Сергей Ян. Мечтая о Мачу-Пикчу

Пусан. «Камчон мунхва маыл»

На рассвете 25 июня 1950 года армия КНДР пересекла 38-ю параллель и вторглась на территорию Республики Кореи. Через трое суток войска северян заняли Сеул, а через полтора месяца, к середине августа, было захвачено около 90% территории Южной Кореи. Подготовка к вторжению, со слов Ю Сонхоль – начальника Генштаба армии КНДР, началась осенью 1948 года. Окончательное решение было принято весной 1950 года после встречи Ким Ир Сена с И. Сталиным. Правительства и СМИ СССР, Китая и стран Восточной Европы единодушно осудили действия «Южно-корейской марионеточной клики Ли Сынмана», развязавшей братоубийственную войну. Наступление было остановлено на «Пусанском периметре» – линии фронта протяженностью около 120 километров в бассейне реки Накдонган на самом юге Корейского полуострова.

Особая жестокость, проявленная в отношении мирного населения, которое, по убеждению идеологов строительства социализма, должно было восстать против американских захватчиков, привела к гибели почти миллиона гражданских лиц. Впоследствии, когда армия Республики Кореи при поддержке войск ООН, возглавляемых США, перешла в контрнаступление и заняла практически всю территорию Северной Кореи, отношение к мирному населению также нельзя было назвать гуманным. «Военные потери двух Корей за 1950-1953 годы – 915004 человека, гражданские – до трех миллионов человек, всего почти четыре миллиона погибших» (Grand Reg G. The Korean War, Encyclopaedia Britannica, Inc., 2012). Убито около двенадцати процентов населения, почти каждый восьмой. Сверхдержавы были готовы воевать до «последнего» корейца.

Опасаясь репрессий, а впоследствии и голода, люди бежали в США, Японию и другие страны, где в настоящее время проживает многочисленная корейская диаспора. В СССР беженцев этой войны практически не было. Многие нашли приют в окрестных сёлах и в самом Пусане, который находился менее чем в ста километрах от линии фронта. Сотни тысяч невольных переселенцев по разным причинам, в том числе по политическим и экономическим, не имеют возможности вернуться на свою родину. Численность корейцев, проживающих за пределами своей родины, превышает семь миллионов человек.

С тех пор, уже более шестидесяти лет, народ некогда единой страны используют идеологи всех мастей из близлежащих и дальних держав для достижения своих «стратегических целей», разжигая костер ненависти и противостояния. Уже буднично, привычно стоят у разделительной полосы братья, разглядывая друг друга сквозь прицелы, не узнавая себя в облике другого. «Объединения не будет!», – прогнозируют ученые МГИМО современной России. Ведь «…Южная Корея хочет попросту захватить Северную, оккупировать ее территорию и насадить там свои порядки…. Это разные люди…, другая мораль, менталитет, материальное обеспечение». Может, со стороны виднее, но единая Корея – незабываемая мечта разделенного народа.

Почему именно в эту дверь, в эти комнаты я вошел, минуя множество других дверей в этой деревне, не думая о том, что увижу – мне неведомо. Знаю, случайностей не бывает, потому и мысли все больше о прошлом. Не всем по душе такие исторические экскурсы, но Корея не отпускает, видимо – карма. С ней не поспоришь. Бывало, отец в пору моей юности, когда стал я чуть слышать и видеть, смотрит в окно, не отрываясь, потом вздохнет глубоко и молчит, курит. Сказал как-то, почувствовав мой взгляд: «Человек без родины хуже бездомной собаки». Родителей вспомнил, наверное, ведь без них родины не бывает.

Вот такие мысли отразились в моём, утомлённом частой сменой впечатлений, сознании, когда я рассматривал, отвлекаясь на пояснения экскурсовода, сопровождавшего группу студентов, черно-белые фотографии, заполнившие стены и часть потолка двух крохотных комнат на одной из улочек Camcheon Cultur Villagе, куда меня привезли друзья, Наташа и Олег. Маленькая деревня на крутом склоне одноименной сопки в окрестностях портового города стала прибежищем для тысяч беженцев. Крохотные, даже по меркам Кореи, лачуги, сколоченные из подручных средств, приземистые бараки, узенькие, едва разойтись двоим, тропинки, цепляясь за каждый уступ, карабкались по почти отвесным склонам, сплетаясь в причудливые узелки паутины улиц и улочек, которые могут пригрезиться современным архитекторам и градостроителям разве что в кошмарных снах.

Рассвет последнего дня пребывания в Пусане я встретил в квартире друзей, расположенной в районе Гваналли, где, купаясь в волнах гостеприимства, жил три дня. Вчерашний вечер мы провели на пляже, любуясь роскошным фейерверком на фоне темного неба, расчерченного огнями вантового моста над заливом. Гигантские небесные цветы распускались под звуки волнующей музыки симфонического оркестра, собирались в букеты, кружились и опадали разноцветными огненными лепестками. Прощальные звуки «Лунной сонаты», тишина и аплодисменты полутора миллионов зрителей. Тема фестиваля фейерверков в этом году – «Весна, лето, осень, зима и любовь», отзывалась созвучием аккордов, гармонией цвета и биением наших сердец. Любовь объединяет, живет в каждом, нужно только найти ее в себе и дорасти. Искать во внешнем – значит потерять…

Светает… В огромном окне, между двумя стоящими поодаль высотками, плещется море, плывут корабли и облака. Чуть правее, в тени раскидистых кедров прячутся дорожки, скамеечки, на лужайке под окнами стоянка машин и еще пять уровней стоянок под всеми домами, включая цокольные этажи, под газонами, детскими площадками. У местных этот район не считается особо престижным из-за его местоположения. Он, если всматриваться в прошлое, не соответствует, по их мнению, какому-то критерию фэншуя.

– Живёшь в раю, – ощущая некую иллюзорность здешнего бытия, даже отдаленно непохожего на реалии наших сахалинских будней, констатировал я утром, пытаясь придать своим неуклюжим пассам видимость плавных движений гимнастики цигун.

– Откуда ты знаешь, придёт время, увидим! И здесь проблем хватает, – парировал Олег и добавил, – ну, может, воруют чуть меньше, законы соблюдают…

Ах, если бы только «чуть меньше»! У нас многие полагают, что стоит перенести на российскую почву принципиальность корейского правосудия, которое, благодаря СМИ и активности общества, инициировало расследование, приведшее к импичменту президента за доказанный факт перечисления фирмой «Самсон» в благотворительный фонд единственной подруги денежных средств, эквивалентных примерно полутора миллионам рублей, и все встанет на свои места. Сомневаюсь, что такое возможно, даже если чудесным образом отобрать и назначить судьями и прокурорами самых «принципиальных и честных» из нас. Состояние общества, где «…Волки от испуга скушали друг друга…», нам не грозит. Коррупция живет в нашем сознании и мы смирились с ней. Пусть бы и воровали, но чуть поменьше, а еще лучше, делились бы с нами, вот предел наших желаний. Нам не хватает справедливости, но мы готовы поступиться ею во имя завтрашних, «высших» целей. Считая себя априори, по праву рождения, самыми высокодуховными существами, ослепленные гордыней, мы не взращиваем в себе ростки сочувствия, сопереживания. Все стали судьями всем и всему, кроме себя. Любое место, где родился, вырос и где сейчас живёшь, может стать раем, если жить в любви и справедливости, ибо сказано: «…Царствие Небесное в сердце твоём…».

«Может, на Камчон?» – словосочетание, прозвучавшее за завтраком из уст Наташи, в ходе обсуждения программы действий, отозвалось эхом воспоминаний, и я сразу согласился. Тем более, что к нему прилагались весомые добавки – возможность пофотографировать и обед в одном из русских кафе на Техасе, том самом, бывшем некогда Русском районе, где под светом ярких фонарей, до поздней ночи колобродила с виду праздничная жизнь одиноких, до волчьего воя, россиян, в редком случае – искателей приключений, а в основной массе – пытающихся заработать, выжить, прокормить семью в смутное для России время. Забегая вперед, скажу, что русскими в кафе оказались пара-тройка блюд и язык общения, все остальное – из ближнего зарубежья.

Ласковый ветерок в приоткрытое окно, щебетание навигатора, шелест шин… Вот и мост, дальше по знакомой улице мимо вокзала и налево к морю, к причалам.

Солнце палит нещадно, яркие блики на лазурных ленивых волнах, укачивающих рыбацкие суда, шхуны и катера, стоящие в несколько рядов вдоль причалов и бетонных стен. Во втором ряду, чуть подальше от ворот стоит наша Мэрээска (малый рыболовный сейнер) или «пароход» – на сленге наших моряков из Невельска, что на Сахалине. Из экипажа здесь двое: механик и моторист. Второй месяц ждут новый движок, а пока что-то разбирают, собирают, трут масляной ветошью, красят и время от времени «водку пьянствуют». Зина, миниатюрная, красивая кореянка, окончившая русской отделение Пусанского университета, единственная ниточка, связывающая невольных отшельников с внешним миром. Она – фея, исполняющая желания. Ей звонят, и через некоторое время на причале материализуются посыльные на мотоциклах или изредка на пикапах, привозят продукты, запчасти. «Ой, драстуй!» – кричат они и призывно машут руками. Те, кто бывает здесь чаще, знают и другие слова, в том числе и народные. Наблюдать за их общением очень интересно. Пара десятков слов на русском и корейском, язык жестов и нередко матерный – для связки, обеспечивают почти абсолютное взаимопонимание.

Особой популярностью среди местных «флотоводцев», чьи суда соседствуют с нашим «пароходом», пользуются русские слова на букву «Б» из лексикона богатого телом механика Бори. «Бодка» – «водка» в корейском произношении; «Баба» – женщина как состояние сознания и вообще, а еще – его кулак (сваебойка); «Б…дь» – падшая женщина, никудышный мужик и связующее слово; и «Башка» – голова. Они употреблялись «всеми народами» к месту и не к месту, как и самые любимые Борей словосочетания: «трахну в башку», «болтаешься, как баба». По мнению его команды, в лице единственного на этот день матроса-моториста, если бы не скверный характер и не наличие густого волосяного покрова по всему телу, из него получилось бы два приличных, за семьдесят килограммов, корейца. А так – одни неприятности. Говорили же ему в самолете, что все на среднестатического, то есть нормального человека рассчитано; и кресла, и проходы, и двери в туалет. А то, видите ли: «Ноги не помещаются!» Первым классом летать надо или в грузовом отсеке. В столовке, что напротив проходной, стул пластиковый под ним сломался. Оглянулся посмотреть, несут ли любимый им кальбитан – горячий суп из говяжьих ребрышек, или нет. Тоже мне, гурман нашелся, а если бы несли? Зашли как-то в тренажёрный зал, рядом, минут десять пешком – здоровье поправить. Не успел он разогреться, как под лентой беговой дорожки что-то хрустнуло и заверещало так, что в зале стали оглядываться в поисках выхода. Инструктор прибежал, спросил о чем-то, изобразил бег на месте, руки перед грудью скрестил – «ноу», потом пальцем ткнул в направлении помоста с гирями и штангой, мол, вон там все твое, родное и ушел. Хорошо, что люди здесь спокойные, понимающие. Все на своих местах остались, никто не подходил. Когда Боря впервые появился в тимдильбане (сауне), в общий зал сбежалась прислуга и установилась такая тишина, мышь пробежит – услышишь, а двухметровый, медведеподобный механик, прикрыв глаза, в одиночестве нежил полтора центнера своей биомассы в горячем бассейне. Других, по свидетельству очевидцев, просто выплеснуло волной.

Анатомические особенности механика стали предметом обсуждения среди местных и был вынесен вердикт, гласящий, что причиной обилия волос на теле являются сибирские морозы – иначе там не выжить. Корейцы любят все необычное и через некоторое время он стал кумиром местного населения, о нем уже рассказывали какие-то небылицы. Знакомством с ним гордились и каждый, при первой же возможности, старался угостить механика одной, а то и двумя бутылочками местной водки – соджу. Благо, что и стоила она сущие копейки.

Мы с Зиной, которая упорно обращается ко мне Бу садянним, что означает – господин вице-президент и лишь иногда, вне офиса, по имени-отчеству или Ян-сонсенним (учитель Ян), навещаем их раз в две недели, чтобы «поддержать дисциплину и выслушать просьбы и жалобы». Для меня такие поездки просто находка в смысле изучения языка и знакомства с достопримечательностями. У нас игра. Зина говорит со мной на русском, я с ней – на корейском и, признаюсь, у меня получается намного хуже…. Где она сейчас? Через год я вернулся домой, на Сахалин, а она в Москву собиралась, в аспирантуру поступила. Лет пятнадцать уже прошло, а кажется – будто вчера…

Вот и мост, дальше по знакомой улице мимо вокзала и налево к морю… До него мы не доехали, повернули к сопкам. Вспомнил, что был пару раз в этом поселке, который произвёл на меня удручающее впечатление. Деревянных бараков уже не было, но бедность и заброшенность сочились сквозь трещины в стенах низеньких домиков, свисали с обмякших верёвок пятнами выцветшего белья, проглядывали кляксами заплат на проезжей части улиц, на узеньких, больше похожих на козьи тропки, тротуарах. Говорят, что после войны здесь объявился основатель культа Taegukdo – один из череды многочисленных пророков новых культов, возникших в Корее в колониальный период. Зачастую в качестве противодействия государственной религии Японии – Синто (Путь богов), по которой императорская династия признавалась прямым потомком Аматэрасу – богини Солнца. Новый пророк сумел объединить население и перестроить деревянные бараки на бетонные «хижины», тем самым спасти людей от постоянных пожаров. Мода на новые религии из Кореи докатилась в девяностые годы и до новой России. Достаточно вспомнить секту проповедника Муна и нашествие протестантских пасторов в места постоянного проживания постсоветских корейцев.

Словом, район вроде нашего Южно-Сахалинского «Шанхая», где с послевоенных лет стоят бараки, так и остался бы неприкаянным, но в 2009 году министерство культуры, спорта и туризма Пусана задумало преобразовать Камчон в арт-пространство, заполненное галереями, смотровыми площадками, сувенирами и прочим местным колоритом, и инсталляциями, радующими «глаз» любителей экзотики. Разноцветные домики настолько плотно прижаты друг к другу, что плоские крашеные крыши, обрамленные невысокими парапетами с миниатюрными огородиками, собачьими будками, закуточками, где под навесом в больших глиняных горшках зреет соевая паста-твендян и хранится кимчи, а вдоль «тропинок» полощется на ветру белье, заменяют жителям дворы. В раскрашенных домиках – миниатюрные кафе на два-три столика, мастерские художников, магазинчики, фотостудии, арт-галереи, а местами, дополняя здешний колорит, что-то чистят, вяжут, пекут в полутемных комнатах старенькие бабушки, да колобродит разнородная творческая богема. У статуи «Маленького принца» – помните у Экзюпери, небольшая очередь из девочек, желающих сделать селфи. На парапетах одной из крыш «живут» сказочные птицечеловеки, рожденные первым проектом преобразования Камчона – «Мечтая о Мачу-Пикчу». На мой взгляд, Мачу-Пикчу или «Город в облаках» – прекрасное древнее поселение инков, затерянное в горах Перу, основателем которого, по одной из легенд является сын спустившегося с солнца богов, первый инка Манко-Капак, для Камчона – несбыточная мечта. Когда-нибудь, может, в следующем проявлении и у меня появится возможность прикоснуться к его священным камням.

«Корейский Санторини» – еще одно название Камчона, которое можно услышать от местных гидов, скорее всего, результат неведения или плод их неуемной фантазии. Объединяет эти поселения разве что обилие синих куполов церквей греческого города и крыш арт-деревни. Камчон хорош сам по себе; своеобразием архитектуры и ландшафтного дизайна, и как пример удачного бизнес-проекта по сохранению облика исторических поселений и привлечения туристов. В 2012 году Camcheon Cultur Villagе был удостоен «Ежегодной премии, присуждаемой офисом ООН-ХАБИТАТ по Азии и Тихоокеанскому региону и Общества Азиатского ландшафтного дизайна», который поощряет города и посёлки, удачно совмещающие природное и городское пространство и культуру.

Возвращался к машине с мыслями о Сахалине, где есть места, которые при желании могли бы стать подобными Камчону, а может и лучше, стоит лишь убрать мусор, обустроить дороги, что-то сохранить, что-то преобразовать. Помню нетронутую природу прекрасного острова моего детства: полноводные реки, голубые озера с чистыми берегами… Куда все ушло? Чистая земля – так в буддизме именуют Рай. В Корее слова «человек» и «любовь» (сарам и саранъ) звучат почти одинаково. В России слова «рай» и «родина» начинаются с одного светлого звука [р]. Наверное, не случайно. У нас много солнечных слов, выражающих чувства, которые мы можем дарить и принимать, чтобы жить со всеми в мире и гармонии. Созвучие, сострадание, счастье, ребенок, радость, мама… Мне повезло, у меня все вдвойне: два светлых слова «любовь» и «саранъ», две родины и два рая. В Пусане, на земле моих предков, где родился и жил отец и здесь, на Сахалине, где был проявлен в этом мире, искал то, что невозможно потерять, и где на вершине холодной сопки спят под холмиком, будто укрытые одеялом, папа и мама. А может, если глубже копнуть, не две, как почти у всякого на нашем острове, а три или больше.

март 2017.

***

Источник: Сергей Ян

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »