самом деле означали слова «10 лет без права переписки». Только позднее мы узнали, что на жаргоне НКВД слова «без права переписки» означали расстрел.

Я до сих пор не перестаю удивляться, как мать смогла выдержать эти годы, она часто болела, перенесла три инфаркта на ногах, так как такой диагноз был поставлен только после ее смерти. До сих пор помню, как мама упала на пол, потеряв сознание, а мы с братом Эльвистом пытались привести ее в чувство.

У нее было единственное нарядное голубое платье, которое она так ни разу и не надела, собираясь встретить в нем отца.

…В сундуке вместе с нотами сохранился дневник моей старшей сестры Нины. Сейчас я многое забыла, но когда-то знала его содержание почти наизусть. «Сегодня меня исключили из комсомола. Мир перевернулся. Все, даже Н., который просил у меня руки и сердца, кричал: исключить! Это прозвучало, как «расстрелять». Ужасная ночь! Мои родные, никто не спит, но притворяются, что спят. А тут еще Витка притащила с улицы бездомных щенков, и они скулят и стонут, как люди».

…После окончания десятилетки сестра Нина стала преподавать русский язык и литературу при корейском колхозе. В школе ее очень любили, говорили, что она умница и красавица. Она решила устроить для меня новогодний праздник. На всю свою первую зарплату она купила елку, игрушки для нее, напекла сладких лепешек и других вкусностей. В устройстве праздника принимала участие всю семья, а меня в дом не пускали, пока все не было готово. Это было чудо, такое оставляет след на всю жизнь. Я смеялась и плакала, и у мамы подозрительно блестели глаза.

Странно, что у меня так четко отпечатался в памяти адрес нашей первой в ссылке квартиры: Комсомольская, 120». Хозяйка, Евгения Прокофьевна Коваленко, дородная кареокая казачка, была довольно красивой женщиной. Ее муж Захар Захарович – существо жалкое, запойный пьяница. Зимой она отыскивала его где-нибудь на улице, полузамерзшего, засовывала в горячую русскую печь, и мне все время казалось, что он в ней сварится. Но Захар Захарович выползал из печи как новорожденный. И тут-то начиналась экзекуция. Жена хлестала его вожжами изо всех сил, а он плакал и лепетал: «Енюшка, прости, больше никогда не буду». Сын хозяйки Николай работал в НКВД. А дочь Валентина, оставив матери шестилетнюю больную дочку, уехала из города искать счастье. Ее дочь Галочка болела костным туберкулезом, совсем не вставала с постели, и я была ее единственной подругой. Мою маму Евгения Прокофьевна возненавидела с первой же минуты, постоянно искала повод, к чему бы придраться, думаю, что причиной было отношение моего отца к маме. Я ни разу не слышала, чтобы он когда-либо говорил с мамой на повышенных тонах или раздраженным голосом. Что это было? Да что говорить, отец боготворил маму. Она была очень красивой. На нее оглядывались на улице, по словам тети Маруси. Особенно грубые скандалы устраивала хозяйка, когда мы не могли вовремя уплатить за квартиру. Однажды в разгар такой ссоры пришел с работы отец, он жестко запретил ей оскорблять нашу маму. Что там было еще, я не знаю, но услышала и запомнила на всю жизнь угрозу хозяйки, что она найдет на него управу, придет время – и он сгниет в тюрьме.

Через несколько дней приехала машина, люди в серых плащах произвели в комнате обыск и увезли отца.

Когда мы переехали на другую квартиру, я стала навещать Галочку и, чтобы увидеть на ее лице улыбку, старалась найти для нее что-нибудь интересное, и так добралась до елочных украшений, пока не перетаскала их все. Евгения Прокофьевна смотрела на нас, и глаза ее наполнялись слезами. То ли она думала о своей умирающей внучке, то ли сожалела о том зле, которое причинила нашей семье, раскаивалась. …В день смерти Галочки я вернулась домой рано – мама еще не ушла на работу. Машинально выдвинув ящик из-под елочных игрушек, я положила туда последнюю елочную игрушку – желтого утенка, с оторванным крылышком. Мама взглянула на пустой ящик, на желтого утенка и все поняла. От едва сдерживаемого гнева лицо ее стало красным, а голос очень тихим: «Как ты могла! Нина на свою первую зарплату не купила для себя туфли, хотя их у нее не было». (Она носила парусиновые туфли, отбеленные зубным порошком). «На всю первую зарплату она устроила для тебя праздник, как она была этим счастлива, а ты? Как ты могла! Говори, кому ты их отдала?!». – «Гале, – отвечала я, чувствуя свою вину и свое ничтожество, – она сегодня умерла».

Мама замолчала, посмотрела на меня долгим, странным взглядом, ничего не сказала и ушла на работу.

История с игрушками имела свое продолжение. Случайно мне в руки попала брошюрка «Как делать елочные игрушки», и я стала из оставшихся лоскутков, блесток, ваты сочинять свои елочные украшения: невиданные фрукты, снегурочки, клоуны и другие фантастические фигурки. Все это еще раскрашивалось масляными красками, которые подарила мне тетя Нина, свояченица дяди Миши Кишкина. На рынке я распродала их очень быстро: шел второй год войны, и в магазинах никаких елочных украшений не было. И наш новогодний стол, благодаря этому моему заработку выглядел почти роскошным: был купленный на рынке «белый хлеб», печенье из отрубей и рыбьего жира, выписанного мне доктором Карпушиным.

Шли годы. Я как-то рассказала своему маленькому сыну о книгах, которые остались в сундуке и ящиках на первой квартире. Сын очень заинтересовался этими книгами и попросил меня, чтобы я написала брату Игорю и попросила узнать о судьбе этих книг. Ведь это была память об отце. Когда Игорь пришел в дом Коваленко Евгении Прокофьевны, то дом казался нежилым. Соседи сказали, что Евгения Прокофьевна умерла, дочка ее, мать Галочки, закончила жизнь в психиатрическом лечебном доме, сын Николай был застрелен на вечеринке. Игорю посоветовали насчет книг зайти к соседке, бывшей уличкомше. Он застал полуслепую, почти умирающую, старую женщину. Она узнала Игоря, вспомнила всю нашу семью: «Это мы с Евгенией Прокофьевной написали в органы бумагу на твоего отца». То ли это судьба их так наказала, то ли это было случайное совпадение.

Одна из последних наших квартир была в районе «Красного Пахаря», района, известного воровскими притонами, хулиганьем. Со временем я привыкла к людям, перестала их бояться, у меня даже появились там подруги. Как-то я стала что-то рассказывать маме и употребила какое-то жаргонное выражение. Мама страшно переполошилась и стала восклицать: «Как она говорит! Я потеряла дочь!». В следующее воскресенье она посадила меня рядом с собой на пороге землянки, достала толстую красивую книгу и стала мне читать. Это был роман Достоевского «Идиот». Все лето я, как привязанная, сидела с мамой и слушала главы из романа. В результате я возненавидела героев романа, всех этих барышень и самого князя Мышкина.

Только через много лет, в институте, я открыла этот роман впервые и навсегда. Но с лексиконом «Красного Пахаря» было покончено.

Снимали мы жилье на улице Красного Пахаря, у местной жительницы Кати Одинцовой, у которой и была такая поговорка: «раз-раз – кишки в таз». Стоило ее сыну Витьке в чем-нибудь ее ослушаться, сразу же звучало: «Ты смотри у меня, а не то раз-раз – и кишки в таз». Однажды Витька пас корову и потерял ее. Был страшный скандал. Витьку отправили искать корову. Потом Одинцова посмотрела на нас с Эльвистом и сказала: «Что зенки вытаращили, идите тоже искать. Найдете, молоком расплачусь». А мы с Эльвистом только что вытряхнули мешок из-под сухарей, чтобы хоть этими жалкими крошками заглушить голод. Искали корову весь вечер. Стало темнеть. И вдруг мы услышали какое-то жалобное мычание. Оказалось, что корова была стреножена и запуталась веревками за какую-то корягу. Как мы обрадовались, как любили Зорьку, как целовали во все места от рогов до хвоста! А потом, когда прошла первая радость, испугались: где дом? Темная ночь, бесконечное поле, ни тропинки, ни дорожки. Спасла нас Зорька. Она оказалась умнее нас и привела прямо к дому. Награда была королевской – по большой кружке молока и большому куску свежего душистого недавно испеченного хлеба. Вкуснее этого я, кажется, никогда ничего не ела. Игорь был в рейсе, а маме хозяйка оставила тоже большую кружку молока.

Друзья

…Другом нашей семьи был Михаил Николаевич Кишкин, тоже ссыльный, сын члена Временного Правительства, по профессии врач, любитель поэзии. Он рассказывал много интересного, сам писал стихи. Его жена отказалась ехать с ним в ссылку, а поехала ее младшая сестра Нина. Самым популярным произведением была его поэма «Морфинист»: «…Там курят опий и молчат, вдыхая яд, лежат, как трупы, обезображенные группы». Сейчас как-то забылось, но наркомания была обычным явлением в те времена. Рассказывал, как в 20-е годы у них на даче жил писатель Бунин с женой. Дядя Миша не только скрашивал нам жизнь, но и помогал, как мог. Я жила у него во время эпидемии скарлатины. Он доставал нужные лекарства, давал советы. Работал он в морге и занимался изготовлением чучел для разных учреждений. С его помощью и брат Игорь стал искусным таксидермистом. Друзья познаются в беде.

Когда сестру исключили из комсомола и все, кто ее знал, проголосовал «за», даже те, кто до этого клялись ей в любви и преданности, только Сокольников – сын видного деятеля коммунистической партии, – вступился за нее, один против всех.

Бригада школьников работала в колхозе на уборке зерна. Сокольников записал в бригаду брата Игоря, хотя он по возрасту и не подходил. Тот мешок зерна, который мы получили, спас нашей семье жизнь, потому что иначе мы не пережили бы зиму.

…Постепенно мы приспосабливались к жизни ссыльных. Нам дали кусочек земли в восьми километрах от города. Мы там сажали картошку, тыкву и даже рискнули выращивать арбузы. Почти каждый день в шесть утра, пока прохладно, я ходила на огород, полола, окучивала, поливала. А осенью, часто в дождь и слякоть, мы с Игорем на тележке перевозили скудный урожай домой.

После седьмого класса я работа в шести километрах от города, в корейском колхозе, который обеспечивал овощами весь город. Мне интересно было увидеть корейские жилища. Как-то я оказалась за городом и увидела: недалеко от дороги из земли торчит множество труб, из которых поднимается дым. Оказывается, это были трубы землянок, в которых жили корейцы, причем в землянках были обогреваемые полы.

…Когда мы жили в Кустанае, мама писала в Москву Землячке, папиным сослуживцам, чтобы хоть что-то узнать о судьбе отца. Ни от кого ответа мы не получили ни разу. Кто-то боялся, кто-то сидел. Позднее, уже после окончания института, писать в разные инстанции стала я. Один из первых ответов сообщал, что отец умер в лагерях Туркестанского округа от инфаркта и что он был приговорен к десяти годам лагерей без права переписки. Случайно пропав на лекцию Льва Разгона, я задала вопрос: где находятся лагеря Туркестанского округа и что означают слова «без права переписки». Разгон ответил, что о таких лагерях он не слыхал, а «без права переписки» означает «расстрелян». Еще сообщалось, что отец реабилитирован за отсутствием состава преступления. Я очень хотела узнать, где он похоронен и писала в органы в Москву и в Кустанай. 15 октября 1989 года, в день рождения моей дочери, раздался звонок. Мы думали, что это очередное поздравление с днем рождения. Но это было заказное письмо из кустанайского КГБ, в котором было сказано, что отец был расстрелян 15 октября 1938 года, что он реабилитирован, а о месте захоронения они не знают.

Улица Красного Пахаря

Два района в Кустанае пользовались особенно дурной славой – Наримановка и Краснопахарский. В Наримановке работала в вечерней школе моя мама, а на улице Красного Пахаря мы сняли очередное жилье. На углу, через дорогу от нашей хаты, жили два брата, отбывавшие тюремное заключение за убийство, но я их не боялась; в них не было агрессии, они казались вполне добродушными. Кого я боялась, так это их старуху мать. Она была криклива, неопрятна, похожа на Бабу-Ягу.

Прямо напротив нашей землянки было что-то, напоминающее «малину». В день нашего переезда милиция увозила хозяйку дома. Оставалась ее 17-18-летняя дочь, но хата не пустовала – постоянно то приходили, то уходили какие-то люди, приносили и уносили коробки, чемоданы, ящики, а вечером собиралась молодежь и пела надрывно и притягательно блатные песни. У молодой хозяйки был голос – и какой голос!

Предоставленная весь день самой себе, я проводила время в этой компании. Однажды какой-то парень спросил меня: «Ты откуда свалилась?». – «С Дальнего Востока». – «А зачем?». «Потому что враг народа», – ответила я, повторяя слова очередной хозяйки квартиры. Он долго хохотал, а потом несколько раз говорил: Эй, враг народа, не вертись под ногами».

Удивительно, что двери у нас были распахнуты настежь, и на самом видном месте лежало роскошное верблюжье одеяло, которое папа привез из Шанхая. А вечером я боялась заходить в темную хату, и кто-нибудь из парней со спичками в руках светил под печкой, под кроватью и только тогда я закрывалась на задвижку. Однажды при мне молодой паренек выругался матом. «Еще раз услышу, пасть порву», – оборвал его приятель хозяйки. Никогда не видела этих ребят пьяными, не было ни одного случая драки за эти года. Может быть, они, конечно, и пили ночью, до утра слышались песни и шум большой компании.

Ожидание возвращения отца

Все мы ждали отца. Каждый по-своему. Отца увели в яркий осенний день, а я ждала его почему-то зимой. Зимы в Кустанае кажутся бесконечными, а морозные ночи такая тишина и таинственность! Но в эти ночи большинство жителей не спали, одни воровали дрова, другие эти дрова караулили. Братья могли заколотить бревна скобами, гвоздями, но вместе со всем железом драгоценное топливо исчезало. Окна землянки находились на уровне пешеходной дорожки, и в 50-градусные морозы скрип снега был такой звонкий, вкусный. Но не воры меня волновали. Просыпаясь, я чувствовала, как внутри меня все замирало, и я напряженно вслушивалась, боясь пропустить негромкий стук в дверь. Прошло так много лет! Мне 76 лет, я живу на 9-м этаже в трехкомнатной квартире, но по-прежнему просыпаюсь ночью от скрипа снега под окнами и замираю, чтобы не пропустить негромкий стук в дверь.

Братья

После того, как у нас попытались украсть ружье, мне приписывали способность чувствовать состояние другого человека, принимать мысли на расстоянии. Все это вышучивалось, не принималось всерьез, но я действительно чувствую, когда с близкими людьми случается беда. Брат Игорь не был взят в армию из-за врожденного порока сердца. Его взяли на службу в военную автоколонну. Когда он уезжал в рейс, я знала, чем закончится его поездка: добром или бедою. Старший брат Женя находился в трудовом лагере, о котором рассказывали ужасные вещи. Рассказывали, что он упал в яму, которую копал, потеряв сознание от слабости. В каждую лунную ночь я выходила из нашей развалюхи, искала падающую звезду и говорила: «Женя будет жить». Так было до его возвращения из лагеря. Я не суеверна, но знаю, что если бы я хоть один раз пропустила эту молитву, то он бы не вернулся.

Мой самый младший брат Эльвист Хекдо, мы в семье его звали Элик, когда ему не было еще и шестнадцати, а также наш Евгений, завалили военкомат письмами с просьбой отправить их на фронт, надеясь свой жизнью доказать невиновность отца. У нас с Эликом была небольшая разница в возрасте, и мы очень дружили. Помню, был страшный конфликт с соседским парнем, который грязно оскорбил маму. Брат бросился на соседа, в два раза сильнее и старше его, и так избил парня, что было разбирательство в школе. Учитель физкультуры заступился за Элика и сказал удивительные слова, что в этом мальчике есть редкое сочетание чувства собственного достоинства и сердечной доброты. В армию его взяли осенью 1944 года, а 24 января я увидела сон: кто-то постучался в сени, я вышла, и незнакомый человек передал мне черный конверт, а в нем – фотография Эльвиста, та самая, на которой я написала посвященные ему стихи. Я проснулась оттого, что мама разбудила меня, пытаясь утихомирить мои рыдания. Я считала, что если приснится смерть, то брат останется живым. Маме я ничего не сказала, но проплакала до утра. А в апреле постучали в дверь, и передали мне конверт с вызовом в военкомат. В военкомате мне вручили похоронную, где сообщалось, что Эльвист убит 20 января. В 1987 году я посетила могилу брата в Польше, под Найденбургом. В книге польского Красного Креста было записано, что он умер 24 января, а не 20-го. Работники Красного Креста объяснили мне, что он умер от тяжелых ран. Я знаю, что он думал обо мне, говорил со мной, иначе я не увидела бы этот сон.

Помню, как он кормил нас арбузами, зарабатывая исполнением песен по заказу: наши соседи Решетниковы очень любили слушать его песни и платили ему за это арбузами. У него был богатый репертуар, а пел он, сидя на заборе, и далеко был слышан сильный чистый голос. У Эльвиста было второе имя Хекдо. Что оно означает? И что означают слова «проявил героизм» в свидетельстве о смерти? В своих далеких рейсах Игорь встречал ребят, которые служили с братом. О героизме Эльвиста ходили легенды, но это никак не было отмечено документально, так как он был сыном врага народа.

Геолого-разведывательная экспедиция

Для себя я твердо решила, ещё где-то в 14-15 лет, что я уеду из этого города-ссылки и смогу попозже увезти своих близких. Когда я закончила школу и сообщила маме, что собираюсь в Казанский университет, мама пришла в ужас. «У тебя нет денег на дорогу, я тебе ничего не смогу дать, а главное, я не отпущу тебя, я всех потеряла, и ты хочешь уехать от меня». Удивляюсь своей жестокости, потому что я знала, что заработаю деньги, но поеду учиться. Вот тогда я и написала заявление начальнику экспедиции с просьбой отправить меня работать в поле. Уезжали мы неожиданно, и я не успела предупредить маму, машина ждала меня, пока я попросила подругу побыть с ней. Маме стало плохо, я оставила её в слезах.

На студебеккере в кузове нас поместилось человек 15, на первом привале устроили обед, я всех угощала, так как взяла с собой бутерброды и чай, ребята с удовольствием угощались и почему-то приговаривали с усмешкой: «Сначала твои, а потом каждый свои». На вечернем привале они ели свои продукты и опять говорили мне: «Сейчас ест каждый свои». Так я осталась голодной. Наступила темнота, все стали разбирать свои спальные мешки, а я была новичком, и для меня спального мешка никто не захватил. Я ушла в степь, легла на землю и обрыдала этот клочок степной земли. Казалось, впервые в жизни я почувствовала своё одиночество и неприкаянность. Чувство вины и боль сжали моё сердце, и степь отозвалась, словно всё поняла. Слёзы отчистили меня – я почувствовала себя повзрослевшей. А главное степь приоткрыла для меня свою тайну и подарила мне невиданной красоты рассвет.

По-моему, никто не заметил, что я не ночевала вместе со всеми. Утром, правда, прораб спросил, указав на меня «А это что ещё за детский сад?!» Он ехал в кабине и не обратил внимания на новенькую.

Мы приехали на место в Шагаршинские степи. Начальник партии утверждал, что здесь не ступала нога человека, и за 600 км нет никаких признаков жилья. Всё было очень интересно и ново: бескрайние степи, волнующийся ковыль, озеро, стаи лебедей, которых мы спугнули, невиданные ранее зверьки выскакивали из-под ног. Первое, чем мы занялись, – рытьё колодца, постройку уборной, выбор места для очага, ставили палатки. Я поселилась с девушкой-магнитчицей. Палатку мы поставили на зарослях высокой ромашки.

Переезжая с места на место, самые ценные вещи увозили первыми: полевые журналы, приборы. В тот раз мы с Галей остались вдвоем в уже почти разобранных палатках. За нами обещали приехать буквально через час-два, но наступил вечер, а машин не было слышно. Какая-то тревога закралась в сердце и, когда Галя ушла спать, я вышла из палатки и стала вглядываться в темноту. Два огонька показались вдали. «Вставай, машина пришла!», – крикнула я Гале. Она выскочила из палатки и увидела, что огоньки стоят неподвижно. «Сломалась, наверное», – сказала Галя. «Или заблудилась», – добавила я. Галя снова ушла спать, а я стала рвать сухой ковыль, чтобы сделать из него факелы и этим дать знать шофёру, где мы. Пока я размахивала огненным факелом, огоньки исчезли совсем. Прошло ещё некоторое время, огоньки снова появились и уже ближе. Потом появилось ещё два огонька и ещё. Я усилила работу с факелами; обдирая до крови руки сухим ковылём, я размахивала навстречу машинам-огонькам, но они исчезали, как сквозь землю проваливались. Странно, что, подъехав так близко к лагерю, они не увидели меня и моих сигналов. К утру я выбилась из сил и задремала прямо в поле, когда услышала шум машины. Шофер Петро весело расспрашивал: «Ну, как вы, волки вас не съели?» – «Какие волки?!» – «Да я тут встретил парочку по пути». Я рассказала про огоньки. Петро был встревожен: «У нас в дороге случилась серьёзная поломка, вот только к утру разобрались, а ведь если бы не твои огненные сигналы, мне бы пришлось забирать ваши косточки».

Когда мне исполнилось 8 лет, к нам пришёл друг семьи Михаил Николаевич Кишкин и принёс королевское поздравление: на белом картоне восьмёрка была выложена из колбасы, а надпись сделана конфетами. Для нас это было настолько неожиданно, как волшебство. Дядя Миша получил это богатство от своих родных из Москвы. К этому прилагалось стихотворение:

Вита Павловна Намм

Не шалите по утрам

Ночью, днём, по вечерам,

Ни в четверг, ни в понедельник,

Ни в другие дни недели,

Не шалите никогда,

Будьте скромною всегда.

Но я очень удивлялась тому, что мне предлагается не шалить: я очень тихая и покладистая девочка. Прошло 10 лет, и работа в геологоразведочной экспедиции оставила в памяти довольно нелепые выходки. Однажды поставив палатки, я с подругой отправилась обследовать окрестности. Мы вышли к огромному озеру, заросшему камышом. Плотной стеной, словно ширмой, одно озеро отделялось от другого и вдруг на берегу, мы увидели лодку. Как захотелось прокатиться по озеру! Используя вместо весла какую-то палку – ничего лучше не нашлось – мы отправились в путешествие. Переходя из одного озера в другое, мы вдруг заметили, что темнеет, и решили плыть по лунной дорожке, чтоб не сбиться с пути. Внезапно луна спряталась за тучи, и стало темно. Было очень страшно: гнилые коряги казались мертвецами, зловеще, как в болоте, булькала вода. Оказывается, лодка дала течь. Я пыталась шутить, боялась, что Галя ударится в панику, но сама была очень напугана! Попробовали шестом дно – шест дна не доставал. Стали тапочками вычерпывать воду из лодки и грести в неизвестном направлении. Где лагерь, я не понимала. И когда мы обессилили, а лодка была на одну четверть заполнена водой, мы решили плыть, куда захочет плыть лодка, и скоро почувствовали берег. Ноги отнялись от страха, мы еле выползли из лодки на берег. Странное явление заставило нас вглядеться в темноту: огоньки, огоньки, огоньки хаотично движутся по противоположному берегу озера. Оказывается, и топографы, и магнитчики с зажженными факелами искали нас всю ночь. Ну и досталось нам тогда от прораба и от всех других товарищей!

В первые месяцы работы в экспедиции пришлось нелегко: трудности возникли не только из-за того, что у меня не было подходящей экипировки для длительных переходов и в зной и в стужу. Главное, меня не хотели в коллективе принимать за свою, я была из другого мира. Я постоянно ловила на себе косые, а иногда и недоброжелательные взгляды. Однажды начальство договорилось в одном из посёлков о бане. На улице дождь, грязь. У парней из карманов торчали полотенца, у девушек маленькие узелочки с бельишком и полотенцем за пазухой. А у меня в руках аккуратный пакетик с чистым бельем, к которому я очень бережно относилась. «А это что за такая фифа?» – вдруг спросил один из парней и, подойдя ко мне, дёрнул пакет из моих рук. Пакет разорвался, и моё чистое бельё рухнуло в грязную лужу под гогот окружающих. Смеялись не только парни, но и девушки. Я настолько опешила и растерялась, что не знала, что ответить, только таращила на парня глаза. Потом отбросила ногой ставшее грязной тряпкой бельё, перешагнула через него и пошла с девицами в баню. Одна из них бросила мне своё полотенце.

Но вскоре положение изменилось. Наша повариха обварилась, началась гангрена, и её самолётом отправили в Кустанай. И тут оказалось, что более двух десятков крупных мальчиков- топографов и полдюжины взрослых женщин остались без горячей еды. Как ни уговаривал начальник партии девиц, чтобы кто-нибудь заменил вышедшую из строя повариху, пока не пришлют новую, никто не согласился. Дело в том, что повариха сидела на окладе, довольно мизерном, а те, кто ходил в «поле», заколачивали неплохие деньги, зарплата шла с выработки и все, как правило, делали двойную норму. Тогда прораб сказал: «Вот этот «детский сад» будет нас кормить?» – «Да она же в котле утонет!» – «Ничего, выкарабкается!» Дело в том, что я в отряде была самая молодая и «мелкая» и на фоне этих крупных 20-ти – 30-летних людей выглядела пигалицей, детским садом. Особенно всех смущали мои волосы и длинная, в руку толщиной, коса. Меня не нужно было уговаривать, я не могла отказаться кормить голодных людей. Вечером прораб повёл меня в нашу продуктовую палатку с запасами муки, крупы, масла и других продуктов. «Вот твоё хозяйство! С утра начинай».

Я встала чуть свет, чтобы успеть приготовить им что-нибудь на завтрак, к общему подъёму в 6 часов у меня были готовы лепёшки. Пока я готовила лепёшки, мужики оттащили котёл к озеру, отчистили его и отдраили песком, потом притащили в вёдрах воду для чая. С обедом было сложнее. Нужно было приготовить горячее: суп и кашу. Я едва держалась на ногах от усталости. Отношение с коллективом быстро налаживались, они шутили, что к ним, оказывается, пришла не «фифа», а хоть и хрупкая, но работящая девушка. Уже не надо было никого просить о помощи, каждый был готов сделать всё, что было необходимо, хотя прозвище «детский сад» надолго ещё за мной оставалось.

Однажды один парень, зайдя в мою палатку, увидел книги. «Зачем ты таскаешь эти кирпичи?» Я объяснила, что готовлюсь к поступлению в университет, да и на работу в экспедицию определилась, чтобы заработать денег на учёбу. «А у тебя только учебники?» – «Нет, есть и художественная литература». «Слушай, ты бы почитала нам как-нибудь, а то мы здесь совсем озвереем!» Так начались наши коллективные читки в непогоду, когда нельзя было работать в поле. Особым успехом у ребят пользовался Гоголь «Вечера на хуторе близ Диканьки». А потом подошёл к нам топограф Матюха и предложил научить украинским песням. Так, кроме чтения, у нас образовался самодеятельный хор, который всем пришёлся по душе.

С парнями наладились очень хорошие отношения. А с женщинами так не получилось. Они жили со своими временными мужьями в отдельных палатках и даже еду себе готовили сами.

Когда, в конце концов, прилетела новая повариха, «наши чтения и пения» не прекратились, так как всем это было интересно и необходимо. Поводом для общения было ещё одно обстоятельство. В нашем отряде не было ни врача, ни медсестры. Но была большая медицинская аптечка, в которой никто не разбирался. А у меня были кое-какие медицинские познания, так как семья была большая, время от времени кто-то болел, и, кроме того, нас часто навещал наш друг, ссыльный доктор Карпушин, от которого я тоже кое-чему научилась. «Главное, – говорил доктор, – не навреди». Через какое-то время моё прозвище «детский сад» переменилось на более уважительное «мама-доктор». А моё время по подготовке к экзаменам считалось почти священным: стояла тишина, и меня никто не беспокоил. А ведь вокруг меня были люди, прошедшие через заключение за хулиганство, дебоши и воровство. Если бы жизнь не столкнула меня с этими людьми, то я, наверное, в дальнейшем не смогла бы работать в вечерней школе с трудными подростками. Ребята из экспедиции научили видеть за внешней грубостью и лихачеством незащищённость, ранимость души и просто доброту.

Часто в бездорожье мы оставались без продуктов. Тогда на стареньком грузовике вместе с прорабом ехали в поисках казахского аула или какого-нибудь аула или колхоза. Наконец, мы нашли магазин, но в нём, кроме скобяного товара и водки, ничего не было. В этой группе нашей я была проверяющей вора-завхоза и зашла в магазин вместе со всеми. Какой-то молодой казах подошёл ко мне и спросил, кто я по национальности. Я ответила, что кореянка, и тогда он громко стал говорить о том, что самый огромный грех, это предать свою кровь, свою нацию, свою веру. Подошли ещё трое молодых казахов и как-то оттеснили меня от наших ребят. Шофёр и прораб, заметив всё это, подошли к ним, спросили, в чём дело, и тут начался какой-то дикий разговор. Я сначала своим ушам не поверила.

Мы ничего не продадим, но если вы оставите нам вот эту казашку, предавшую своих предков, то получите 18 бутылок водки, два мешка муки и барана.

Парни кричали что-то по-казахски, размахивали руками. По-русски говорил только один казах, отслуживший, по его словам, в армии. Чувствовалось, что они не шутят. «Быстро в кабину», – шепнул мне шофёр, а сам пытался уговорить разбушевавшихся казахов, потом вместе с прорабом бросился к машине. Парни рвали двери кабины, швыряли в машину камнями, но мы довольно благополучно от них ускользнули. Так ещё на неделю мы остались без продуктов, а ребята шутили: «Что бы тебе стоило остаться там на денёк, а утром бы мы за тобой приехали».

В следующий аул мы добрались через неделю. На встречу нашей машине бросились казахские детишки с больными глазами, одетые в одни рубашонки, без штанов, и они, наверное, впервые увидели машину. Прораб и завхоз ушли на переговоры, а я осталась в кузове. Вокруг машины ходили лошади, красивые, ухоженные, и я, перекинув ноги через борт, прыгнула на круп рыжей лошадки. Маленький мальчишка со всей силы хлестнул лошадь, и она взвилась на дыбы, потом попыталась меня сбросить, а я вцепилась в её гриву мёртвой хваткой. Мальчишка стеганул её во второй раз, и лошадь помчалась в степь. Сколько она меня носила, не помню, наверное, пока не устала. Помню только, что неделю не могла сесть, а гриву приходилось освобождать из судорожно сжатых пальцев.

Климат в Северном Казахстане резко континентальный, зима коварная и жестокая. Мой брат работал в школе, в 40 км от города, и зимой на выходные приезжал домой на лыжах, не раз был обморожен, однажды едва не погиб. Я ходила навещать его в больницу и была поражена тем, как много людей пострадало от мороза. Палаты были переполнены, обмороженные лежали в коридоре, да я и сама в метель с трудом находила дорогу к дому, была в таких переделках, когда только чудо спасало от беды.

Летом очень жарко, зной, раскалённый воздух не продохнуть в лёгкие, очень неприятные песчаные бури, пытаешься закрыть от песка прежде всего лицо, иначе уши, глаза, нос будут забиты пылью и песком. Только верблюды чувствуют себя прекрасно и гордо вышагивают по широким улицам Кустаная. Я видела, как ребята дразнили верблюдов на базарной площади. Верблюд не обращал никакого внимания, столько в нём было гордости и даже не презрения, а равнодушия к тем, кто пытался его обидеть. Потом он чуть повернул морду и плюнул в лицо обидчику, безошибочно попав прямо в цель, залепив слюной всё лицо мальчишки, затем равнодушно отвернулся и продолжал жевать жвачку дальше. Сколько чувства собственного достоинства!

Весной мне запомнился ледоход на реке Тобол, огромные льдины несут на себе то несчастных животных, а то и попавшего в беду человека. Грандиозное, волнующее зрелище.

Довелось мне увидеть настоящий степной пожар. Зловещая красная полоса ширилась перед нами на горизонте. Самое главное, надо было как-то обезопасить почку с бензином. Стали рыть яму и защитную полосу. Огонь приближался медленно, но верно; установили дежурство. Ночь тянулась бесконечно. Наш план был такой: прорваться в степь, которая уже выгорела и, главное, вывезти бензин. Все были наготове, но к утру усталость взяла своё, и ребята заснули. Подул ветер, и мы почувствовали приближение огня. Я в панике стала будить прораба и шофёра. Дым ел глаза. «Не могла раньше разбудить!» – закричал на меня прораб. Шофёр стал заводить машину, чтоб успеть проскочить сквозь огненную полосу. Трудно передать, что мы все пережили, и тут, о, чудо! – пошел дождь.

Потом однажды мне довелось побывать и в богатом казахском колхозе. Глинобитные домики, в закромах отборная пшеница. Но самое замечательное – встреча с председателем колхоза. Его юрта уже внешне отличалось от соседних юрт своей величиной и богатым убранством: новой расшитой серебром кошмой укрыта вся юрта. А когда мы вошли в юрту, мне показалось, что я попала в восточную сказку: всюду яркие ковры, ими увешаны стены и покрыты лежанки, на возвышении сидел очень толстый казах в тюбетейке, расшитой золотыми и серебряными нитями. Справа от него склонились два писаря, изогнувшиеся в подобострастном поклоне. Несколько в стороне сидел переводчик. Мы легко договорились о покупке продуктов для экспедиции и довольно быстро оформили все бумаги. Интеллигенцию в ауле представлял портной, в его избе собирался весь «цвет» аула. Он хорошо говорил по-русски, и мы тоже вечером были приглашены к нему в гости.

Жизнь в ауле была настолько однообразной, что даже наше появление было для жителей большим событием. Нас встретили приветливо, уважительно, оказывали всяческие знаки внимания. Гостей в доме портного было довольно много: все сидели на полу вокруг длинной скатерти. Хозяйка дома подавала каждому пиалу с душистым чаем, солоноватым на вкус. Не поднимаясь с места, она ловко, как жонглер, бросала каждому гостю лепешку, потом встала, обошла всех гостей и каждому около чайного прибора насыпала горсточку какой-то жареной крупы. Гости оживлёно, через портного, рассказывали о своей жизни, об урожае и других сельских делах. Председатель колхоза считался, очевидно, более важной шишкой, поэтому у портного не появился.

Зимой, передвигаясь по степи, мы искали деревню, где нам можно было бы остановиться, получить ночлег и еду. Однажды за поворотом нам открылась деревня. Она не была похожа на деревни, которые нам приходилось ранее встречать: домики аккуратно побелены, ставни и окна выкрашены в светлые, весёлые тона, каждое крылечко очищено от снега и подметено. Внутри домиков тоже был порядок и чистота. Это было селение немцев. К сожалению, я не удосужилась узнать, как они оказались в казахстанской степи. Это село Соколовка явилось приятной неожиданностью, мы его воспринимали как оазис в пустыне, особенно после посещения бедных казахских селений.

Как-то, возвращаясь в лагерь после очередной поездки по аулам в поисках продуктов, мы увидели в степи человеческую фигурку. Похоже, что какой-то человек пытался догнать нас: падал, поднимался и снова бежал, размахивая руками. Шофёр Петро развернул машину и поехал на встречу. Это была девушка лет 25, с зарёванным, испуганным лицом. «Умоляю, отвезите меня в город или в какой-нибудь районный центр. У меня больше нет сил здесь работать!» Оказалось, что после окончания фельдшерских курсов ей дали направление в один из аулов. Здесь она столкнулась с такой антисанитарией, с таким количеством болезней, что ужаснулась. Сифилис, трахома, желудочные заболевания и целый букет других болячек. На первых порах она с жаром взялась лечить людей, налаживать их быт. Но вскоре натолкнулась на непонимание и даже враждебность.

За два года, которые я провела в поле, была масса приключений, так как работала в голой степи и в жару, и в стужу, в неподходящей одежде и почти без продуктов. По бездорожью в день приходилось проходить 25-30 километров. Было мне 18 лет. За время экспедиции я заработала огромную по тем временам сумму – 7 тысяч рублей, которых должно было хватить для поступления в университет.

Это была хорошая, но жестокая школа жизни. Как я выстояла, выжила? Любовью, дарованной от отца и семьи.

Все это время мы верили, ждали и надеялись на возвращение отца домой.

Казань, Курск

В 1951 году я поехала поступать в Казанский университет. Сейчас это покажется странным, но я выбрала его потому, что там учился Ленин. Моя поездка для подачи заявления в институт не обошлась без приключения. В те времена передвижение по стране было трудным делом: поездов мало, а пассажиров тьма-тьмущая. Ехало нас трое – я и ещё две девушки моего же возраста. Поскольку пробиться в вагон было делом нелёгким, попутчицы предложили мне остаться у вагона с вещами, а они, как более бойкие, нахрапом пробьются в вагон, а я им тогда передам портфели с документами и вещи, и потом они меня втащат в вагон. Так мы и сделали. Но тут объявили, что поезд отправляется на 15 минут раньше, и началось столпотворение. Мешочники, местные крестьяне разом кинулись к дверям вагона. Началась свалка. Я успела передать попутчицам их чемоданы, а когда очередь дошла до моего чемодана, поезд тронулся. Кто-то из вагона принял мой чемодан на подножку, а я с тремя портфелями в потных руках попыталась схватиться за поручни. Но руки соскользнули, и меня потащило под начавший движение поезд, в какой-то момент я почувствовала холод стали надвигающегося на меня колеса. Но тут стоявшая рядом проводница схватила меня за косы и буквально вырвала мою голову из-под колеса. Кто-то из пассажиров сорвал стоп-кран. Поезд остановился. Подбежавший ко мне милиционер схватил меня за руки и стал требовать с меня штраф за ненужную экстренную остановку поезда. Когда я увидела, что поезд снова тронулся, я изо всех сил рванулась из рук милиционера.

На нервном подъеме у меня хватило сил добежать до последнего вагона и стоявшие в тамбуре, сразу протрезвевшие два мужика, протянули мне руки и втащили на тормозную площадку. Может быть, мне придало силы их участие, когда я бежала – мне протягивали руки, и кричали: «Давай, давай!». Дорога до Казани оказалась долгой и трудной. Была еще одна пересадка в Свердловске. Ночевали на вокзале, не успели вовремя закомпостировать билеты, и пришлось нам ехать в общем вагоне. А чтобы хоть немного поспать, забирались на третью полку по очереди.

В Казани нас удивили узкие горбатые улочки, шумные толпы белокурых и голубоглазых татар, которые раньше представлялись мне кареглазыми и темноволосыми. Университет поразил меня какой-то торжественностью, значительностью, в нем, казалось, веял дух тех великих людей, которые там учились.

В 1951 году на филфак в Казанский университет был очень большой конкурс: 12 человек на место. Был отдельный конкурс даже среди медалистов. Все основные предметы я сдала на «пятерки», а на экзамене по немецкому получила «тройку»: стала переводить географические названия и запуталась. По конкурсу на филфак я не прошла, и мне предложили перейти на факультет логики и психологии, там был недобор. Я была в отчаянии. Только литература или ничего! Ведь о литфаке я мечтала с 14 лет. Деньги заканчивались, и надо было что-то быстро решать. Тут я получила телеграмму от тетки из города Курска: «Приезжай в Курск. Переведешься на литфак педагогического института». И начались мытарства с переводом, обивание порогов в Москве, так как только Москва решала такие дела. И везде я натыкалась на глухую стену равнодушия и непонимания. Пришлось ехать в Курск не солоно хлебавши. И тут произошло самое смешное. Соседка старушка увидела мое отчаяние и спросила, что случилось. Я рассказала. «Что же ты ко мне раньше не обратилась?» – и она тут же достала листок бумаги и написала: «Федя, посылаю к тебе девочку, помоги ей оформиться на филфак». И эта старушка оказалась сильнее Москвы, министерства высшего образования, и в считанные дни я стала студенткой филфака педагогического института города Курска.

После Казанского университета Курский пединститут выглядел убого, особенно удручали студенты. Это была сельская молодежь, городских почти не было. Но были очень неплохие преподаватели, которых я с благодарностью вспоминаю по сегодняшний день. Западную литературу приезжала читать из Москвы Софья Востокова. Блестящие лекции читал нам пушкинист Тойнбин, а русский язык – профессор с мировым именем Зарецкий. Я быстро погрузилась в студенческую жизнь, писала статьи в студенческой газете, занималась гимнастикой, и мне казалось, что все страхи, связанные с арестом отца, ссылки, остались в прошлом. Наступила иная жизнь.

Мария Намм (Ринчино) и Вита Намм, г. Курск, 1950-е годы

Я шла по коридору института мимо актового зала и увидела у дверей дежурных, которые никого не пускали. Что-то знакомое было в их лицах – страх, растерянность. У меня сжалось сердце. В зале обсуждалась работа студентки старшего курса «Письма из деревни», где она описала жизнь в курской деревне, умирающих с голоду колхозников, женщин, которые пахали на себе. «Только человек, который не уважает и не любит свой народ, враждебен ему, может так написать о наших недостатках», – и опять я услышала знакомые мне слова «враг народа». Знакомый страх шевельнулся во мне. Ее исключили из комсомола и из института, и больше я ее не видела.

В Курске я попала в кружок юношей и девушек, который был организован моей тетей и назывался «Детишник». Членом этого кружка был мой будущий муж, который после окончания военного училища был направлен в город Таллинн, где я и прожила всю свою жизнь.


Намм (Хлопонина) Вита Павловна

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментариев 8

  • Пострадавшая от репрессий:

    Полностью поддерживаю выступление Дегай Светланы Николаевны по поводу трагической депортации. Народ пережил страшные физические и моральные страдания , многие поплатились жизнью.такое забывать преступно.

  • Нелля:

    Мы также присоединяемся к вашим комментариям и конечно поддерживаем Светлану Николаевну за её оптимистическое выступление по поводу страшной депортации корейцев , незаслуженно выселенных и испытавших все тяготы не человеческой жизни , Это Никогда и Никем не будет и Должно Забыто , нами и нашими внуками . ВЕЧНАЯ , СЛАВА и Добрая Память о них .

  • Нелля:

    Прочла статью о Намм Ман Чхуне , пишет внук Максим Хлопонин и про нашего легендарного деда Тё Хуна , которые были Тройкой революционного движения . ТЁ ХУН родился в 1897г.в Кореи в г.Тендю в провинции Челаф в крестьянской семье , образование среднее .С 1915-1918г.г. был членом “” Чванбокиан ” /Союз освобождение/ в Корее и Канф в Китае .В 1917г.Тё Хун перебрался в Россию , работал черно рабочим во Владивостоке , Ачинске и Екатеринбурге. С конца 1919года и до конца 1920г. он был в Иркутске в интернациональной дивизии .В1920 г.Тё Хун принят в член РКП . В 1920г Дальневосточный Секретариат Коминтерна командировал Тё Хуна на подпольную работу в Китай – Шанхай .В Шанхае он работал под общим руководством Войтинского и Ким Ман Гема. В начале 1921г.Тё Хун из Шанхая был переброшен на подпольную работу в Корею

  • Нелля:

    Вскоре на страницах Сеульскрй газеты ” Донха Ирбо ” была опубликована статья о Тё Хуне с его фотографией , якобы он посланец из Коминтерна организовать Коммунистическую партию и что он арестован и заточен в тюрьму. На самом деле , когда Тё Хуну грозила опасность ареста , товарищи по подполью вовремя спрятали его в керосиновый склад в Андохене, а когда пришёл Советский пароход удалось Тё Хуна посадить в трюм парохода и он благополучно вернулся в Шанхай .Обо всем этом эпизоде рассказала жена Тё Хуна , Ким Те Хе , член КПСС с1921г.персональная пенсионерка Союзного значения , бывшая подпольщица в Шанхае .23июня 1921г.Тё Хун прибыл в Ленинград делегатом на 3ий. Конгресс Коминтерна / делегатский мандат за номерои 298 хранится в архиве Института Марксизма – Ленинизма при ЦК КПСС / .

  • Нелля:

    Когда он проходил Манчжурскую границу его задержали пограничники , повели к парикмахеру и на половину остригли волосы чтобы он не осмелился бежать .Пользуясь тем , что ему разрешили сходить в туалет , он сбежал .В июле 1921года Тё Хун участвовал на 2ом Конгрессе Коммунистического Интернационала Молодёжи / КИМ / с совещательным голосом / мандат номер 20 / После Конгресса Тё Хун командирован в Корею на подпольную работу .Во 2ой.половине 1922г.вернулся из Кореи и принимал участие на 3тьем. Конгрессе КИМ , как делегат от комсомола Кореи / мандат номер 49/.

  • Нелля:

    После Конгресса Тё Хуна командировали на Дальний Восток и во Владивостоке он работал представителем КИМ .В 1923 году .он снова на подпольной работе в Корее и вернулся в конце 1924года. В марте 1925года участвовал на 4ом.расширенном Пленуме ИККИ, как гость / гост.билет .номер 23/.В апреле 1925г.участвовал на 5ом.расширенном Пленуме ИККИ молодёжи с решаюшим голосом / делег.билет номер 20/ .На этом Пленуме ТёХун избран членом Исполкома КИМ и работал в аппарате КИМ до 1928 года.

  • Светлана Н.:

    Спасибо за комментарий по существу опубликованного текста. Намм Манчхун и Те Хун – две выдающиеся личности корейского патриотического движения первой трети прошлого века, и любое воспоминание о них из уст потомков бесценно. Спасибо Нелля.
    Светлана Н.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »