Сергей Ян. Слушая песни дождя

1970557_496780797099829_268099161_nСергей   Ян    

Слушая песни дождя     

Южно-Сахалинск

2011 г.               

             

Одиночество

Одиночество

Как скоротечна в этом мире жизнь! Так облака в лазурной дымке неба  куда-то все спешат, послушные ветрам, и растворяются. И мы уйдем дорогой облаков. Лишь иногда воспоминаний тень мелькнет в глазах… Тебя как будто не было, и нет.               

Но жизнь твоя, теперь уже иная, волшебной нитью через все миры ведет неведомо куда свое предназначенье, исполняя и украшая бытие  узором совершенства.  И все миры всего лишь мир один,  а уходя, всё тут же  остается…, и ты  останешься во всем, что полюбил…

Как лист последний

Одиночеством наполнен,    

Вот так и я… 

                              (Из дневника монаха Суёна)      

И мы уйдем дорогой облаков…, – с чув-ством неосознанной грусти прошептала Живущая-в-грезах, глядя сквозь холодное окно на желтые огни вечернего города. – Как скоротечна в этом жизнь…   

 Казалось бы, вчера девчонкой мечтала о любви,  а нынче – дети выросли, и все как будто сон. Куда ушли года, как миг один, все сорок лет? И, кажется, сбылось все то, о чем мечтала – жизнь удалась, но почему мне иногда бывает одиноко, словно я в тумане заблудилась и не могу найти дорогу к дому», – в своих сомнениях она обратилась к приходскому священнику.

– Твоя душа скитается во мраке, ищет Бога, – сказал  отец Кирилл, – молись и кайся…     

 

                                ***

Что может быть прекрасней простого человеческого счастья!              

Елена Николаевна – так обращались к ней не только коллеги, но и муж «при людях», жила в мире своей мечты, созданном ее трудом, ее любовью. Дружная семья – почти взрослые  дети и любящий  муж, во всем полагавшийся на житейскую мудрость супруги – была основой ее счастья. Статная, русоволосая, синеглазая женщина – мужчины часто заглядывались на нее – могла бы считаться идеалом русской красоты, но в наше время в угоду индустрии моды, эталоном принято считать  иные пропорции и формы или скорее отсутствие форм женского тела. В глазах коллег она была образцом преуспевающей современной женщины. Чтобы работать главным бухгалтером в иностранной фирме, недостаточно профессионализма и знания языка. Сказать честно, многие завидовали ей, считая «везунчиком», которой все дается без усилий, просто так. Люди склонны судить по  внешним, поверхностным проявлениям, не связывая их с глубинными процессами изменения внутреннего состояния. В уютной трехкомнатной квартире в пятиэтажке девяносто седьмой серии по проспекту Мира, на её взгляд, имелось всего три серьезных недостатка: один временный – младшего не устраивала тонкая перегородка в большой комнате, которую делил с братом, и два уже привычных узкий, двоим не разойтись, коридор и маленькая кухня. Габариты членов семьи –  вся мужская «половина» была под два метра, да и женскую Бог ростом не обидел – не позволяли ужинать вместе.  Если  возникала такая необходимость, стол накрывался в зале. В коридор выходили по очереди или друг за другом. По версии младшего Холкина, который учился в девятом классе и носил обувь сорок четвертого размера, как слоны на водопой.

Детские годы Елены Николаевны про­шли в полуразрушенном бараке на самой окраи­не  провинциального, даже по меркам Сахалина, города, прижатого холодным, нелас­ковым прибоем Охотского моря, к невы­соким, покрытым лесом, сопкам. Когда в смутные девяностые годы прошлого века  закры­лось единственное  предприятие – цел­люлозно-бумажный комбинат, построенный  японцами  во времена их владения южной половиной  острова, город замер в предчувствии безрадостных перемен.  Потом, сначала на окраинах, и чуть позже и прямо у здания горисполкома-мэрии, на обшарпанных лицах домов  незаметно  прояви­лись пустые глазницы оконных проемов, а на грязных улицах все чаще и чаще стали встречаться люди с такими же пустыми  глазами. Вынужденное безделье и безысходность провоцировали людей на несвойственные  им  ранее неприглядные поступки. Участились случаи краж, пьянство стало повседневным явлением. Все выживали кто как мог: люди сами по себе, власть сама по себе.

Вместо законов установились воровские понятия, а справедливости искали у «ответственных» и «авторитетов».

 Если бы не рыба, пока еще заплывающая в обмелевшие реки, грибы и ягоды на окрестных сопках, да не  приуса­дебные участки, кто знает, может,  канул бы в Лету еще один, ставший в одночасье ненужным, районный центр многострадаль­ной России.

Проходит все… Ссоры родителей, почти всегда заканчивающиеся шумным застольем, с внезапно появившимися водкой и соседями ушли в далекое прошлое, оставив в душе женщины долго незаживающие раны страха и стыда. В такие вечера, забравшись с головой под одеяло, девочка мечтала о жизни в чис­том, просторном доме, где не будет места скандалам и сквернословию.

– У меня все будет по-другому, – еле слышно, как молитву, твердила она и забы­валась в чутком сне. Именно тогда к ней пришло умение слышать, интуитивно сканируя ментальное состояние всего, что окружало ее. Еще не переступая порога, каким-то непостижимым образом де­вочка чувствовала  настроение родителей, и если все сходилось,  ярким лучиком  влетала она в свою квартиру, наполняя ее светом радости.  Надо сказать, что и родители по-своему  любили  девочку и иногда, по­сле очередного застолья, сетуя на свою не­удавшуюся судьбу, просили у нее прощения и ждали от нее сочувствия и понимания.

Елена рано повзрослела и после окончания школы уехала в столицу остров­ного края, город Южно-Сахалинск. Она любила и жалела своих непутевых родителей, из­редка по праздникам приезжала к ним, при­возила продукты и всякую мелочь, куплен­ную на непонятно каким образом сэкономлен­ные деньги,  и считала, что давно простила их. Разве судьи мы родителям нашим? Есть ли их вина в том, что доверились государству, на которое работали всю жизнь и остались ни с чем? Они такие, какие есть. Только вырастив своих детей, мы можем понять их боль.

Как долго память хранит детские обиды,  не ведая, что  мы сами выбираем  себе родителей, желая научиться состраданию и творить свою судьбу. Точнее, они даются нам такими, какие есть, а мы им. Ведь всем известно, что сострада­ние и есть сама любовь. Без настоящей любви нет настоящего счастья. Что может быть выше обычного житейского  счастья?  Быть счастливым, не в этом ли  предназна­чение человека в проявленном мире?

Три года спустя совершенно случайно, на вечере в торговом техникуме она встретила свою любовь и вышла замуж. Вот так  случайность становится поворотным моментом нашей судьбы. Случайность случайной не бывает.  Любовь оказалась  застенчивой и непьющей. Григорий Холкин – высокий русоволосый  механик, выпускник Хабаровского Политехнического института, полюбил ее море, а она с пониманием приняла его страсть к моторам и шахматам.  Через два года,  подарив ему сына, она увлеклась чтением женских романов, которыми были завалены бесчисленные книжные лотки на улице Ленина в областном центре.

Изредка в ее жизни появлялись другие книги, а иногда и люди, живущие, как казалось ей, в надуманном, нереальном мире.  Она старательно вчитывалась в не совсем понятные строки, думала над ними, но ей не было по-настоящему интересно, так – дань моде. А людей таких  она жалела.

 –  …И, что за  дороги у облаков?

 – И у камней  свои дороги, и у птиц, – чуть слышно прошептало Облако. – Все в мире связано  гармонией сознания души. И у людей своя судьба, свое предназначенье  в этом мире. Бывает, люди  сверкают словно звезды, указывая Путь, а иногда они  черны, как ночь. Люди растворяются в неведомом, как в небе облака.

Когда-то, очень давно, Облако было просто облаком. Но однажды Человек, прежде чем ушел в иное, стал всем. Он ушел и остался.  Растворился в  деревьях, птицах, камнях,   во всем и в каждом  во всех мирах. Он и был всем во все времена, потому что все во вселенной состоит из одного и того же в разных проявлениях и говорит на одном языке. И только людям нужны слова и доказательства. Но и тогда были те, что выбирали  Путь, в котором сами,  не ведая того пребывали во все времена.  Часто ослепленные гордыней, они принимали познавательную способность ума за проблеск истины, и каждый отстаивал свое восприятие, которое было подобно  тени от тени истины, лежащей на уровне   особенностей сознания. Лишь немногим она являлась единой, постоянной в своей изменчивости, непознаваемой по своей сути и ослепительной в своем сиянии.  Такие уходили и оставались.

– Я не хочу  бесследно раствориться подобно облаку пустому! – воскликнула Живущая-в-Грезах, – я верю, что  бессмертны наши Души  и возвращаются они к Творцу. Люди  это звезды в ладонях Бога!

– Но если Все-что-есть является творением Творца, оно и наделено Его Душой, и в мире все бессмертно. Душа одна на всех, – Облако растаяло, оставив в мире след, невидимый глазами тела.

         –  Люди это  звезды в ладонях Бога или рабы  ума?

Наступила тишина. Чуть позже безмолвие нарушила Странница,

– Подобно облаку бесследно раство­риться – это счастье.  Страх смерти заставляет думать о следах.

 

 

 

                          ***

В прошлой жизни, до того как  стала Странницей, Марина считала себя самой счастливой женщиной.  В ее жизни было все как надо.  Уютный родительский дом в маленьком поселке на берегу безбрежного океана, где в зимние вечера в печке весело трещали дрова, а девочка, глядя через чуть приоткрытую дверцу  на золотисто-красное пламя, пребывала в сладких мечтах о будущей взрослой жизни. Сильный, немногословный отец и ласковая мама, а потом, после окончания  института,  любовь,  семья и даже маленькая однокомнатная квартира в Южно-Сахалинске – предел тогдашних мечтаний всех  молодых семей острова.

Но судьба распорядилась так, что осталась она одна с маленьким ребенком, одна на всем белом свете. Все ушли в неизбежное. Сначала заболел еще не старый  отец, потом муж, с которым прожила несколько счастливых лет, а еще чуть погодя не стало и мамы.

– Как унять эту  боль, когда в страшном огне сгорают остатки надежды. Когда в сердце моем, ничего больше нет. Как мне жить, как унять эту боль…, – в бреду  безысходности и отчаяния возникали страшные мысли, и только Юля, маленькая и беспомощная, держала ее на этой жестокой земле.

         – Это их карма, – внушала ей подруга, увлекающаяся всем восточным и загадочным. – Мы приходим на землю очищаться и отрабатывать свою карму. Твои родители и муж исполнили свое предназначение, и теперь пришел черед твоей душе очиститься в пламени страданий. Все предопределено и судьбы всех начертаны в звездных гороскопах.

Марина не понимала, о чем она говорит, ее сознание было смято обрушившимся горем, но чувствуя сопереживание и сочувствие в  словах подруги, была благодарна ей.  Она еще не знала, что карма  это не судьба и не рок.

Другая подруга отвела ее в пресвитерианскую церковь к американскому пастору, который наставил ее на путь Веры и нашел нужные слова утешения,

– «Никто не может спорить со своей судьбой. И Господь наш безропотно принял великие муки за грехи наши, и мы должны смиренно принять  все, что Он нам дарует. Ничто не приходит в мир без Его ведома. Молись смиренно, и тогда  Благодать снизойдет на тебя».

Там среди прихожан, таких же как она страдающих и одиноких,  боль ее начала таять. Но горе не делится и Марина через все прошла сама.  Прошла  через отчаяние и веру, безысходность и надежду, через обиды и раскаяние, и одиночество – бездонное и черное. Проектный институт, в котором она работала после окончания  института, прекратил свое существование, и женщина изо всех сил пыталась  выжить в этом страшном мире, где каждый сам за себя и никому нет дела до ее вмиг осиротевшей дочки.  Да и как достучаться до других людей, когда  в агонии умирает старое, а новое еще не родилось, и все сердца, подобно танкам, укутаны броней.

 Женщина искала себя, ее сердце оставалось открытым. Ведь всем известно, что настоящая жизнь может войти только в открытое сердце. Насколько откроешь, настолько и воздастся. Она устроилась продавцом на «китайский» рынок, потом с подругой стала торговать обедами.  За два года, вечерами, Марина экстерном выучилась на психолога, надеясь,  что в новом мире эта специальность будет востребована, но реальность, как часто бывает, не считается с нашими планами. Ее диплом оказался бесполезным, да и зачем  психологи стране, где  каждый второй считает себя знатоком человеческих душ. Она пыталась заняться частной практикой, отзываясь на каждый крик боли, но это не приносило  дохода, и в свободное время Марина работала, где придется.  И однажды в чужом краю, далеко от дома,  она нашла себя и стала Странницей. Прошлое предстало перед ней во всей своей неизбежности и очевидности, а  жизнь  вдруг обрела неведомый ей ранее смысл.

   – «В моем прошлом были лишь страдания и боль. Теперь все стало чистым светом – то радостным, то грустным и никогда уже не станет темнотой. И каждый день, и каждый миг мне дорог, и этот чистый свет из прошлого – моя опора, – думала Марина. – Искать свой свет внутри себя, стучаться в свое сердце – вот мой Путь.  Я принимаю все что есть и  все что было.                      

Папа! Ты так  ушел внезапно, что я в безликих днях своих так  и не смогла поговорить с тобой.  Как мне узнать, к чему стремился ты, ведь все, что связано  с тобой,  ушло за грань судьбы.  В чужих краях мне часто снился  дом, дом  детства моего, и я мечтала хоть на миг туда вернуться, но там давно пустынный берег оглашают крики чаек…

 Я поняла, что мне не надо возвращаться, он здесь, во мне, вместе с моим детством и тобой. Я долго не могла, не позволяла  быть себе счастливой, считая,  что  пожертвовал ты жизнью ради нас. Но это же не так? Ведь  у тебя была своя судьба и счастье было –  свое, неповторимое. Я выбрала тебя, а ты меня, так надо было нам обоим.

Холодный ветер бросает листья под ноги прохожим. Тревожит слух прощальный крик гусей, а сердце все еще надеется на счастье. Так жизнь устроена.

Потом, когда ветра устанут  ледяным дыханьем рвать паутинки слов, в тумане   грез, по еле-еле видимому следу  меня найдешь, пространство измеряя   нитями дождей и облаками.

         Потом, когда ветра устанут…

         Твои стихи, что  в вечности живут с тобой, звучат во мне. В них ты и боль твоя, и нежность.  Я знаю, сбылась твоя мечта –  счастлив твой ребенок. Вот так мы и живем, странствуем и ищем счастье, а нужно было просто постучаться в сердце.  Оно вмещает все. Страх смерти  заставляет думать о следах.

          –  Смерть неизбежна, и  потому боится человек, а  страх  приводит  к Богу, – сказала вслух  Живущая-в-Грезах.

– Как часто страхи вас приводят к Вере. Рожденное не может вечно жить. Быть может, жизнь и смерть – лишь следствие игры сознания.  Бояться  или нет – совсем не сложный выбор, –  тень   Облака скользила по камням.

         – А что есть жизнь в отрыве от сознания? – спросила Лягушка.

 

                               ***

           Скала за поселком Весточка, что на Охотской трассе, названная Лягушкой за внешнее сходство с нею, была здесь с момента появления острова. Через нее все окрестные сопки и камни смотрели на звезды,  говорили с ними. И в этом нет  ничего удивительного. И среди людей есть те, кто слышит молчаливый язык Камней и Звезд.

В прежние годы слышащие изредка появлялись на  тропинке к Камню, смотрелись в Тингра, касаясь его ладонями, шептались с ним и шли дальше по аллее, где Всё видело  всех.  Потом они сидели кружочком на Солнечной или Лунной поляне, омывали тела в прозрачной Айичке  и, поднявшись на скалу, безмолвно  сидели на голове Лягушки.    Они растворялись в  Камне, и Все-Что-Есть слушало их безмолвие.  Часто женщины, дарующие жизнь, ложились на Ведьмино-Место, и Камень слышал все их самые сокровенные желания, а через него их слышала Вселенная.  Другие, не слышащие, в своем стремлении увековечить свое, переименовали Айичку в Комиссаровку, и грязными стали ее берега.

– О, Человек! Когда закончится твой сон? Чуть солнце встанет, проснутся сопки,  птицы и деревья. Вслед за лучами солнца, волной цунами по земле энергия вселенной пробуждает жизнь,  в которой радугой цветут дожди, а слезы счастья смешались со слезами горя. А вечером, когда проснутся звезды, все засыпает. Жизнь одна, ее мы проживаем вместе… Как жаль, что мало тех кто слышит, о чем молчат деревья, камни и сердца.

В последнее время   на тропе к Лягушке все чаще стали появляться другие.   Они не слышали даже Смотрителя, который на их языке говорил о том, что и тропа, и поляны, и Айичка, и окрестные сопки и водопады  это единое тело Камня, тело Лягушки. Что Душа Камня может уйти в себя и ждать, ждать до тех пор, пока не откроются сердца не слышащих и не верящих.

Всем известно, как долго умеют ждать души Камней. Камни умеют молчать.  Некому станет говорить со звездами. Горы и камни  внутри  всегда безмолвны. Безмолвие камней от близости к земле, а горы ближе к звездам.  Наш век для них как миг, а наша жизнь  – полет снежинки.   Камни ждать умеют ….                                                   

– А что есть жизнь в отрыве от сознания?

 – Чувственная данность,сказали Птицы.       

  Птицы умеют жить в гармонии с собой и с миром.  Они поют, когда им хорошо и плачут, когда плохо, и знают до рожденья своего, как вырастить детей. Они мудры, как небо и деревья.   

 

– Бабочкой синей

 Мне бы вернуться домой 

 после морозов,

– с чувством непонятной  грусти вздохнула Странница.

-Там,  на крылечке

 веером крылья сложить,

 свет отражая,

 – мечтательно добавила Живущая-в-Грезах.

– Маленький мальчик  

нежность с синим крылом 

взглядом поймает.

Душу разбудит его

миг совершенства,

 –  невидимое обычным глазом Облако  улыбалось.

Облако знало, что вернется, и не боялось таять и  проливаться  дождем   на   цветы и  травы.  Каждая травинка была сама собой и неотделимой от других. Переплетаясь корнями с деревьями и камнями, травинки сообщали им  обо всем, что происходит на земле.  Земля смотрела на мир глазами цветов,  а напоить цветы было  обязанностью Облака.

У всего есть  свои обязанности и свое предназначение.  Облако становилось ручьем,  зимой покрывалось корочкой льда,  потом таяло и, сливаясь в реки, наполняло море. А море отдавало себя солнцу, рождая облака. Так было всегда потому, что все во вселенной взаимосвязано и нет ничего такого абсолютно отдельного, что существовало бы само по себе.

      Уйти, растаять, словно дым

             Осеннего костра из спелых листьев.

             Уйти, как облака уходят,

             Оставив небо звездам.

Одиночество

Одиночество

                                ***

   – «Как трудно черепахе, раз в сто лет всплывающей со дна океана, попасть головой в ярмо, несущееся по волнам, гонимым ветром, так трудно родиться в образе человека»,сказал Будда Шакьямуни.

         Родиться человеком само по себе счастье. Не осознавая этого факта, мы живем в страданиях, надеясь, что когда-нибудь сочетание внешних обстоятельств, принесет нам полное  удовлетворение.

                                      (Из дневника Джона)

 

– Человек рождается в муках и страдания неотъемлемая часть его  жизни, –  сказала Живущая-в-Грезах. – В страданиях очищается Душа.

  Школьного выпускного бала у Лены не было. Он прошел без неё, прозвучал отголоском эха, как праздник на соседней улице. Получив на торжественной линейке аттестат, она берегом моря ушла за мыс к своему камню и просидела там, кутаясь в легкую кофточку,  до глубокой ночи.  А позади,  в единственном на весь городок ресторане, который в обычные дни служил столовой для проезжающих через город водителей, звенел аккордами, сверкал фейерверками  выпускной бал. В бокалах пенилось шампанское, звучали трогательные напутственные слова и ответные слова благодарности.  Каждому учителю дарили подарки,  а сразу повзрослевшие школьницы блистали нарядами и украшениями.

Любви и состраданию в школе  не учат, этого нет в школьной программе. Питать ум гораздо проще, чем взращивать юные Души. Постоянный доход в умирающем городе имели только чиновники. Все остальные перебивались, как могли: одни коммерцией, другие случайными заработками, а иные и вовсе, бросив все нажитое, уезжали на материк. Так случилось, что у  родителей девушки  не было ни работы, ни денег. Школьными делами  дочки они  не интересовались, и родительский комитет, обложивший непомерной данью в угоду сложившейся традиции семьи выпускников,  просто постарался забыть о них.  Выпускникам назвали сумму, которой хватило бы иной семье на целый  месяц  скудного провинциального существования.

Родители с облегчением вздохнули, узнав о категорическом отказе  дочери пойти на выпускной вечер, и  даже похвалили ее за прагматичность. С того времени она осталась совсем одна. Весна не самое лучшее время, с  точки зрения выживания. Родителям было не до нее, а подруги, увлеченные выбором  нарядов, перестали делиться с ней своими девичьими секретами. Море знало об этом и нежно утешало, ласково пенясь у ее ног. С самого детства она привыкла разговаривать с морем,  доверяла ему все свои сокровенные тайны.  Огромная оранжевая луна взошла над притихшими сопками, отразилась сверкающим многоточием в медленных волнах  и, разбиваясь о камни, унесла  ее печаль. Осталась память – маленькая ранка в маленьком сердце.

По крутой тропинке девушка выбралась на дорогу и, опасаясь встречи с одноклассниками, которые  должны были выйти встречать рассвет, тенью проскользнула в свой дом. Родители вместе с соседями обмывали ее аттестат. Она не стала огорчать гостей, и в первый раз  выпила рюмку водки за «взрослую жизнь».  А  через неделю девушка уехала в Южно-Сахалинск поступать в торговый техникум.  Там, если верить памятке, раздаваемой школьникам, предоставляли общежитие и платили стипендию.

– В страданиях очищается душа.

 – Так значит, в радости черствеют наши Души, и быть счастливым, значит грешным быть! – мысленно усмехнулся Прохожий. – Кому нужна душа, что требует страданий?                           

 – Владимир, – так он представлялся девушкам в ночных клубах и дискотеках провинциальной островной столицы.  Впрочем, в особом представлении он и не нуждался, поскольку был завсегдатаем и старожилом всех подобных мест. С юношеских лет этот теперь уже почти сорокалетний  мужчина пользовался неизменным успехом у противоположного пола.  Высокий, атлетически сложенный молодой человек с выразительным взглядом ярко зеленых глаз, получивший на материке прекрасное образование, а потом и  работу в одной из иностранных компаний на Сахалине, сначала считался отличным парнем, по которому «сохли» все знакомые девчонки, потом завидным женихом, пока не перешел в разряд закоренелых холостяков. Его энциклопедические знания и безупречная логика восхищали всех и вызывали зависть, поскольку ему не было равных в любой компании, а в исключительно мужских обстоятельствах, помимо этого, срабатывал еще один неопровержимый аргумент – десять лет занятий в  секции дзюдо. Он легко шагал по жизни, опираясь на силу своей логики и мгновенную реакцию тела,  не привязываясь ни к чему,  с каждым днем все больше убеждаясь в надежности своего ума и правильности своих убеждений.  

 Впрочем, был у Володи друг, к мнению которого он старался прислушиваться. Обычный, невысокого, как все корейцы, роста человек, такого в толпе и не заметишь, с  ясными, чуть печальными глазами. Они изредка вместе ездили на рыбалку, встречались по каким-то семейным торжествам, и казалось, что между ними больше нет ничего общего. Его звали Саша. 

Володя никогда никому ничего не обещал, особенно женщинам, которые частенько появлялись в его холостяцкой квартире, но никто из них надолго там не задерживался. К  изумлению друзей и сослуживцев, женщины на него не обижались. Вот вам еще одна загадка непредсказуемой женской души. Воистину «что можно Юпитеру, то не позволено быку».

Больше всего на свете Владимир ценил собственную независимость. Он считал себя Прохожим – человеком свободным от условностей и взаимоотношений, но на самом деле был пленником своей свободы. Настоящая свобода это свобода от самого себя.

Саша, от которого он услышал старинное Дзэнское изречение «Будьте Прохожими», вкладывал в него  иной смысл, подразумевая под этим не-вовлеченность.

– Так может в радости черствеют наши души?

– «В саду своего сердца сажай лишь розы любви», – учил Бахаулла. Стремление к счастью неизменный смысл нашего существования. Достижение такого состояния единственная общая цель всех живых существ, – думала Странница. – Нет людей осознанно стремящихся к страданиям.

 

– За тоненькую веточку березы нечаянно снежинки зацепились.  Ресничками сосулек очерчены карнизы. Сугробы во дворе на радость детям. Утреннее солнце, звонкая тропинка от крыльца…, – может сон, а может, грезы воспаленного ума.

           В пригороде Сеула  падал снег, плотный, мелкий, как манная крупа. – «У нас снега другие. Снежинки кружатся и с шорохом, чуть слышным, ложатся,  укрывая землю пушистым, невесомым одеялом. Деревья в инее, на белых шапках крыш из труб до  неба белый дым…» – сквозь затемненное окно приспособленной под жилье бытовки, Марина смотрела на темный, пустынный заводской двор, а мыслями была там, на Сахалине, где осталась  дочка, которой исполнилось в конце августа четырнадцать лет.  Когда она уезжала в Корею впервые, Юле  было двенадцать. Пятый класс закончила…

– Спи, Юля. Это только ветер,  – Марина, не открывая глаз, повернулась к ребенку, обняла и привычно губами дотронулась до лба. – «Температуры, вроде, нет», – дочка плакала не переставая. Женщина включила настольную лампу, посмотрела время. Шесть.  Обычно они вставали в семь.  – Где у тебя болит? Нигде!  Что мне с тобой делать?

– Страшно, мамочка! Темно, стучится кто-то.

– Испугалась, глупенькая. Нет никого здесь, одни мы с тобой. Не бойся, это только ветер.

 Девочка немного успокоилась и сквозь редкие всхлипы попросила: – Можно, я не пойду в садик?

–  Рассказывай, что там опять случилось. Обидел кто?

–  Мы  на площадке бегали и упали. Я нечаянно. А Игорь как толкнет меня, я опять упала, а Ольга Петровна наругала его. Когда пришли за ним, он сказал, что все расскажет  своему папе, и он убьет меня за это, – девочка опять испуганно всхлипнула. В душе Марины все оборвалось.

– Не бойся, малышка. Я не дам тебя в обиду.  Давай еще месяц походим в садик, а уже осенью нам в школу. Закрывай глазки, спи.

– Мама! А где мой папа, почему он к нам не приходит? – сквозь сон, еле слышно, спросила дочка.

– Спи. Папа любит тебя, но не может к нам приехать.  Спи, мое солнышко. Ничего не бойся. Ты дома, это только ветер… – женщина подоткнула одеяло, осторожно отодвинулась и заплакала в подушку.

         Юля была послушной, самостоятельной девочкой и уже не в первый раз оставалась за хозяйку. Она во всем была аккуратной, вкусно готовила и вела строгий учет всех расходов. Подруги Марины, изредка навещавшие девочку, когда она уезжала на заработки, поражались ее практичности и какому-то не детскому взгляду больших, обрамленных густыми ресницами глаз. Им казалось, что в этой худенькой девочке живет взрослая женщина.

Поздним вечером, когда Юля делала домашнее задание, погас свет. Полгорода погрузилось в кромешную тьму. Умолкло привычное бормотание холодильника, отключился телевизор, исчезли привычные звуки. Тишина. Тихо… Кто-то прошел над головой,  вслед шагам у входной двери еле слышный шорох, будто прислонились. Девочка испуганно вслушивалась в темноту.

– «Не бойся! Это только ветер!»

Юля на ощупь нашла на полке свечку. Чиркнула спичка, появился желтый, трепетный огонек. Она подошла к двери, за спиной сгустились тени. Так, цепочка на месте, дверь на задвижке. Послышалось. В комнате было тепло, но девочка взяла из шкафа мамину кофту, привычно набросила ее на себя, села, как мама, с ногами в кресло, достала из рюкзачка календарик и красной ручкой зачеркнула сегодняшнее число. До приезда мамы осталось три дня. Еще целых три дня! В доме напротив кое-где тускло замерцали окна.

«Опять отключили, и когда это закончится», – мамиными словами подумала Юля…

          Через три дня у Марины истекал срок пребывания в Корее – заканчивалась трехмесячная виза. Через три дня она увидит дочку, а еще через неделю наступит новый год. Но особой радости от этого женщина не ощущала. Даже наоборот. Возникла проблема там, где она и не ожидала. Внешне обаятельный, внушающий доверие  менеджер не возвращал ей паспорт с обратным билетом на самолет и  не выплатил зарплату за последний месяц. Приближалось Рождество, в магазинах распродажа, а здесь, в промышленной зоне на километры вокруг  только бетонные заборы и охраняемые ворота. Полночи она проплакала, потом в ярости скинула на пол все, что попалось под руку, и если бы в это время на ее пути оказался этот, этот…. Как назвать человека, еще пару месяцев назад, добивавшегося  ее внимания, а после, когда в этом ему  было отказано, затаившего обиду, она не знала. Услужливый ум подсказывал ей такие слова, что язык отказывался их произносить.

Ну что могла сделать женщина, нелегально работающая в чужой стране?  Слезы, унижения и непосильная работа вот и все права.

«Мне нужно выйти из состояния беспокойства, настроиться на позитивный лад, потом представить себе желаемое разрешение сложившейся ситуации  и уйти в  безмолвие. Затем я лягу спать, а завтра мне предстоят приятные хлопоты – поеду на рынок покупать  Юле  подарки», – она вдруг ясно осознала, что от ее переживаний уже ничего не  зависит.

«Будь, что будет», – после получасовой медитации и молитвы так, по привычке, на всякий случай,  Марина забралась под одеяло и, прикрыв глаза, отчетливо представила себя в своей маленькой квартире. Снежинки в окнах, маленькая елка на столе украшена блестящими шарами, музыка и дочка кружится в обновках, потом счастливая целует, обнимает маму. Она в деталях посмаковала это видение и  впервые за последние двое суток  спокойно уснула.

Такому научил  ее  Джон – американец, на вид около сорока лет, возраста, приехавший в Сеул для  изучения практики корейского Сон-буддизма. Они познакомились этим летом в кафе, где Марина в прошлую ходку (так, работающие нелегально Сахалинцы, именовали свои заезды в Корею) работала официанткой. Женщина владела  английским,  а  Джон, к великому ее изумлению, довольно сносно говорил на русском.

В то время, почти не зная корейского  языка, она вынужденно пребывала в постоянном молчании. Через неделю она усвоила, что в ее обязанности, кроме обслуживания гостей,  входит все: от чистки овощей до мытья посуды. Такого понятия, как свободное время, для человека выполнившего свои обязанности, не существовало. Работали все вместе и иногда вместе отдыхали. Говорить не было необходимости. Марина часами слушала записи по плейеру, пока хозяйка не сделала ей замечание:

– Не делай так, Марина! – ударение на последний слог. – Гости должны чувствовать, что только они являются объектом твоего внимания. Без них наша работа теряет смысл.

Делать нечего. Она погрузилась в воспоминания и неожиданно,  за пеленой  горя и страданий,   обнаружила в своей жизни много ярких и радостных мгновений.   Свет счастья был во всем: детство, Юлечка, подруги, своя квартира, работа в проектном институте,  родной Южный с  неухоженными улицами и  прохожими, говорящими на  русском языке… Счастью не было конца.  Как она раньше этого не осознавала? Потом она витала в грезах о будущем, мечтала о работе  по специальности, мечтала встретить любовь, потом… Женские грезы – тайна за семью замками.  Постепенно мысли все меньше и меньше тревожили  ум до тех пор, пока молчание и одиночество не трансформировались в уединение. Не было необходимости называть словами явления и вещи. Оказывается, без мышления  вещи не теряют своей  сути: нож режет и он не длинный и не короткий, веником метут, и никто не пытается веником резать, а ножом подметать. Уединение продолжалось больше месяца и, когда в ее жизни появился Джон, сама возможность  общения с человеком на понятном ей языке оказалась  счастьем. В послеобеденное время, когда посетителей почти не было, Джон приходил в кафе, и они говорили  обо всем, а   их души молчаливо сливались в трепетном единстве. По странной прихоти, может, из чувства уважения к постоянному гостю-иностранцу или, проявляя сострадание к молчаливой, работящей кореянке из России, хозяйка позволяла Марине посидеть с ним, пока он обедал.  В редкие выходные Джон показывал ей Сеул.

Утром, когда женщина не появилась в цеху, обеспокоенный менеджер кинулся в бытовку, но она оказалась закрытой. Случись с ней какая беда, ему не сносить головы. Он начал свое расследование. Рабочие  видели ее на остановке автобуса с сумкой в руках. «Если   в городе ее случайно задержит полиция или, не дай бог, эта ненормальная сама  заявится в участок, неприятностей не избежать. Даже местный  инспектор миграционной службы здесь не поможет.  Да и садянним (президент фирмы), не простит мне такой промашки» – такие мысли целый день тревожили менеджера и, когда под вечер в бытовке загорелся свет, он по-настоящему обрадовался. Впервые постучавшись в дверь, начальник цеха передал женщине заранее приготовленный  конверт с паспортом, билетом на самолет и деньгами, и даже пробурчал что-то вроде «приезжай еще», что можно было принять за попытку извиниться. По правде говоря, он немного побаивался Марину. Образованная, как он недавно узнал, волевая женщина из непонятной, холодной, потому и страшной страны быстро адаптировалась в коллективе и работники цеха, среди которых были и местные, уважали ее.  Ведь не каждая может отказать начальнику, тем более приезжая. Менеджер горел желанием проучить строптивую работницу, откровенно не замечавшую его ухаживаний, и показать всем «кто в доме хозяин».

В тот же вечер Марина, оставив охраннику на проходной  ключ от бытовки, уехала в Сеул,  переночевала у подруги в крохотной комнатке над магазином «Стокс» на пьяной улице, а утром отправилась в аэропорт.

Нет  живых существ, осознанно стремящихся к страданиям.

– Родиться человеком это счастье.             Но кто тогда страдает? – вопрошало  Об­­-лако.

– Человек, – ответил Прохожий, не верящий в существование души.

         – Человек и его Душа, – частично согласилась  с ним знающая все о душе Живущая-в-Грезах.

         – Страдает ум. Вне эго нет страданий. И если нам дарована Душа, она по определению должна быть совершенной, – Странница посмотрела в окно и  улыбнулась чистому небу.

         – А Душа это Кто или Что?- спросили Птицы. Птицам свойственно задавать совершенно глупые, на первый взгляд, вопросы и не искать потом на них ответы.                         

Что могут  сказать нам о счастье  

         Птицы, зовущие в осень                 

Взмахами крыльев прозрачных.      

Сказать о любви, не зная ветров,

Обжигающих  наши сердца          

Свирепым дыханьем зимы.                   

Давай помолчим,                             

         Сохраняя  росточки нежности,        

         Чтобы с первым теплом                         

         На земле распустились  цветы  –

Подснежники.

                           Ум Будды

 

Приходим ниоткуда и уходим неизвестно куда. Иногда ищем то, что не теряли, и изредка находим, а чаще всего живем, не осознавая жизни своей. Просто существуем. Наступит время и спросит  каждый на пороге вечности:

         -Зачем все было? Куда все ушло? Кто я?

А может, и не спросит.  Не родился  вопрос, не созрел. Значит, все потом: и сомнения, и поиски, и озарения… Все в твоем будущем, но не с тобой.

Все живут в счастье: и тот, кто ищет, и тот, кто не спрашивает.   Наше чистое сознание, наша сокровенная природа – это ум Будды, зеркало вечности.  А вечности   некуда спешить…

                                                     (Из дневника Джона.)

 

         – Искать то, что не теряла бессмысленное занятие, – констатировала  Живущая-в-Грезах. – Всегда знаешь, где находится то, что имеешь, и в любой момент  оно доступно.  

Каждый знает, чего он хочет от своей жизни. Только у одних хватает упорства добиться своего, а у других лишь грезы и поиск обстоятельств, оправдывающих свое бездействие. Вся сознательная жизнь Елены Николаевны,  наполненная  стремлением обеспечить счастье своих детей, была тому подтверждением.  Она знала, как этого добиться. Старший сын, заканчивающий обучение в гимназии, должен был продолжить образование на факультете, связанном с управленческой деятельностью. Выбор специальности определялся не только реалиями сегодняшнего дня. Вся многовековая история страны подтверждала правильность такого выбора. А младший, по замыслу родителей,  должен  получить специальность экономиста и начать карьеру в банковской системе. К тому времени они накопят деньги на квартиру для старшего,  а для младшего сына разменяют свою трехкомнатную в центре города на две двухкомнатные с доплатой. Для этой цели весь бюджет семьи расписали на годы вперед. Были открыты, на всякий случай в разных банках, счета, куда регулярно перечислялись деньги. Вот где в полной мере пригодились специальность, полученная в техникуме  и   волевые качества главного бухгалтера предприятия.

– Счастье это планирование возможного и гарантируемая стабильность, – так она говорила своим детям и была по-своему права. Порой мы сами не замечаем, как годы, приземляя мечты, устремляют наши помыслы исключительно в материальное, придавая вещам ореол абсолютной ценности.  И это не удивительно. Сложившийся на острове уровень сознания позволял возводить роскошные офисы и дворцы, а квартиры, вода и тепло в домах так и остались для многих недостижимой роскошью. Елена Николаевна работала не покладая рук  и добилась своего, она жила в  мире своей мечты.

Всем известно – если  сделать  шаг навстречу мечте, она  делает навстречу  тебе два шага. Так замечательно устроена жизнь. Интересно, о чем втайне от нас мечтают наши дети.  Не станет ли им тесен островок наших грез? Да  и как обеспечить стабильность и постоянство в мире, где каждый день так не похож на день другой? Счастье по заранее намеченному плану – вот еще одна иллюзия нашего сознания. И невдомек нам, что счастье – это не достижение, но состояние. Умение меняться – вот руль и паруса судьбы, плывущей в океане жизни. И еще – создать себя, найти  и потерять.

– Искать то, что не теряла, бессмысленное занятие, – Елену Николаевну почему-то тревожила мысль о потере своего «я». Модное в наше время  утверждение о необходимости распять свое эго она не принимала всерьез, резонно полагая, что в нашем мире жить без «я» невозможно.

– Все живут, как умеют, как позволяют обстоятельства. Не стоит усложнять. Даже ребенок знает, кто и что он. А со смертью человека  все для него и заканчивается,  – согласился с женщиной Прохожий. – Вот почему в настоящем нужно взять от жизни все что можешь и  не мешать другим делать  то же самое. Мой способ проживания и есть подтверждение тому, что можно жить, не привязываясь ни к кому и не обманывая никого,  жить здесь и сейчас. Я никому не желаю зла и живу в свое удовольствие, избегая всяких крайностей. Думаю, что это и есть Срединный Путь, который по канонам буддизма обязательно приводит к счастью.

 – У всякого свой выбор, – сказали Птицы. – Все в радости живут и тот, кто ищет, и тот,  кто ничего не выбирает,  но почему так редко вы поете? Что мешает петь  вам  оттого, что утро наступило, и плакать потому, что плачет дождь. Да и Срединный Путь  не компромисс  между  добром и злом и не тропа меж Сциллой и Харибдой. Срединный путь – пространство другого измерения, где нет добра и зла, но есть любовь, и через нее все знают не умом, но сердцем, что зло всегда есть зло. Счастливым стать нельзя, им можно быть сейчас, вот в этот самый миг. Счастье – состояние Души.       

– Ребенок знает  то, что даже старики найти не могут, – грустное Облако зацепилось за вершину невысокой сопки. Взошла луна, загадочным сияньем укрывая город. Куда-то торопились люди и машины. Все было счастьем…

                       ***

Ночь коротаю,                                                       

Слушая  грустный  полет                                

Листьев осенних,

– Елене нравились  короткие  японские трехстишия хайку.  Они наполняли женщину  щемящей грустью, почти такой, что кажется вечность жила в ее сердце вместе с пронзительными  стихами Сергея Есенина. Она помнила наизусть свои любимые строчки и часто повторяла их,

– Я не скоро, не скоро вернусь!

Долго петь и звенеть пурге.

Стережет голубую Русь

Старый клен на одной ноге…

В первые годы совместной жизни, вечерами, под грустный перебор гитары она тихо, чтобы не разбудить детей, пела вместе с мужем любимые песни:

– Не жаль мне лет, растраченных напрасно,

Не жаль души сиреневую цветь.

В саду горит костер рябины красной,

Но никого не может он согреть…

Как  нежилась ее Душа, как счастлива была в объятьях и аккордах томных его Души. Так почему теперь умолкли струны? Иногда, отложив тоненькую книжечку стихов, Елена смотрела куда-то вдаль, через окно уютной комнаты и беспричинно плакала, просто так. Да и не нужны женщинам особые причины, чтобы плакать. Бывает,  плачут оттого, что  плакать хочется. Так уж они устроены.

Что же так скоро

Засеребрились виски

 Инеем белым.

 

В последнее время,  Володя   чувствовал  странную усталость и непривычное одиночество. Он не хотел признаваться в этом даже самому себе. Ночные клубы, девочки, музыка и танцы из года в год не могут утолить ни жажду сердца, ни стремления души. И не было  рядом никого,  с кем можно было  посидеть в молчании, и слушать, как нежится душа в сиянии другой  души.

«Твои проблемы» – так часто говорят другим сердца пустые. – «Что я забыл в этом городе, где все вокруг всё знают обо всех и летом не бывает лета. Как может  он  меня услышать и утолить мои желания.  Уехать бы…» – такие мысли все чаще приходили к нему, и даже любовь родителей не смогла бы остановить, прими он такое решение, но его пугали перемены. Да и не ведал он, что нет во всей вселенной  места, где можно спрятаться от самого себя.

С каждой снежинкой в окне 

Детство  все ближе,                                               

Где улыбаются мне                                                  

Папа и Мама,

 

Марина  постоянно общалась с родителями, словно  были они совсем рядом.

– Знаешь, – говорила она отцу, – всё всегда  было во мне. И моя жизнь, и твоя любовь.  Теперь мне кажется странным, что  я так долго не могла найти себя, найти свою жизнь. То, что произошло со мной и с тобой, наверное,  должно было случиться.   Я  научилась жить и все с любовью принимаю, и проживаю осознанно до самого короткого мгновенья, и отпускаю без слез и сожаленья, не создавая кармы. Потом, когда закончатся года, я так же, как и ты, уйду за облака, оставив  чистым небо, оставив дочке звезды и цветы….

Отражается небо,

В каждой росинке твоей.

О, хризантема!

…………………….

Я бы с дождями ушла,

Если бы не было вас.

                                  ***

Моя любовь, мои желания, мой дом, моя… А есть ли в мире что-либо такое, абсолютно  не мое – чужое?  Быть может, боль чужая  или радость,  или дожди чужие, или звезды? 

Где начинаюсь я и где твои границы,  коль столько общего у нас?  И Солнце, и Земля.  Деревья, Облака и Время…

         Что есть Душа?  Какая  она есть? Быть может светлая, иль темная как ночь,  а может,  добрая,  ведь говорят  о человеке – добродушный.  И где границы у  моей Души?  Что будет с нею, когда цветы исчезнут или птицы? Она  вмещает  все. А равнодушие у нас лишь оттого, что  спит она, так часто нам удобно, спокойней жить. Отгородился кожей  от всего и всех  и  делай все что хочешь.

 Спешим, бежим за счастьем, словно   знаем, где и в чем оно.  И с детских лет стремимся лишь к успеху, что означает к деньгам и чинам.   А как же быть с предназначением в этом мире? Ведь всякому задолго до рожденья дается бытия таинственная нить. Иначе кто мы здесь?        

         Так хочется найти себя, того, кто был всегда и будет вечно, и осознать, что ты сейчас такой, каким ты выбрал быть, и измениться, научиться жить в гармонии с собой и миром.

        Мысли ни о чем, ничьи, не ваши, не мои, а просто ветер шелестел в  траве, и облако задело  край луны.  А может все лишь сон?  Неведомо…

Я пришел из другого века,

И теперь как последний мамонт

Печально смотрю на звезды,

Зову, но меня не слышат,

И снежинки на мне не тают.

                                                          (Из дневника Саши)

                                                 

– Душа дарована нам Богом, и предназначенье наше в Вере. Следовать Его заве-         там, вырастить детей в Любви и принимать смиренно все страдания – есть наш удел, –   Живущая-в-Грезах надолго задумалась и добавила, – и  счастье  наше.

– Нет! Надо полагаться только на себя  и получать  от жизни все что можешь, и быть свободным, словно птица – вот формула моя,  мое предназначение, – не согласился с женщиной  Прохожий.

– Естественность стремлений, но не свобода, вот свойство нашей жизни, – сказали Птицы. – Мы поем, когда поется нам, и устремляемся за летом, когда зима  дыханьем обжигает крылья.

     – И «…научиться жить в гармонии с собой и Миром», – шепотом повторила Странница, – и быть счастливой так, чтобы душа моя и души всех людей слились с Душою Мира.

    А камни знали, что слова «Душа и Бог, и Вечность, и Любовь» всего лишь ярлыки того, что недоступного пониманию умом.  Но кто же в наше время умеет слушать камни?  Услышать бы себя…

 

Льдинкой

В  пальцах

Прозрачного солнца – 

Сердце мое

Без любви.

                          ***

 Мы убеждены в том, что мир, каким мы   его видим, и есть абсолютная реальность.

                                                (Из дневника Джона)

– Мир, каким мы его видим, создан Творцом, и другой реальности нет, – согласилась  Живущая-в-Грезах, – и все наши убеждения и  Вера наша  лишь  отражают эту истину.

– Я полагаю,  что речь здесь не о самой реальности, а о том, какой мы видим ее, – возразил  Прохожий. –  А в отношении Творца мне  интересно знать, кто сотворил Его?

– Ты и сотворил, –  сказали Камни.

         «Как часто убеждения заменяют нам видение реального, – думала  Странница. – Смотрим все одинаково, но видим разное.  И все иллюзии такого состояния не что иное,  как игра ума.  Но кто же тот, кто смотрит на того, кто видит и осознает игру?

                           Сергей Ян1

                              ***

Учитель сказал:

 – За стремлением к постоянству стоит тень страха перемен. Стремление к переменам – признак отсутствия гармонии в настоящем.

                     (Из бесед монаха Суёна с Настоятелем)   

«Где ты! Даже эхо молчит там, где берег пустынный ветрами обласкан.  О чем твои сны забытый в столе, нефритовый Будда, дарующий счастье, – мысли о любимой дочери Наташе, об утраченном счастье, о прошлом, как никогда, тревожили Джона,  не позволяя сосредоточиться на медитации. «Мы расстались, как принято в среде людей, считающих себя духовно  зрелыми, глубоко вонзив кинжалы несбывшихся надежд в сердца друг другу и пряча боль в улыбке омертвевших губ».

– Каждый  живет на уровне сознания, созвучном частоте вибрации его души в одном или нескольких планах  существования человека в грубых и тонких телах, –  сказал как-то американец молодой красивой официантке, кореянке по внешности и русской по сути, женщине.  Увидев ее впервые, он сразу ощутил  тревогу, таившуюся в глубине темно-карих глаз, и поразился  ее открытости и беззащитности.

 Бывает люди в поисках себя, или по иной необходимости, уходят далеко от своего дома и там случайно встречают такую же одинокую, странствующую душу. Вот так и Джон, ученик в миру американского буддийского монастыря Дзен-Маунтин сразу  узнал в ней  себя, каким он был еще несколько лет назад. Верно подмечено, что мужчина в поисках совершенства находит женщину, чтобы увидеть в ней свое отражение…

В восемьдесят восьмом году двадцатого столетия  начинающий журналист Джон Риттер  успешно преодолел конкурсный отбор по знанию русского языка и  был зачислен в штат Генерального консульства США в Ленинграде.   Там он познакомился со своей будущей женой Татьяной, которая работала гидом в Интуристе. Через год после неудавшегося коммунистического путча и выхода России из СССР они  уехали в Нью-Йорк и поселились в маленькой квартире, из окон которой открывался изумительный вид на Гудзон.  Потом родилась дочь Наташа, и казалось, что их счастью не будет предела. Но человек тем и отличается от иных живых существ, что создает вещи, которые затем  формируют его сознание.  Привязанность и поклонение вещам – болезнь наших дней.

В начале Татьяна восхищалась изобилием всего, что могло пригрезиться  ее воображению. Там, откуда она приехала, не было  ничего, кроме слов, идей и обещаний. Спасибо Китаю и «ножкам Буша» за то, что помогли выжить. Мир разделился, когда восхищение переросло в желание иметь, а скромные гонорары мало кому известного журналиста  просто убивали ее мечту  жить здесь и сейчас.  Пока Джон писал о «каких-то никчемных выставках», а вечерами работал над книгой о жизни в Советском Союзе и новой России,  красавица Татьяна нашла ему более чем достойную замену, и его русская любовь растворилась вместе с крохотной Наташей в необъятных просторах Северо-Американского континента.

Говорят – время лечит, но сколько его потребуется для исцеления – никто не скажет.   После очередного многодневного запоя – такому способу снятия стресса он научился в России, Джон по заданию редакции оказался в монастыре Дзен-Маутин, чтобы «рассказать народу Америки об экзотических сторонах жизни» монашеской «Общины Гор и Рек». Так напутствовал его шеф, который проявил в отношении Джона изрядную, как принято говорить сейчас, толерантность.

Чуть больше месяца длилась командировка журналиста Риттера в Общине Гор и Рек. Но в редакцию он не вернулся. С удивлением, переходящим порой в скептицизм, журналист наблюдал за монотонным течением жизни послушников, прерываемым странными обрядами, смешными поклонами, за «священнодействием» приема пищи. Жизнь монахов казалась простой до примитивности. И такое происходило в двух часах езды от Нью-Йорка! Это было похоже на секту. Разительный контраст  и стал основой его первого репортажа о Дзен-Маунтин, который так и был озаглавлен «СЕКТА?».  Прихожане и монахи никак не отреагировали на статью. Потом он написал несколько очерков о судьбах монахов и учеников в миру. Джон полагал, что в монастыре обитают в основном те, кто не выдержал современного темпа жизни,  люди с трагической судьбой. Были и такие. Но были успешные, осознанно сделавшие свой выбор. Он познакомился со старшим монахом, бывшим профессором теологии,  с художниками и даже известным писателем. На вопрос журналиста о цели их пребывания в монастыре они отвечали по-разному, но суть была одна. Все что-то искали, но что конкретно, никто не сказал или не мог сказать. Настоятель – ничем не примечательный с виду человек, в юности примкнувший к движению Хиппи, а впоследствии, еще сравнительно молодом возрасте ставший ректором университета на Аляске,  пояснил: – они ищут то, что всегда с ними – лицо, которое было у них до рождения родителей. Джон, к тому времени уже бросивший пить, ничего не понял и решил сам разобраться во всем. Он стал учеником в этом монастыре.

– Я принимаю правила, принятые в  общине, и обязуюсь соблюдать их. Прошу вас, будьте моими наставниками в духовной практике, – кажется, только вчера он произнес эти слова перед вратами в зал Дхармы.

         Ученик поселился в маленьком городке у подножия горы Тремпер, прошел курс начального обучения, усердно практиковал на ретритах,  отсылая другу-редактору неожиданно востребованные  статьи о  новом восприятии мира до тех пор, пока однажды не осознал, что самое главное в его жизни это сама его жизнь во всей полноте ощущений. И тогда он решился на странствие по Дзенским монастырям Кореи и Японии, чтобы пить из самого источника и научиться дотрагиваться до снежинок, собирая их серебряным кувшином.   Так он оказался в Сеуле.

– Центрами  планов существования являются чакры. Так, например, проживанию в частоте колебаний чакры Муладхары  соответствует, упрощено говоря,  привязанность к материальному и сексу, а вибрации плана мира совершенства Вишудхи активируют творческое начало и приводят к пониманию святых писаний, – Джон  посмотрел на Марину, пытаясь почувствовать ее реакцию.

Высокий американец и стройная кореянка, взявшись за руки, медленно шли по тенистой аллее старинного королевского дворца  Кёнбоккун, в направлении  лотосового пруда.  Контуры «Дворца излучающего счастья» расплывались в изнуряющем мареве. Редкие посетители искали спасения в прохладных залах, и только самые отчаянные сомнамбулами бродили в тени деревьев на берегу озера.

– Я все поняла, – женщина заглянула снизу вверх в его глаза. –  Ты хочешь сказать, что  гармонию можно обрести проживанием в плане  Анахаты – чакры сердца, соединяющей «высшие и низшие» миры. По сути, жить в центре своего существования в любви и сострадании.

Джон в очередной раз поразился ее умению схватывать все буквально на лету.   Правда вчера перед медитацией она  обмолвилась, что в прошлом, до того как «вошла в церковь», несколько месяцев  практиковала Сахаджи-йогу, куда  попала случайно, увидев объявление в вестибюле музыкальной школы. Её внимание привлекли слова Шри Матаджи, основательницы Сахаджа Йоги: «Вы не можете познать смысла своей жизни до тех пор, пока не соединены с той энергией, которая Вас создала».   Марина посещала прилежно занятия, пока не поняла, что процесс  познания смысла жизни можно затянуться на всю жизнь. А ей хотелось быть реализованной в настоящем моменте.

– Сострадание и есть высшее проявление любви, –  отметил Джон, – а  проживание в Анахате похоже на возвращение с вершины и начало новой жизни. Но для того чтобы спуститься с вершины, нужно сначала  подняться на нее, тогда свет, что изнутри, спящая в обычном состоянии, свернувшись  спиралью, энергия кундалини встретится  с  божественной, трансцендентальной  энергией и вспыхнет ослепительный свет единения.

– Они встречаются в Сахасраре?  – Марина понесла руку к темени.

– Скорее, да, чем нет, – улыбнулся собеседник. – Чакра – это дверь, через которую входят и выходят.  В первый раз такая встреча словно   взрыв, в котором  исчезает эго, потом «они встречаются» везде. Двери  без дверей, последняя граница разделяющая  человеческое и божественное. Но это только начало. Для достижения гармонии проживания  этого недостаточно. Как пояснил мне Настоятель Дзен-Маунтина, нужна практика восьми сознаний. Научиться слышать, видеть и чувствовать себя и других, изучить язык мертвых и живых, и слышать музыку вселенной. И самое основное научиться творить. «Творение есть  свойство Божественного сознания», – вот его слова.

– Это так сложно, – капризно произнесла молодая женщина  и зевнула, прикрыв рот ладошкой, – Извини, Джон. Так хочется спать. Вчера в два часа ночи закончили работу. Хорошо, что выходной, а так в семь утра снова в кафе. Приеду домой – неделю буду отсыпаться.

– Ну, и вознаграждение, наверное, соответствующее.

– За прошлый месяц девятьсот долларов заплатили. По здешним меркам, для таких, как я, вполне приемлемо. А на Сахалине и такой работы нет.

– А как же профсоюзы?

– Какие профсоюзы для гастарбайтеров? Я нелегалка, Джон.  Давай не будем об этом. Лучше расскажи о практике восьми сознаний. Я об этом ничего слышала.

– Все очень просто. Если Запад шел вовне, изучая свойства материального, то Восток тысячелетиями двигался по пути изучения свойств самого сознания. Дзенские ученые считают, что каждый из пяти органов чувств, наделен собственным сознанием, которое условно подразделяется еще на три. Например, сознание зрения подразделяется  на интуитивное зрение,  глаза сами закрываются, прежде чем мы увидим опасность для зрения, на обычное видение и ясновидение.  Шестое или различающее сознание определяет дуальность нашего восприятия, седьмое сознание считается сознанием эго, и восьмое или резервное – это Алайя.

Двое по узенькому деревянному мостику перебрались на  крохотный островок  в середине пруда, сели на лавочку в тени двухъярусного павильона Хянвонджон  и долго молчали, любуясь зарослями лотосов и золотистыми карпами в отражениях плакучих ив. Марина задремала, прислонившись к плечу Джона, потом и вовсе уснула, вытянувшись на лавочке и положив голову ему на колени. Они не думали о будущем, не строили совместные  планы.  Жизнь  научила их принимать  все, что сейчас приходит к ним, ценить  это и этим жить…

«Я знаю, что будет потом. Будут ночи тянуться как вечность. На не смятую простынь бессонница ляжет со мной и расскажет о счастье былом. В грезах полночных сквозь туман за моря улечу и вернусь вся в слезах. А потом будет боль. Ничего, к ней я привыкла.  Я помню, как плачут деревья, когда листья за птицами вслед навсегда улетают. Когда звезды, срываясь с привычных орбит, сгорают как мотыльки в огне одинокой свечи… Будет боль…»

                                ***

           Жизнь – море, а человек – река. Родник пробился, прозрачный ручеек журчит, струится по камням. Вливаются в тебя другие ручейки, и ты, впадая в них, становишься рекою и, травы напоив,  рождаешь рыб. Не даришь, но живешь. Потом вливаясь в море,  растворяешься в таких же ручейках.   И это смерть?

                                                  (Из дневника Саши)

          – Конечно, да! Тебя же нет, и значит, жизни нет, – откликнулся Прохожий. – Мне, кажется, что все фантазии о жизни после жизни, просто чепуха.   От  страха это и нежелания смотреть в лицо научным фактам. Человек  не лучше и не хуже других живых существ. Нам просто повезло, мы на вершине пирамиды. И тот, кто наверху питается другими,  что внизу. А все слова и  разговоры наши о любви к животным, приюты для кошек и  собак лишь для отвода глаз. Ну чем, скажите, кошка лучше лошади или коровы.  Давайте все откажемся от мяса и создадим приюты для коров, а рядом еще один приют для брошенных детей. Так сладко верить, что ты как Чайка, помните у Баха, уходишь в небеса, но это только притча.

          И это смерть?

          – Конечно, нет! – возразила  Живущая-в-Грезах. – Нас ожидает Суд и если  ты вел праведную жизнь, тебя допустят в Рай. А если нет, окажешься в Аду и будешь вечность мучиться в страданиях. Вот потому и нужно верить в Бога.  Послушаешь иных и, кажется, что жизни после смерти нет.  Гордыня это! Да и грехи все от того, что не боятся люди наказанья. 

– Не жизнь, но и не смерть. Так что же это? –  вопрошали Иные.

 До сих пор люди в России живут идеями и «измами», живут  в умах.  Разговоры и дискуссии о Вере, национальной идее, патриотизме, об НЛО  и загробной жизни все чаще и чаще звучат в  эфире, как верный признак  нарастающей инфляции и традиционного  повышения цен. Когда человек счастлив, ему не нужны ежедневные грезы о рае.

– Так, что же это?

         – То, что невозможно высказать словами, –  шептали Камни, и Ветер шелестел в траве о том же, и где-то, еле слышно журчал Ручей.

Уйти и раствориться в таких же ручейках, стать океаном, каплей в океане капель, которые вмещают океан, той чистой каплей, что отражает облака и звезды, – тело Странницы замерло в позе лотоса на маленькой плоской подушечке, а ее самой нигде не было. Но в глубине красиво очерченных губ загадочно мерцала  еле угадываемая улыбка.

Мне осень напишет в окне                     

По косым от дождя строкам  

Белый стих о прошедшем лете     

Или о счастье верлибр.            

Разбудит уснувшую память,

На имена и на лица,         

Сплетая все сны и года                       

В неровные ритмы сердца.    

             ***

                  Жизнь скоротечна,

Даже цветы умирают,

Даже цветы…

—————————

О, если б только цветы,

                  Я не знал бы печали.

                         (Из дневника Джона)

Который  день живу в твоих словах… В последний выходной Марина и Джон почти два часа провели в главном зале Сон-буддийского храма Дёгеса, что рядом с известной всем туристам улицей Инсадон.  Они успели к началу церемонии, нашли свободное место в центре зала напротив «алтаря», уселись на подушечки, которые предусмотрительно взяли из невысокой стопки возле стенки  у дверей.  Три Будды: прошлого, настоящего и будущего, пряча за позолотой невидимые глазами тела улыбки, смотрели на обряд подношения глазами влюбленных, слушали их ушими звон миниатюрных медных тарелочек, вычерчивающих в руках танцующих монахов непонятные  простым смертным   узоры.

Мерно стучала деревянная колотушка, дополняя звучание  Цветочной  сутры, а наверху, в балках расписной кровли пели птицы.

 – Слушай тишину внутри себя, – сказал Джон.

           – А в следующий раз мы будем слушать наши сердца, – улыбнулась женщина, и они погрузились в безмолвие. Через некоторое время Марину стали одолевать мысли. Предстоящее расставание было тому причиной или беспокойство по дому, вызванное напряженным ожиданием окончания трехмесячной «командировки», но как она не старалась, все равно не могла сосредоточиться на медитации. Из сокровенных глубин сознания один за другим выплывали окрашенные эмоциями образы прошлого:

          – безысходное отчаяние после смерти мужа.  Оглушительно, прямо в сердце отзываются гулкие удары комочков земли, падающих на алую крышку гроба.

         – Неожиданные слезы, когда она навязывала Юле огромные белые банты, отправляя ее в первый класс.

         – Толя! Её первый  мужчина после… Она не выносила слова «смерть», от которого веяло холодом  и болью.  Её жизнь была  разделена на до и после, на прошлую и  настоящую. Случилось это через два года после, когда она впервые уже в этой жизни, встречала с подругами новый год в модном тогда ресторане «Сеул».  Вот уже восемь, нет, десять лет прошло, и вдруг вспомнилось. Напротив, за следующим столиком сидел мужчина, поразительно похожий  на бывшего одноклассника, ее первую школьную любовь.  Он заметил  удивленный, пристальный взгляд молодой женщины и, чуть погодя, пригласил ее на танец. Вблизи сходство казалось более полным, особенно глаза, да и по возрасту он был почти ровесником ей.

          – Анатолий,  – представился мужчина уверенно, сильной рукой кружа ее в томном вальсе.  Поздним вечером, почти ночью он проводил ее домой.  Они встречались целый год, и все было бы прекрасно,  если бы не одно «но».  Анатолий был эрудирован, красиво ухаживал, умел преподносить подарки, был настоящим мужчиной или, как сейчас говорят, «мачо». Но у него была семья: жена, о которой никогда не говорил, и дети – двойняшки, которых очень любил. Он мог стать мужчиной ее мечты. Мог, но не стал. Расставание было мучительным и долгим. В агонии безысходности они нанесли друг другу долго не заживающие раны.

           Джон был другим, непохожим на мужчин, которых Марина встречала на своем пути. Так подсказывала   интуиция, а она редко когда обманывала.  Ее женская сущность требовала от них полной самоотдачи, когда всё подчинено отношениям и всё делается во имя  отношений.  Такую же планку она установила  для себя. Редко кто из мужчин, которым импонирует простота и легкость  общения, мог соответствовать таким  критериям. Джон  не старался  соответствовать чему-либо. Он не приспосабливался, был таким, как есть. В нем были и легкость и глубина. Джон был непредсказуем, и Марина, характер которой также отличался изрядной долей импульсивности, не была уверена в нем.  Ей казалось, что их отношениям не хватает опоры. Радостно и испуганно она летела на трепетный огонек любви, не ведая, что ожидает ее.

Вместе с метелью кружить,

Потом распускаться цветами,

Облаком в небе клубиться

И упасть слезой на ладонь,

Отражая звезды

Чистые…

Такие,

Как чувства Ваши.

                                    ***

Она не шла, летела над линией прибоя, едва касаясь легкими ногами мокрого песка, и складки юбочки чуть колыхались в такт ее шагам, подобно крыльям чаек,  медленно летящим над волной. Шумная компания, кто с пивом, а кто с шашлыком  в руках, вдруг, словно по команде, повернулась к морю и умолкла. Она, едва касаясь пенных гребешков, летела с грациозностью присущей женщине, живущей в естестве своей природы.  И время, стараясь удержать мгновенье совершенства, замедлило свой бег. Застыла птица, расправив крылья над самой кромкой берега. Блестя на солнце изумрудным телом,  волна росла и наливалась силой. Застыли камни-великаны в пенном ореоле брызг по грудь в воде, встречая натиск океана. Туманным миражом забытых грез белый пароход у края неба… И в этот миг,  казалось бы случайно, Володя встретился глазами с Нею, и взгляд Её, проникнув в сердце, растворился сладкой негой. Как часто взгляд один, одно мгновенье меняет  жизнь. Когда в пути душа встречается с родной душой, время и слова теряют смысл. Увы, не всем язык любви доступен.

– Так это же Валька, новенькая из техотдела, – опомнился один.

– Вот это да! Смотри, она какая! – сказал другой и, повернувшись, добавил, –  тьфу на тебя, ну нет в тебе полета, нет загадки.  Вот так  нас всех за ноги и об землю.

– Ну, что уставились! – воскликнула его подруга. Все, как у всех, и ей уже за тридцать. Давайте лучше выпьем  за любовь!

Все дружно  подняли пластиковые стаканчики. Пить за любовь, за женщин и за счастье приятно телу.  Любить по-настоящему и быть счастливым – радость для души. Праздник на природе продолжался. Володя   оглянулся, но женщины уже не было, как и не осталось на песке ее следов.  Лишь солнце желтое сочилось жаром,  обесцветив купол неба. Чайка над волной взмахнула крыльями. На узком пляже веснушками купальники с зонтами, дымки костров…

                                  Миф

                                                 

– Откуда мы появились? – спросил   мальчик, любивший смотреть на облака.                                                                                                                   

         –  В далекой древности, когда все живое  и неживое  было единым, из  пещеры на границе вечных снегов  выплыло круглое сверкающее семя и на белом облаке спустилось на  землю.  На этом месте, названном впоследствии Истинная Земля в окружении Живого Света из семени произросло три рода. В то время земля, люди, огонь, вода и воздух были почти одно и то же.

          Ведомые непостижимым, они  ушли на восход солнца, чтобы через вечность оказаться на  берегу океана.  Там, среди скал и водопадов, наши предки обрели предначертанные судьбой имена, – так ответил мальчику отец, узнавший  все от своего отца.

                                               (Из дневника Саши)

                                    

 Наверно и мы
Чьи-то нежные ветки
На этой земле…

– А мне как быть? Я не успела расспросить отца, как  род наш появился на земле.  Пройдут года, и у детей моих родятся дети, и кто-то обязательно ведь спросит. Что мне сказать? – Странница  решила  заново создать свою родословную из тех фактов, которые ей были известны, и ощущений, что жили в ее подсознании. Она научилась доверять своей интуиции и старалась жить вне категорий правильного или  неправильного.

 – «Все знания обо мне находятся внутри меня, –  думала женщина, – и ничто не может помешать мне создать прошлое, на которое я могу опереться. И все, что было в прошлом, станет светом мне, и вспыхнут звездами самые счастливые мгновения. Я знаю, древо родословной разрастется и окрепнет, и дети  от детей, что от детей моих, не потеряют корни. И все потом вдруг обернется мифом: – «В далекой древности, когда забыв язык единый, все говорили на разных языках, на острове похожем на большую рыбу…», – так ответит мальчику отец,  узнавший все от своего отца, который все узнал от мамы.

– Для чего нам нужны эти  выдуманные сказки? – не согласился с ней  Прохожий. Знать  отца своего, деда, ну, может, прадеда, разве этого недостаточно? Мне безразлично, создал ли нас Бог по образу и подобию своему, или  все мы являемся потомками  обезьян или пришельцев. Главное, что я есть здесь и сейчас, а сказки оставьте детям.

– От дерева рождается дерево, от цветка рождается цветок. Скажи мне, кто ты? Кто сейчас живет «твоей» жизнью? – спросили Камни. – Мифы это ниточки судьбы, тропинки  из вечности в другую вечность.    

                        Реальность  

             Третий день пароход штормовал на рейде порта Отомари.   Омони, Омма, Мама – то ли звериный вой, то ли стоны раздавались из  грузового трюма, где вповалку на полу и трехъярусных нарах лежали обессиленные молодые парни из далекой Кореи,   мобилизованные для работы на шахтах Сахалина во славу Императорской Японии, воюющей  за господство на Тихом океане с армией и флотом США. Вечером, когда шторм стих, пароход   поставили к причалу и  по шаткому трапу  на сахалинский берег  выполз мой будущий отец.

                      (Из дневника Саши)                                 

              – А мы сибиряки и род наш из Тижина, что в Кемеровской области, а еще раньше, лет двести назад, наши предки жили под Псковом. Оттуда и снялись в поисках воли, – Елена Николаевна посмотрела на притихших сыновей и повернулась   к окну, за которым, мерцая тусклыми огнями, засыпал вечерний Южно-Сахалинск.

          В сорок девятом году  моего отца  – Шихова Николая Анатольевича вместе с другом призвали в армию и отправили на Сахалин в Дербинск, который в том же году был  переименован в Тымовское.  Как и положено, через три года они демобилизовались и в ожидании попутной машины до Победино, куда изредка ходил пассажирский поезд из Южно-Сахалинска, пошли в клуб на танцы.  Там он и встретил мою маму. Рассказывал –  влюбился сразу, с первого взгляда, да так, что обо всем  позабыл. Красивая она была, глаза синие, высокая, почти вровень с ним. Мне в детстве говорили, что я вся в маму. Худющая росла, выше всех в классе. Мальчишки меня цаплей дразнили. Его друг, земляк, дней десять  ждал и уехал домой один.  Дрался за нее с парнями, неделями синяки не сходили, никого к ней не подпускал. Фотокарточка дома на стене висела, потом затерялась куда-то.   Он бравый такой, волосы русые из-под козырька фуражки вьются, телогрейка новая, сапоги яловые в гармошку, а она чуть впереди на резном стуле сидит, платье с коротким рукавом в горошек, на плечах шаль вязаная, руки на коленях, светится вся. Увез он ее в Сиритори, так многие по привычке называли Макаров. Поселились они в бараке, где жили ЧСВР – члены семьи врагов Родины.

 Помню, маленькая была, всей семьей по выходным на лыжах ходили, с горки  катались. Папа костер разведет в распадке, полянку вытопчет, а мы греемся, сало на прутиках жарим и хлеб. Так вкусно было, до сих пор вспоминается. Потом шли кормить белочек. Не боялись они нас, близко-близко подходили. Серенькие, почти что черные, глаза как бусинки и кисточки смешные на ушах. Мама специально для них семечки сушила. Насыпаем  горочкой, а они и рады грызть. Только каждой нужно было отдельно, иначе нельзя. «Одну шишку вдвоем не грызут», – так объяснил мне папа. А летом на речке уху варили, ягоду и грибы на сопках собирали. На комбинате они работали, он бумагу возил, а она бухгалтером была. В отпуск к родным в Сибирь через год летали.  Туда икру, рыбу копченую, а оттуда  мед и орехи – гостинцы не возьмешь, так обидятся. Потом, я уже  в  девятом классе была, вдруг все поменялось, или только тогда глаза у меня открылись… Ругаться стали, пить он начал, потом и она. Может, жизнь заставила или судьба была такая у них, кто знает. Глупая была, стыдно было за них, обижалась…

          А как  мама умерла, так он чуть  не каждый день на могилку ходил. Звали мы его жить к себе, не пошел, не хотел ее одну оставлять.  Через три месяца мы его   рядом с мамой и похоронили, на сопке возле моря. Вроде и не болел ничем, и пить перестал. Не мог он без нее жить. Вот такая любовь случилась.  Еще не старые были, чуть за шестьдесят. Мечтал на родину в последний раз слетать, попрощаться с родными, да так и не смог…

        – Хватит на сегодня воспоминаний, – муж осторожно тыльной стороной ладони, чтобы не поцарапать,  вытер ей слезы и предложил: – А не попить ли нам чаю?

        – Ну, что ты опять выдумал. Кто будет пить чай на ночь глядя! – Вера Николаевна оглянулась, ища поддержки у сыновей, но те поднялись и, взяв ее за руки,  потащили на кухню.

         – С вами разве похудеешь,  – заворчала она, а глаза уже светились счастьем.

         – Сама же их учила, «пока толстый сохнет, худой сдохнет!», – муж присел рядом и, осторожно, тяжелой рукой обнял за плечи.

                     

                          Нереальность

Сущность, проявленная в материальном  мире некоторое время назад и  названая  «моим» именем,  никогда не рождалась.

                     (Из дневника Саши.)                                        

– Никогда не рождалась потому, что была и есть всегда? – уточнила  Странница.

– Нерожденное умереть не может.     Ты не тело, но лучезарная сущность, вечная   в вечно юной вселенной,  – улыбнулось   Облако.

          – Так хочется достучаться до каждого сердца, чтобы они разглядели  во мне вечно юного, лучезарного Будду, – печально вздохнула Живущая-в-грезах.

 

                  Солнцем согретый,

На паутинке висит

Лист невесомый.

………………………

                  Ночью приходят ко мне

Знаки грядущих дождей

                               ***

Из глины лепят

И обжигают вместе

Горшки и богов.

                 (Из записок монаха Суёна)

         Почитание Будды не тревожило   совесть Елены Николаевны. Вера не мешала ей  уважительно относиться к святыням других народов, а Будда, что означает Просветленный, в ее сознании был просто человеком, познавшим истину.

         Елена принадлежала к той счастливой категории людей, что знают свое, но и не отвергают с ходу другое. Так случается, если человек принимает все, бутон иного начинает распускаться цветком отражения истинности своего.  И почти все сахалинцы и были таковыми.

Остров, похожий на гигантскую рыбу,  плывущую на север по холодным волнам Охотского моря, принимал и объединял всех. В него невозможно было не влюбиться. Неповторимые ландшафты,  особая энергетика моря и горных хребтов, непредсказуемая погода, отзывчивые и доброжелательные люди  сплавились в сердце Сахалина в единое сообщество. Как-то гармонично сохранялась и одновременно перенималась культура всех, кто жил на этой земле.  Никто никому не мешал, никто не был лишним, и все были частью единого целого. Каждый чтил своих святых, что не мешало узнавать о других и совместно следовать иным светлым учениям.

А там за проливом,  на материке, все сахалинцы были родственниками, членами одной огромной семьи островитян. Сахалин – наша общая любовь и наша общая боль. Так  уж случается в жизни, что чаще всего,  следуя желаниям ума или по глупости своей, мы причиняем боль своим близким, родителям своим или своим любимым, или своему Сахалину – нашей общей земле. Помните у англичанина Д. Донна: «Каждый человек  как остров, как материк… И если штормом смывает утес, становится меньше материка, меньше меня.Смерть каждого умаляет меня. А поэтому не  спрашивай никогда, по ком звонит Колокол. Он звонит по Тебе».   Каждый камень, каждое дерево, каждый ручей – это  мы, часть нас, часть вселенной, которая внутри нас и снаружи. Не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол.

       – Так хочется достучаться до каждого сердца…

       – Сейчас невозможно достучаться до каждого. Всему свой черед, – сказали Камни. –  Будет лучше, если каждый   найдет себя!

– Другие и есть ты, – добавила  Странница, –  стучишься в свое сердце, а эхо отзывается в других… Путь к  себе – забытая  тропинка от сердца к сердцу.

        

Упало дерево.

Осталась тень,                     

Забытая

Среди опавших листьев.

А в небе, в облаках седых

                  Снежинки зреют…

 

 

 

                           Весь Дзен

 

          Пусть будут счастливы все существа во всех мирах! – в этом весь Дзен, весь Сон и весь Чань.   

                                      (Из записок монаха Суёна)                                              

         – Чань в Японии называется Дзен, а в Корее – Сон, – сказала Живущая-в-грезах.

– Чань в Китае, – вздохнула  Странница, – а Япония на островах.

                          

– «Где ты, Джон?  Чем были для тебя наши встречи?» – Марина с благодарностью вспоминала своего американского гуру, так иногда она величала Джона, когда тот, увлеченный беседой, переходил на язык притч. С ним она увидела мир, непохожий на тот, в котором она пребывала. Она научилась жить для себя, жить своей жизнью, ценить свое существование.   Марине особенно нравилась, рассказанная им притча о «Капле, которая мечтала стать океаном».

 – «Капля знала, что может стать океаном, если полюбит каждую каплю в океане. Она начала с самой дальней и окружила своей любовью все капли, кроме одной – единственной, которая была рядом и, как ей казалось, нанесла самую страшную обиду. Она не могла полюбить ее и не стала океаном».  Как часто самые незначительные поступки, которые мы легко прощаем другим, приносят нам самую страшную боль, если они совершены друзьями и любимыми в отношении нас. Наши ожидания и есть наша карма.

– А мы и рождаемся на земле, чтобы отработать свою карму, очиститься и получить необходимые уроки. В этом, наверное, смысл   человеческого существования, – Марина посмотрела на него, ожидая согласия, но Джон не поддержал это утверждение.

– Нет особого смысла перетряхивать прошлое, стараясь найти там и выкорчевать  корни нынешнего состояния. Прошлого уже нет, а завтра будет завтра.

Этот выходной у Марины выпал на воскресенье. Они пообедали в американском ресторане рядом с «Электронным раем» и тихонечко шли в направлении к парку у горы Намсан. Если бы многочисленные прохожие знали, о чем говорит высокий иностранец с  приезжей кореянкой, они бы посчитали его ненормальным. Какая карма, когда рядом с тобой такая женщина, когда так ласково светит теплое сентябрьское солнце, когда в твоей руке доверчивая, нежная женская рука. Но россияне и некоторые другие умники, наверное, тем и отличаются от остальных, что всюду живут  в своем уме. Они несут  ум как знамя, размахивая им направо и налево, круша по пути всех: и своих, и чужих. Им не интересна их собственная жизнь, важнее правда, или точнее, сознание правоты.  Зачем тратить драгоценные мгновения в разговорах о смысле жизни, теряя при этом жизнь, ее чувствование, проживание? Радуйся любви, чистому небу, своей свободе, ментальному общению. Растворись в движениях, просто иди, чувствуя рядом присутствие Женщины. Так нет!  Сплошное мышление: и на работе, и дома, и в праздники и в будни. С виду нормальные, а по сути – мозги на ходулях. Зрелая женщина знает, что чем меньше в мужчине интеллекта, тем меньше в нем страха перед ней, тем  естественней он в отношениях. Они не ходят вокруг да около, а прямо заявляют о своих чувствах и желаниях. С «умными» по-другому, у тех всегда проблемы.

– Необходимо трансформировать  сознание, чтобы  научиться ценить то, что есть в настоящем, – произнес Джон, не предполагая,  что сказанное сейчас совершенно не согласуется с его нынешним состоянием и поведением. – Когда следуешь  пути своего сердца, другие  становятся тобой  и  на  нас  снисходят и любовь и страдания всего мира. В таком состоянии, по канонам буддизма, мы можем переродиться в Небесах Тушита.

– Что за Небеса Тушита? Ну, расскажи, пожалуйста, Джон, – Марина прижалась к его руке и почувствовала, как стал частить его пульс просто оттого, что она рядом. Женщине очень важно знать, что твой мир заполнен ее присутствием. Они могут принять и любовь и ненависть, но не прощают безразличия.

– Небеса Радости – последняя обитель для перерождения живых существ.  В  этом, четвертом небе перевоплощаются через практику Четырех Безмерных Состояний Пробужденного Ума:  Необусловленной Любви, Сострадания,  Сорадования и Беспристрастности. Это обитель неравнодушных существ. Перед тем, как Будда Шакьямуни  воплотился на Земле,  он пребывал там как Учитель по имени Шветакету и проповедовал  своё Учение обитателям, достигшим стадии Однократного Возвращения. Это состояние существа, перерождающегося на Земле в последний раз, как правило, в образе духовных практикующих и достигающих стадии Невозвращения. А там выбор: либо в Небеса Брахмы, либо в мир людей в  воплощении Бодхисаттв. Не секрет, что на земле в настоящий момент пребывают под разным обличьем  тысячи Будд.

– Ты, вероятно, один из них, – шутливо произнесла Марина.

– Все  мы потенциальные Будды: и ты, и я, – усмехнулся  Джон. – Представляешь, идут двое, и один говорит другому: «Ты Будда», на что второй отвечает: «Нет, это ты Будда». Спорили, спорили и согласились с тем, что оба Будды, только старший по возрасту – главный.

– Ты это сейчас придумал?  Возможно, тебя забавляет  мое невежество в этом вопросе, но о буддизме на Сахалине мало кто знает. Храмы и пагоды, оставшиеся после японцев, все уничтожены. Да что там храмы! У нас на юге острова и церквей-то не было. Все под запретом. Мне как-то рассказали, что нынешний Коммунистический проспект в Южно-Сахалинске, до того как был улицей Сталина, назывался Храмовой улицей. Оказывается, она действительно вела к Храму. Сейчас там Мемориал Победы и территория городской больницы. А ты знаешь, где находятся Небеса Радости? – Марина надеялась, что нашла брешь в броне его знаний. Она хотела увидеть его сомневающимся.

– В сутрах говорится о пространстве, заполненном облакообразной субстанцией расположенной над горой Меру.  Мне, кажется, что речь идет о Тибете, – Джон на секунду задумался. – Ну, что еще сказать. Спускаясь с небес  в мир людей, Будда Шакьямуни возложил свою корону на голову Будды Грядущего – Майтреи, который в настоящее время проповедует там свое Учение и ожидает времени, когда сможет снизойти на землю.

Давай закончим познавательную часть нашей программы и перейдем к развлекательной, – наконец-то он вернулся в реальность. – Хочешь покататься на коньках?  – и, увидев утвердительный кивок, остановился. – Пошли в метро, станция через дорогу.

– Мы будем там  кататься на коньках? – игриво произнесла женщина.

– Кататься будем в Lotte World,  – и они, дождавшись зеленого света, быстро перешли через улицу.

Синее зеркало льда. Музыка, свет разноцветных прожекторов. В центре катка выводок детей дошкольного возраста гуськом за тренером выписывает восьмерки. Все в желтом,  как цыплята.  А дальше вперемешку  пары, компании, молодые и пожилые. Сильные, надежные руки Джона, скорость от которой у нее захватывало дух.  Прикосновения, случайные и не случайные объятья, слияние душ в общей ауре. Восторг и счастье.

                       Осень уходит.

Слились  уже навсегда

Листья и тени.

……………………

                  Вот так и в жизни моей

Радость с печалью…

                         Страдания

 

             Случается так, что мы подсознательно выбираем страдания  для того, чтобы утешиться иллюзиями о несбыточности счастья. Тогда не само счастье, а страдания сами по себе становятся смыслом  всей жизни.   Не научившись жить в счастье из мига в миг, мы привычно бредем от страдания к страданию.

                                                        ( Из дневника Джона)

         -«Я раньше так и жила. От страдания к страданию, от утешения к утешению», – Марина отложила книгу. За окном падал снег,  печально-светлый, завораживающий.  В шорохе снегопада слышалась вечная мелодия тишины. Думалось светло и чисто: о родителях, о дочке Юле, о своем коротком семейном счастье, о друзьях.

         Она и сейчас любила своих подруг. Их сочувствие и внимание были опорой   в трагические для нее годы.  В ту пору они часто встречались, каждая рассказывала о своем,  вместе плакали и чувствовали облегчение. Шли годы, и боль Марины незаметно стала  тем, что объединяло их. Как  просто  объединяться вокруг страданий! Мы разучились делиться счастьем и радоваться счастью других. Подруги  утешали, рассказывая печальные истории из жизни своих родственников или знакомых, не ведая того, что постоянные разговоры и мысли о страданиях, притягивают новые страдания и боль. Разве может стать утешением тот факт, что и другим  не сладко в этой жизни? Зная, что мысли, усиленные энергиями эмоций  имеют свойство материализоваться, мы до сих пор принимаем свершившееся с нами как результат случайных совпадений.

Когда она вернулась из Кореи другой,  не нуждающейся в их сочувствии, вернулась счастливой,  подруги не могли понять и принять такое.  Ведь все осталось по-прежнему. Женщина так и продолжала жить с дочкой в однокомнатной квартире, и материальный достаток был далеко не тот, что  у них, но она перестала  нуждаться.  Она нашла опору в себе самой и теперь шла  по неизведанной тропе жизни, осознанно проживая  каждое мгновение, и отблеск истины проявлялся в ней самой и во всем, что окружало ее.  Она стала Странницей.  И стало казаться подругам, что Марина предала, разрушила их дружбу.

Они не смогли принять «новую» подругу,  не могли отказаться от прежних взаимоотношений и не знали,  что делать добро и быть добрым это не одно и то же. Так часто случается, что обретая свободу и счастье, порой мы теряем своих друзей.  Как жаль, что только боль  и страх могут по-настоящему   объединить нас.   Быть едиными в счастье, идти  к Богу в радости, что может быть лучше!

                        Кувшин

             Пустота внутри и снаружи кувшина одна и та же.  А человек снаружи и внутри?

                                                          (Из дневника Джона)

Говорят, ночью уходить и прощаться легче. Джон не знал об этом.  С семнадцати лет он жил отдельно от родителей. В университете у него были приятели, но друзей не было. А расставание с Татьяной, бывшей женой, даже приблизительно нельзя было назвать прощанием. Придя вечером с работы, он увидел на столе записку: «Я ухожу от тебя. Ребенок будет со мной, и не пытайся искать нас. Согласие на развод, оформленное юристом, передай письмом в наше посольство. В  столе лежит расписка с отказом от алиментов и иного денежного содержания. У тебя все равно ничего нет, и никогда не будет. Ты неудачник!» И все…

Марина ушла не оглядываясь. Джон машинально пошел за ней в  проход, обозначенный цепочками на металлических стойках, но тут его остановила улыбчивая девушка в светлой блузке:

– Извините, пожалуйста, ваш посадочный. Он остановился и краем глаза увидел Марину, снимающую босоножки.

– Я просто хотел проводить, – Джон замешкался, не зная как сказать, кого он провожает, – проводить подругу.

За ним образовалась очередь.

– Вы не можете пройти в зону досмотра, – служащая отстегнула цепочку и вернула его в зал ожидания, – я сожалею, но правила есть правила. Джон постоял, не зная, что делать дальше, потом, чуть сутулясь, направился к выходу из здания аэровокзала. На улице накрапывал дождь. У прохожих, как по мановению волшебной палочки, раскрылись невидимые до этого зонты. Он сел в такси, назвал отель, и через пару минут машина выехала на скоростную автостраду, ведущую в Сеул. Щетки по стеклу синхронно, как маятники, тихая музыка, обрывки мыслей и воспоминаний…

– «Я знаю, что случится в следующий миг. Вот сейчас шагну в проход и уйду, а ты останешься здесь один…

– Я давно должен был быть в монастыре. Встреча с тобой нарушила мои планы. Сколько раз я откладывал  отъезд, сколько раз корил себя за слабость.  До встречи с тобой я думал,  знал, что все во мне умерло, ни одна женщина не могла нарушить покой моей души, и вдруг ты…

– Я не ждала тебя и не звала. Все случилось так, как случилось. Мы оба, наверное, сошли с ума и… знали, чем все закончится. Но разве миг счастья не стоит будущих страданий?

– Наша встреча должна была случиться как искушение счастьем, как испытание перед будущим уединением. Искушение счастьем – вот тебе еще один почти готовый афоризм.  Не знаю, выдержал я его или нет.

– Я не забыла, как падают  гнезда и листья в порывах случайного ветра. Скоро, привычно сменяя сезоны, снегами заплачет метель. И пригрезится мне – в объятьях холодного утра кто-то легкой рукой стучится в закрытую дверь. Я не верю метелям, чьи слезы в холодном окне до рассвета рисуют узоры ушедшего счастья. Если ты не забыл, я вернусь к тебе в утреннем сне. Над снами время не властно.

– Сны о дождях в жизни бывают не часто. Может, раз или два, и уходят уже навсегда. В мои окна вчера постучалось случайное счастье, а я не открыл, показалось, стучится беда…»

За окном проливной дождь.  Не писалось. Джон сидел за ноутбуком и, часто моргая, смотрел  в монитор туда, где на чистой странице появлялась и исчезала короткая, вертикальная черточка курсора.

«Странно! Столько раз казалось, что ты отвлекаешь меня, и я упускаю с тобой  что-то главное, а сейчас мне никто не мешает, но я все равно как немой… Завтра уеду. Зачем мне  город, в котором нет тебя».

Он уехал в тот же вечер… Дождь проливной, колеса чуть слышно стучат, поезд в никуда.   Говорят, уезжать в дождь хорошая примета.

И капли слез твоих,

Так обжигавших  душу,

Собрал бы все:

И все слова твои,

И все твои улыбки,

И взгляды,

От которых  замирало сердце.

Как быстро дни счастливые проходят.

Как память коротка.

Не тает на губах

Снежинка имени…

 

                                  ***

            Утро.  Звонит колокол.  Еще, еще…  Звон пронизывает, растворяет, уносит.… И вдруг тишина,  и долгое эхо… в душе. 

                                                (Из записок монаха Суёна)                                    

 – «Может, письмо написать, запечатать в бутылку, вылив шампанское в снег, и бросить в Охотское море?

         А вдруг ко мне занесет бригантину забытой судьбы, и мы вместе, выпив  вина, будем смеяться, расскажем друг другу о счастье  жить здесь и сейчас, несмотря ни на что. Метель за окном, в такую погоду в гости не ходят.

         Значит, снова шампанское будет  пылиться в шкафу.  Не страшно. Годы не старят вино. Хотя бригантина во льдах и письмо в океане – это так романтично.  Как  поверить судьбе, если снова зима, если море в торосах от  нас и до южных Курил».

         – Стучишься в свое, а эхо отзывается в других сердцах. Другие и есть ты! еле слышно  прошептала  Марина – Где же ты, Джон?

        Три открытки с пожеланиями счастья в новом году без обратного адреса, одна из Японии и две из Кореи, лежали в ящике стола вместе  с маленьким  нефритовым Буддой – талисманом, который подарил ей Джон после совместной медитации в храме.  Она вспомнила свои слова: «В следующий раз мы будем слушать наши сердца». Наступит ли когда-нибудь «следующий раз»?

Метель. Свирепый ветер отчаянно ломился в стены, бросая в окна снег, раскачивая хрупкие деревья. Плакал и свистел, и выл по-волчьи в проводах. Метался по улицам, дворам, мокрым снегом заваливал машины. Марина, вопреки ожиданию,  внезапно проснулась среди ночи и, как ни старалась, не могла больше уснуть. А ведь обещала себе, что после приезда проспит сутки. Она повернулась, чтобы посмотреть на светящийся циферблат настенных часов. Старый диван отозвался протяжным стоном. «Еще нет и трех. Придется покупать новый…» – без всякой связи, как-то лениво прошли мысли. В раскладном кресле у дверей заворочалась Юля. Женщина прикрыла глаза, сосчитала в уме до двадцати, затем применила проверенный способ: стала загонять слонов по длинному проходу в стойло. Прошел первый слон, за ним второй, третий… Бесполезно.

«Почему все так случается со мной? Ни одной души рядом, кроме дочки, – машинально поправилась она. – Вот и с Джоном рассталась, а что делать… – внезапно, до сердечной боли, стало   жалко себя – маленькую девочку  что, не ведая ни о чем, пела, собирая  за домом ромашки, и беззащитную, трепетную,  ей еще не было тридцати, оглушенную свалившимся на нее горем, и нынешнюю – одинокую. Как свеча на ветру, как эхо…  Она вытерла слезы, чуть слышно высморкалась в салфетку. Проснулась Юля:

– Ты плачешь, мама? Можно я к тебе, – быстро юркнула под одеяло и обняла, – устала, наверное. Спи. Не бойся. Это только ветер…

«Какая большая! Когда выросла? Четырнадцать уже. В пятом классе училась, когда впервые уезжала работать в Корею. Сейчас я бы такую не оставила», – ей стало так жалко дочку, что рыдания вновь сотрясли ее тело.

– Ну, что ты мама! – Юля захлюпала носиком.  – Не бойся ничего, ты же дома.

– Спи, Донечка! Тебе утром в школу идти. Больше не буду, это стресс из меня выходит, спи, – Марина погладила ее по голове и машинально прикоснулась ко лбу губами.

– Спи. Это только ветер…

         «Другие и есть ты», – Седая  ночь заглядывала в окна гроздьями созвездий. На улице незлобно, монотонно, наверное, от скуки лаяла собака. Подъехала машина.  Причудливые тени испуганно сгустились по углам от света фар. Музыка и смех, и молодые голоса растаяли в ночи. Ребенок у соседей вдруг проснулся и заплакал.

         Они, родные и друзья, и совсем чужие становятся тобой, когда полюбишь их. Всех-всех, и даже тех, кого обидел ты, и тех, кто боль  тебе принес. Любить других непросто, еще трудней любить по-настоящему того, кто рядом каждый день, и каждый день, не ведая того, тебе же причиняет боль. Но без любви твоей они не могут стать тобой, стать частью мира твоего. И ты не можешь стать естественным и цельным, стать миром, раствориться в океане капель. Любовь и есть забытая тропа от сердца к сердцу…

         – «О, Джон!» – неслышная мелодия  души. Одинокая птица в осеннем небе – моя любовь…

                 

                          Энотере

          О, как чисты росинки

          На алых лепестках цветущих губ,    

          Зовущих  в нежность,

          Изгибами летящих очертаний

          Женщины, струящейся  в ночи

          И ускользающей, 

          В туманных бликах звезд.

          О, Свет души!      

          Как долго  красота твоя

          Звучит во мне…   

          Прозрачным  эхом…        

           Если пристально смотреть на цветок, как бы сквозь него и одновременно в него,  отбросив суждения различающего ума,  вдруг становишься с ним единым   целым  в ощущениях и  безмолвии. 

                                               (Из дневника Саши)  

         – …и вдруг заметишь как цветок, улыбаясь, смотрит на тебя с любовью, – отозвалась Живущая-в-грезах.

«Так вот о чем они шептались с ветром!» По нежным лепесткам к сухим корням скатились капельки случайного дождя.  Елена любила цветы. Ее дача – маленький участок  земли близ бывшего пионерского лагеря «Ласточка» с крохотным домиком, парником, теплицами и грядками, приносящими такой урожай, что в пору и китайцам, обеспечивающим  нитратными огурцами, помидорами, фруктами и всем остальным  весь Сахалин, перенимать у нее опыт – была вся в цветах.  Они занимали пространство под окнами и у крылечка, и  вдоль дорожек к грядкам, и даже, под кустами и деревьями. Красные, фиолетовые, желтые, всех оттенков радуги строчки, поляночки и  точечки складывались в причудливый узор.

            Цветы жили на полочках и  окнах  квартиры, в крохотном палисаднике возле ее  пятиэтажки, в офисе.  Елена с радостью дарила их всем, кто пожелает. Она обожала цветы, и цветы отвечали ей взаимностью.  Цветы жили в саду ее сердца. С раннего детства  Лена разговаривала вслух с цветами, с деревьями у дома, с собаками и бабочками до тех пор пока  родителей не стало беспокоить такое поведение дочери. Все дети знают всеобщий язык, разговаривают со всем, что есть, но потом это знание теряется и они становятся нормальными, а Лена продолжала жить в мире природы. Дошло до того, что получив направление из районной больницы, ее возили в Южно-Сахалинск в консультативную поликлинику,  а оттуда в психбольницу к психиатру. К счастью, врачи никаких отклонений в развитии ребенка не обнаружили. Потом уже в третьем или четвертом классе, чтобы не огорчать родителей, она научилась разговаривать «про себя», мысленно, и, к ее удивлению, цветы понимали такой язык. Они смотрели ей прямо  в глаза и видели в ее душе  свое отражение.

        – И вдруг заметишь, как  цветок, улыбаясь, смотрит на тебя с любовью, – отозвалась Елена Николаевна.

         – Кто же тогда тот, кто видит  цветок и того, кто смотрит на цветок и ощущает? – спросила Странница.

         – Неведомо, – ответило ей Облако, – только знаю, что это не я.

         – Но ведь случается и так, что смотришь и не видишь, слушаешь и не слышишь. Как такое происходит? – задумалась Живущая-в-грезах.

         – Смотришь глазами, но видишь умом, слушаешь умом, но слышишь сердцем, – прошептало Облако. – Стань  безмолвной.

        «Безмолвие не разделяет, – сказала Странница, –

 Растворяясь в листьях и цветах,    

 Потеряв себя – себя находишь,       

 Таешь поцелуем на губах,         

И звездой полночною восходишь…»    

                          Тайна бытия

           Бог поможет, Бог даст, Бог простит, – так говорят люди, уверенные в том, что знают Его.  Есть ли сомнения в ваших Душах О, Знающие Тайны Бытия?

                                              (Из записок монаха Суёна )

                   

         – Он отец наш Небесный, – сказала  Верующая, – И я сомневалась до тех пор, пока не встретилась с Ним. Теперь Он всегда со мной, Он в моем сердце.

        – Осталось ли в сердце твоем  место для людей иной веры? – спросили Деревья.                                                                                                                                                                                            

Бабочки в небе,

               Сегодня не будет дождя.

               Тают, под солнцем клубясь,

               Облака грозовые.

                       

В монастырь Сонгванса на юге Корейского полуострова Джон приехал рано утром на первом автобусе, ощущая в себе странное спокойствие. Ночь, проведенная в придорожном мотеле у железнодорожной станции, расставила все на свои места.  Он внезапно почувствовал некое подобие облегчения оттого, что все закончилось именно так, и теперь он может всей душой отдаться своим поискам. Ему казалось, что завершился самый последний этап его мирской жизни – испытание счастьем. Испытание женщиной уже было.

– Твое стремление обучаться в монастыре  продиктовано умом и не стало еще желанием сердца, – пожилой монах задумчиво смотрел на сидящего перед ним в позе лотоса американца, словно не зная, как поступить с ним. – Вопреки нашему уговору, ты опоздал и без особой нужды праздно провел драгоценное время, позволив возникнуть привязанностям, которые сейчас станут помехой в твоей практике. Можешь приехать сюда в сезон дождей в июле следующего года.

– Я виноват, Учитель. На меня словно затмение нашло. Но теперь это в прошлом. Скажите, как мне вернуть ваше доверие, где продолжить свою практику.

– Тебе следует успокоить ум и научиться чувствовать в себе движение энергии. Недалеко от города Киото, в Японии, есть храм Карума-дэра. Там практикуют твои соотечественники. Я напишу письмо Настоятелю и попрошу принять тебя учеником на это время. Тебе будут полезно изучить философию «горы Карума».  Возможно,  ты слышал или знаешь об этом.

– Нет, Учитель! Я не знаю.

– Она сформулирована последователями Рэйки с учетом традиций религии Синто и учения Будды. Основа  философии храма Карумы – Энергия Вселенной или Сотэн, считающаяся Абсолютом, источником жизни, которая выше всех религиозных различий и проявляется как триединство Силы, Света Мудрости и Любви. Символ триединства – трехлепестковое пламя голубого, желтого и розового цвета. Так же  различают три основных принципа этой философии: не делать и не говорить ничего плохого, совершенствовать себя и быть честным,  безусловно доверять источнику жизни.  Готов ли ты обучаться такой практике?

– Спасибо за доверие, Учитель.

После беседы с Настоятелем в тот же день он уехал в Пусан и оттуда отправился в Японию, чтобы придать своей практике «дисциплинированность и утонченность».

                   О, скоротечность!

                   Лепесток

 В ладонях вечности…

          Статуя Будды в Камакура, держащего в ладонях лепестки  в день  любования цветущей сакурой.

                                                        (Из дневника Джона)

Через девять месяцев Джон вернулся в Сонгванса, дал обет, обрил голову и получил новое имя. Он стал монахом по имени Суён. Произносилось оно с ударением на втором слоге…

Рваный ритм моктака. Тишина изнутри. Тихо… Вдох наполняет тело золотистой праной. Из неведомой глубины естества навстречу дыханию белым  туманом клубится энергия Инь.

«Что есть я?» – вопрошает ум.   Следом тающий выдох, пауза, безмолвие.  Вдох, вопрос растет: «Что есть я,   что есть я?» Он заполняет собой тело, пространство: «Что есть, Что?» Нет ничего, кроме вопроса: «Что? ЧТО???»  Вопрошает ум, вопрошает тело, каждая клеточка тела. «Что? Что? ЧТО???» – Все во вселенной стало вопросом без слов, потоком вопрошания. Ум бессилен, застыл, как скала.  Вдруг его не стало. Раскололся, разорвало на куски.

Сверкающая  тьма. Отовсюду ясный свет ярче тысячи солнц, не ослепляет, несет…  Что-то юркнуло, тело качнулось: «Что это? Кто я?» Подсознание уловило исчезающий звон колокола. Нескончаемое  эхо в горах…

– Учитель! Мне нужен ваш совет. Научите меня, как быть дальше, – Джон замер в поклоне перед Наставником. Пожилой монах чуть качнулся вперед и мухобойкой дотронулся до плеча ученика:

– Сядь! Расскажи подробно, что случилось с тобой.

– Помните, я рассказывал вам  про Птицу-Облако. Она возникла над вершиной горы за храмом мгновенно, кажется, из ничего.  Огромная, ослепительно белая, величественная и прекрасная. Я хотел крикнуть, чтобы и братья мои могли насладиться этим великолепием, но у меня не было языка. Я не знал, как кричать. Я не мог пошевелить рукой, чтобы привлечь внимание, не умел, стал деревом. Сколько  так простоял не знаю. Она исчезла так же, как и возникла. Осталось маленькое тающее на глазах облако. Слезы радости и восхищения, слезы сострадания к братьям моим, не узревшим, не пережившим  чуда,  текли по щекам. Я плакал впервые с тех пор, как начал самостоятельную жизнь. А сегодня, во время утренней медитации, я опять потерял себя. Как всегда работал с хваду, которое получил от вас, и потом со мной случилось нечто, не знаю, как сказать об этом.

– Говори!

– Учитель, в прошлый раз я видел,  а то, что случилось сегодня, я не видел. Меня не было, не было того, кто видит. Была тьма, сверкающая,  словно тысяча солнц. Была тьма и ясный свет одновременно и вне времени. Потом появилось ощущение  тела, а перед этим что-то проникло сквозь темя, мгновенно, будто кончик мышиного хвостика мелькнул.

– Кхм! Твоя практика крепнет. Такое не часто случается, и главное сейчас – не остановиться.  У тебя были проблески. Усердней работай над хваду, удвой свое старание и не пытайся ощутить такое вновь. Не желай видеть и не уходи в чудесное. Может такое, но не это, будет повторяться. Появятся сны, где ты  станешь сном и тем, что происходит в нем. Появятся знаки. Ты на верном пути. Я все сказал.

– Спасибо, Учитель, – Джон поднялся с подушечки, поклонился и пошел к выходу.

– Сколько солнц в небе Тушита? Говори! – властный голос остановил Джона.

– Ярче света солнц  корона Будды Матрейи, несущая сияние Дхармы в обители Радости – он повернулся к Наставнику.

– В долине тысячи озер отражается тысяча лун. Которое истинное? Говори! – Учитель поднял мухобойку над головой.

– Катц! – крикнул Ученик.

– Катц! – Учитель опустил мухобойку. Джон повернулся и вышел, громко хлопнув створкой раздвижной двери.

 У  монаха, стоящего за дверью и ожидающего своей очереди на беседу с Настоятелем, округлились глаза. Такое он увидел и услышал впервые.

 Шел  пятый месяц монашеской жизни Джона в Храме Развесистых Сосен.

Я присмотрелся,

Луна та же самая.

Дрогнуло сердце…

——————————–

Приятно встретить друга

Так далеко от дома        

                              Кто ты?

Пока знаешь – спишь.  Когда не знаешь, можешь проснуться.       

                           (Из записок монаха Суёна)                  

         –  Эти утверждения одно и то же или  разное? – спросило Облако.

         – Не одно, но и не два, – ответила Странница.

         – Такого не может быть! –  воскликнула Живущая-в-грезах. – Или-или, и проснуться может лишь тот, кто знает!

         – Да, потому, что нет, – сказала Странница.

         – Нет потому, что да, – засмеялось Облако           

« Да, ну вас» – подумал Прохожий. И каждый был абсолютно прав.

   

          

        

                                           

                              Счастье.

         Быть в центре своего существования.

 

 С любовью посмотрите на себя,  всмотритесь внутрь  себя.  Вы счастливы, как рыба в океане.  Искать во внешнем счастье,  все равно, что рыбе  океан искать, иль птице – небо.  Стремиться к жизни после своей смерти, значит загубить ее.  Вы  рай и небо, океан и звезды.  Вы – облака и сны счастливых птиц.

         Вы в этом мире все, когда внутри вас жизнь. Когда душа созвучна с душою Мира. Вспомните себя, того, кто в детстве разговаривал с цветами и звезды сторожил. И будут исполняться все желанья, и таять станут, как тают облака… Вы стали всем, и ваша жизнь наполнена любовью.

     (Из выступления Наставника перед прихожанами в день праздника Древонасаждения)                                              

         «Когда следуешь велению  сердца, другие становятся тобой», – с самого утра мысли Марины постоянно возвращались к дням, проведенным в Корее…

 Она ушла не оглядываясь. Все дальнейшее было как во сне. Прошла в зону личного досмотра, по просьбе служащего сняла босоножки, положила их вместе с сумочкой в корзинку, прошла через рамку металлоискателя. У следующей стойки в паспорте поставили отметку о пересечении границы и дальше вдоль магазинов  «Duty Free» в самый конец здания, в зону посадки. Только оказавшись в салоне самолета, прилетевшего с Сахалина, у нее  в груди словно что-то оборвалось, и она заплакала.  Может, от обиды на Джона, который не дал ей никакой надежды, хотя, если честно сказать, он ничего не обещал и не говорил о своих чувствах, даже в те редкие моменты, когда она оставалась у него в гостинице.  А может, по своей неустроенной жизни, балансирующей на грани выживания, вынуждающей забывать, что она женщина и имеет право на свое женское счастье. Или от всего вместе – кто знает?  Умом она понимала, что ничего у нее с Джоном не сложится. Какое может быть общее будущее у бездомного скитальца, ищущего неизвестно что в чужой стране и одинокой женщины с ребенком, для которой на родине не нашлось работы.

Два с половиной часа, как один миг. Слезы облегчают. Она летела домой и этим все сказано. «Оставьте прошлое в прошлом. Жизнь всегда права», – Марина  пыталась вспомнить чьи это слова, но мысли сами собой унеслись туда, где ждала ее Юля, потом еще куда-то, прошлое и настоящее перемешалось, и незаметно она задремала. Слишком много  событий обрушилось на нее за последнюю неделю. Сон прерывался дважды: в первый раз ее разбудила стюардесса – предложила пообедать, во второй – когда самолет заходил на посадку.

На Сахалине в самом разгаре бабье лето. Потемневшая от загара, подросшая за три месяца Юля, в коротеньком платье, подчеркивающим длину ее стройных ног, встречала ее в аэропорту.

– Я здесь, мама! – девочка  призывно махала рукой, не сумев протиснуться сквозь толпу встречающих.

– Зачем ты приехала, Юля? А как же занятия? – они обнялись. – Какая большая стала, еще чуть-чуть и догонишь меня.

Дочка ухватилась за большую сумку, пытаясь помочь маме:

– Не беспокойся, я отпросилась у  классной, а домашнее задание  подружка Катя  занесет.

В квартире было прибрано, на столе стояла ваза с георгинами… А через две недели  Марина в очередной раз уехала в Сеул, оставив дома уже почти взрослую семиклассницу-дочь, устроилась работать на завод и дважды за три месяца наведывалась в знакомое кафе в тайной надежде услышать что-либо о Джоне. Найти человека в  чужой стране совершенно безнадежная затея.  Это была ее последняя ходка.

 Дома, перед самым новым годом, как всегда, она отправила свое резюме в агентства по трудоустройству, на три или четыре предприятия, и на этот  раз ей повезло…  В  конце января, после собеседования, больше похожего на допрос, учитывая знание языка, дипломы строителя и психолога и опыт работы вне России, ее приняли на работу в американскую фирму специалистом по персоналу…

Вечером позвонил Джон и говорил с ней так, словно не было между ними трех лет молчания.

-Здравствуй, Марина! Помнишь, – сказал он, – мы условились в следующий раз  вместе  слушать наши сердца. Мое уединение закончилось вчера, и я вернулся. Давай  пойдем в тот  храм, что  рядом со станцией метро Ангук в Сеуле, помнишь, и посидим как в прошлый раз.

          – Ты просто ненормальный, – после небольшого замешательства, воскликнула Марина.  Ни здравствуй, ни прощай! Откуда-то из небытия возник, и требуешь ответа.  А я не знаю, что тебе сказать.  Как  мне быть с работой?  –  сад ее души накрыла тень  неосознанной обиды и неожиданно для самой себя она добавила: – И что скажу я  мужу, наконец.

Женщина  еще сама не осознала, откуда в ней возникло желание причинить ему боль. Казалось ей,  душа ее свободна от обид и ожиданий и все желания, как легкий бриз, едва-едва тревожат глубину  одинокого сердца.

         Нам не понять таинственных волнений и ожиданий женских душ. А там, за морем безмолвие пронзило вечность, и через нее прорвался на мгновенье голос Джона,

         – Я буду ждать тебя.  Ждать ровно месяц за нашим столиком в кафе, как всегда в пятнадцать. Сейчас пойду, отправлю деньги на билет тебе, и если ты не сможешь прилететь,  оставь их дочери. Они ей пригодятся.   Пока!

Марина не успела  попрощаться. В трубке в такт ударам ее сердца частили короткие гудки. Возмущенная тем, что ей не дали высказаться, она резко положила, почти бросила трубку и… расплакалась. Она умела оставлять за собой последнее слово, вот так, как  Джон, с ней никто не разговаривал.        

            Я так и не дошла до сентября.

Безмолвием закончились слова,

А в памяти осколки чьих-то  лиц,

И  тени  дней седых смешались

В облаках с холодными снегами…

Ну, вот и все.  Прошли мои  дожди…

                       Божественная суть

             Плоть подвержена болезням, душа  – страданиям, и только твоя сокровенная природа, твоя  божественная суть непоколебимо светла.  

                                               (Из записок монаха Суёна)            

 – Может ли моя сокровенная природа быть не моей? – спросила Живущая-в-грезах. 

         –  Да потому, что нет, – ответило Облако.

 – Как выразить словами суть сокровенной природы? – поинтересовался Прохожий.

 – Невыразимо, – прошептали Камни, – в мире проявленного слова всего лишь символы того, что рождено.

          – А как нам  ощутить свою сокровенную природу? –  вопрошали Иные.    

         – Отправьте себя куда-нибудь, и ощущайте то, что останется, – посоветовали Деревья.

 «Она летела, едва касаясь легкими ногами мокрого песка, и складки юбочки чуть колыхались в такт ее шагам, подобно крыльям чаек», – громкая мелодия сотового телефона внезапно выдернула Владимира  из сладких объятий сна.  Звонила мама и, как всегда, в самое неподходящее время. Он удивленно осмотрелся: чужая комната, плотно задернутые шторы,  на полу ваза с цветами, и рядом с ним в постели женщина….

«Новый год  в Санте с друзьями,  потом… потом я проводил ее домой… –  невыносимо болела голова. – Терпеть ненавижу это шампанское, – он быстро оделся, написал записку: «Прости. Мама ждет меня. Я позвоню».

          Летом он познакомился с Валентиной, с той самой  из технического отдела,  с женщиной из его сна. Он так хотел понравиться ей, что вначале  даже  растерялся.  Вообще с ним редко такое случалось, уже и не припомнишь когда. Он всегда одинаково поступал в таких случаях: пригласил ее в ресторан.  Женщина  не пожелала встречаться с ним, и его изумлению не было предела. Он уже знал, что  Валентина живет без мужа,  с  ребенком, а  значит, и выбор у нее невелик.  А еще, несмотря на  репутацию заядлого бабника или наоборот, именно благодаря такой репутации, ему мало кто отказывал. Такое с ним почти не случалось. Каждая следующая  считала себя красивей и умней других, той, что сумеет своими чарами навсегда покорить его холостяцкое сердце.

        Тем страшнее был удар по его самолюбию.  Всю осень Владимир пытался ухаживать за ней,  дарил, вопреки своим принципам, цветы и изредка, когда она позволяла, провожал ее до калитки, за которой хрипло лаял огромный кавказец, охранявший чуть перекошенную дверь в маленький деревянный домик.   Он пустил в ход все свое  недюжинное обаяние,  но  двери ее души, как и заветная калитка, даже не приоткрылись.

        Коллеги  в офисе  разделились на два лагеря, одни «болели» за него, таких оказалось немало и среди женщин.  Другие, разделявшие мнение главного бухгалтера Елены Николаевны, поддерживали Валентину, считая, что так «этому кобелю» и надо.  Осень прошла, страсти улеглись, а  Володя впервые в жизни почувствовав разочарование и неуверенность в  себе,  решил, что с него хватит, и, чтобы «восстановить  репутацию», вернулся к своей бывшей подруге, молодой, очень красивой и не очень требовательной девушке. Эта новость живо обсуждалась в коллективе в течении недели или чуть больше, пока не был вынесен всеобщий вердикт, что «горбатого и могила не исправит».

Чуть сутулясь от пронизывающего морозного ветра, он медленно брел по опустевшему в первое утро нового года, зимнему городу, а мыслями и душой был там, в своем сне, где женщина, прекрасная как фея, парила над волной. А он, окаменевший, забывший все слова, безмолвно провожал ее глазами.

         Громко просигналила машина. Володя остановился и увидел, что переходит улицу Ленина на красный свет.  Водитель, приоткрыв  окно, крикнул что-то совсем непохожее на поздравление с Новым годом.

– И я тебя уважаю, – чуть слышно ответил  Володя, перебегая дорогу.

«Надо же! Дошел до точки, – отстраненно, будто речь шла о ком-то чужом, подумал он. – Может, стоит  сходить к нашему психологу. Вон сколько женщин бегает к ней за советом, а она, говорят,  рассказывает какие-то притчи, никаких рецептов не предлагает, но каждая начинает лучше понимать себя.   Сам себе удивляюсь. Почему со мной такое происходит? Вроде люблю ее и слово себе дал, а проснулся опять с другой. Вот и  вчера с этой…  имя перепутал, назвал Валей, но, кажется, обошлось, не обиделась. А может, виду не подала.  Странные они какие-то эти женщины.  Никогда не поймешь, что  на самом деле им надо. Иная все время твердит о свободе отношений, что  и замуж ей, как на каторгу, а как перестану отвечать на звонки, обижается, сцены устраивает. Интересно будет услышать маму, когда расскажу ей о Валентине и обо всем, что случилось. В прошлый раз балбесом обозвала, а раньше все успокаивала отца, – пусть нагуляется мальчик, чтобы потом в семье был».

Он уже почти дошел до подъезда дома, в котором жили родители, как его осенило: «Ну, совсем башню снесло.  Куда я прусь с ранья, наверное, спят еще».  Высокий мужчина без шапки, в тонкой куртке и легких лакированных туфлях, стоя на краю проезжей части, отчаянно махал рукой каждой проезжающей машине. Помятая, без переднего бампера, серебристая «королла» резко, так,  что машину немного занесло, остановилась возле Володи. Боковое стекло еще до конца не опустилось, когда гортанный с акцентом голос спросил:

– Куда нада?

-Домой, дорогой, домой! – ответил мужчина, втискиваясь на переднее сиденье японского автомобиля, явно не рассчитанного на его габариты.

        – Праздник, по городу пятьсот, – лаконично запросил водитель.

        – Давай прямо!

 

                                    Печаль

 

Когда светлая печаль  мимолетной,  изменчивой красоты  этого  мира уйдет из моего бытия и останется только счастье неизменной радости, я пойму, что пришла пора …         

            Так и живу.     

Прохожу мимо Будды

В поисках счастья. 

                                     (Из дневника Саши)

– Но, разве счастье не было твоей целью? – удивилось Облако.

– Бывает так, что целью является средство, – заметила Странница, – но чаще всего то, что ты выбрал, на самом деле выбирает тебя, и ты становишься целью самому себе.

– Кто же такому учит?

– Все, –  улыбнулась Странница, –  и ты, и море, и птицы.

         –  Так что же  объединяет нас? –  спросил собеседник.

         – Безмятежная суть, – ответила  женщина.                           

 

                                 ***

         Рабочий день уже давно закончился. Володя, еле дождавшись когда, сотрудники фирмы разъедутся по домам, спустился на первый этаж и постучался в дверь с табличкой «Специалист по персоналу  Ли М.А.»

– Заходи, открыто! – чуть приглушенно прозвучал из-за двери сочный женский голос. В комнате полумрак, у журнального столика матово светилось бра и чуть дальше, над монитором горела настольная лампа.  Сквозь дымчато-зеленые шторы просвечивались уличные фонари и желтые прямоугольники окон  дома через улицу.  С маленького кресла навстречу Володе поднялась элегантная женщина.

         – Привет, Володя! Проходи, присаживайся на диванчик, сейчас заварим чай. Что-то припозднился ты. Тебе зеленый или черный? – Марина достала из буфета чашечки и поставила на  журнальный столик.

         – Позеленее, – Володя вдруг пожалел, что пришел к ней. «Ну, что она мне может сказать! Сама неприкаянная, живет одна с дочкой. Да и возрастом моложе меня, наверное. И что за мода у них такая. Как чуть образованней и умней, так без мужа и с ребенком. И успешные, и красивые, а личное счастье устроить не могут».

        «А разве возраст и наличие детей могут быть преградой для счастья?» – голос Странницы прозвучал в голове Володи так отчетливо, что он растерянно оглянулся.  В комнате, кроме Марины, которая сосредоточенно колдовала над пузатеньким фарфоровым чайником, никого не было.

«Точно, свихнулся, – мелькнула мысль, – ведь не в первый раз слышу  странные голоса».

         – Ну, что завис? – спросила Марина голосом Странницы и улыбнулась. – Вспомнила, как ты раньше забегал ко мне, рассказывал анекдоты, а чай  всегда выбирал разный. Может, пора и остановиться,  или ты все еще не определился что тебе по душе? – женщина наполнила чашки, нажала кнопочку пульта, и комната  наполнилась  звуками летнего ливня.

         «Наверное, действительно пора остановиться и выбрать», –  Володя отпил глоток ароматного, чуть горьковатого напитка.

         – Ну, хорошо! Давай, помолчим. Будем пить чай и слушать дождь. Японцы подарили. Они мастера на такие штуки, – то ли про музыку дождя, то ли про чашечки с журавлями  сказала она, по-своему поняв его молчание, и присела рядом.

– Тебе может показаться странным, но я влюбился по-настоящему, – и Володя незаметно для себя стал рассказывать молодой, мало знакомой  женщине о Валентине, о своих чувствах, о встрече Нового года, о своих снах и голосах.

Так часто бывает в жизни, что мы открываем тайники своей души, казалось бы, случайным собеседникам и почему-то  не  всегда откровенны со своими друзьями.

– Она тебя разочаровала, не ответила на  чувства и обрекла на страдания. Ты же весь на виду: успешный, красивый, женщины от тебя без ума. И у тебя такое случается впервые. Чаще, наоборот, ведь так? А чем ты заслужил ее любовь? – Марина встала, подошла к двери и включила верхний свет. Яркие лучи люстры отразились в черных волосах фиолетовой аурой. – Не люблю сидеть в потемках.

– Не то, чтобы она не ответила на чувства, она  вообще безразлична ко мне. Не замечает меня совсем, отказывается от свиданий. В душе, словно заноза какая-то сидит. Постоянно думаю о ней, даже во сне покоя нет.  Что делать, не знаю.

– Она тебе нужна?  Что ты можешь дать ей?  С тобой легко и приятно проводить время, праздновать жизнь. А ее жизнь в буднях: с ребенком, с престарелыми родителями в неблагоустроенном доме, требующем ремонта. У нее муж погиб на Кавказе три года назад. Ты знал об этом?

– Нет, откуда мне знать? Не спросишь ведь.  А тебе кто сказал?

– Совсем  потерялся.  Не видел, что на моей двери написано? «Специалист по персоналу». Знать о сотрудниках – это моя работа, – улыбнулась женщина. – Ты не огорчайся.  Требовать   от других и судить –  свойство человеческой натуры. Мало кто начинает с себя. Подумай, что ты можешь сделать для любимой. И не спеши, не нужно быть навязчивым. Она, скорее всего, безразлична не только в отношении тебя. После такой трагедии нужно время, чтобы пробудиться к новой жизни. Иногда на это уходят годы.  Сейчас ты думаешь и поступаешь как влюбленный юноша или как закоренелый бабник. Исполнение своего желания, вот что интересует тебя. Ты хочешь завоевать ее, а она живет в другом мире, в другом измерении. Валентине нужна не просто опора. Нельзя видеть в ней только красивую женщину. У нее душа опалена страшной болью.

– А что я могу для нее сделать?

– Не знаю, Володя. А если бы и знала, все равно бы тебе не сказала. Ответ должен родиться в твоем сердце. Спроси у него. Но прежде постарайся понять, что не для нее ты  должен что-то делать,  для себя.

– Легко сказать, спроси у него. Что нужно делать для того, чтобы спросить?

– Просто молчи и слушай. Прикоснись душой к ее душе, пусть ее боль и радость войдут в тебя.  Володя, ты умный, интересный, обеспеченный мужчина, многим женщинам этого достаточно. Ты их мечта. Если можешь, откажись от Валентины.   У нее высокая планка, и  привлекает ее не внешнее выражение чувств и не материальная составляющая жизни. Символами успешности ее не покорить. С Валей тебе будет нелегко.  Но рядом с ней ты можешь вырасти.

Они  беседовали почти три часа, перепробовали конфеты, выпили по три или четыре чашечки ароматного чая, потом Володя отвез Марину домой. Выходя из машины, она сказала,

Мать и дитя это не два.

Он и не догадывался, что Марина и есть та самая Странница, слова которой он иногда слышал в мыслях. Своих или чужих – неведомо.  Да что там Странница, ведь  и Будды на земле живут рядом с нами  в обличии простых людей, а мы, оглушенные желаниями тела и ума, проходим мимо, не замечая их.  И невдомек нам, что чем «проще» человек, чем меньше важности и значимости, тем больше в нем Будды, больше света.

 

В немощном теле

Задремавшей старушки

Девочка плачет…

Капают прямо на грудь

Слезы прошедших обид.

 

 

 

                               Климат

 

 Волки на  Сахалине не живут.  Пришлые все.  Были, и нет.  Забежал как-то серый с материка  в середине двадцатого столетия и… стал чучелом в краеведческом музее. Вот и в этом году, зимой две тысячи седьмого,  забрела   стая на остров  по льду Татарского пролива.  Случайно или голод  одолел – кто знает.  Растерзала оленя или двух и исчезла.  Разное говорят.  Одни – будто ушли они назад, другие – что  в оленей переродились, на  климат  ссылаются.  Интересно, что и овцы на острове  редко приживаются…

                       (Из дневника Саши)

       «При чем тут овцы? – подумал Олень. – Люди ведь тоже не ягель.  Всякий норовит оленины отведать, да и медведи встречаются»

 

                             ***

          «Увидеть  себя таким, какой ты есть – первый шаг к реальной свободе»,вот что услышал Володя в беседе с Мариной.

           «А какое действие может стать следующим шагом?» – задумался Прохожий.

           – Освобождение от привязанностей и возвращение к истокам, – сказала Странница голосом Марины. – Одни бегут изо всех сил, другие осторожно крадутся по краю жизни, а иные полагают, что им все безразлично.   Желания беспокойного ума торопят время, порождая  печаль и радость и все куда-то уходит, оставляя в памяти зыбкие  тени. Для чего всё это?

Для Володи свобода всегда была главным критерием жизни. Он во всем старался быть независимым. У него было много приятелей, но почти не было друзей, были женщины, но не было  любви.  Он слыл везунчиком.  Бывает, встречаются нам люди, обласканные жизнью, которым, как награда за прошлые деяния или авансом на будущее, без особых усилий дается все, что ни пожелают. Всё, кроме любви. Любовь не дарится, к ней пробуждаются.

Володя пил из родника жизни, не испытывая особой жажды, а жизнь, во всем своем многообразии взаимоотношений и чувств,  проходила мимо. Он жил, не замечая своей жизни, как ребенок, которому подарили много игрушек, и теперь сама  игра отошла на другой план. Главным стало впечатление от  приобретений. Его время еще не пришло.  Ведь подлинная свобода заключается не в борьбе за свою отдельность,  а в способности раствориться в жизни, в обретении  состояния, когда мир внутренний и внешний становятся единым чувствованием. Иначе, зачем мы сюда приходим?

– Что же является главным препятствием на пути обретения свободы?

–  Привязанность к себе и своей свободе, – подсказали Птицы.

          – Свобода, свобода… Осень приходит – гуси спешат, весна наступает – гуси спешат, – прошептало Облако.

                  Однажды в полдень,

Тень облака 

Вдруг ляжет на цветы,

Напомнив  мне                            

Руки прикосновенье,

И сердце задохнется

От томных запахов

Ромашек желтоглазых.

 

                                  ***

 

Устремленные в материальное,  мы не придаем значения событиям, проистекающим в нашем сознании, считая их  проекцией внешней реальности.   Нам кажется, что вся наша жизнь и жизнь страны заключаются только в денежном наполнении, и мы даже не задумываемся над тем, что корни нашего  поведения  не лежат целиком в почве материального, но диктуются нашей нравственностью и нашим духовным состоянием.             

                                                           (Из дневника Саши)

         В прошедшую субботу в центре медитации Дзэн женщина, практикующая Рэйки на уровне второй ступени, сказала,

– Ваши медитации не преследуют никакой цели, тогда как мы в своей практике очищаем и исцеляем Землю. Мы учимся у живого мастера, а у вас в учителях деревья.

 – Больны люди, – заметила Странница, – и деревья не мертвы.

 – Чему вас могут научить деревья? – вопрошала Целительница.

 – Они дарят себя всем,- сказала Странница.

 – И даже тем, кто губит их,- прошептало Облако. 

Рожденные  пустотой, объединяющие в себе четыре первоэлемента – Огонь, Воду, Землю и Металл – Деревья олицетворяют  человека в круге пяти стихий.  Они мудры и беззащитны словно дети. Из Огня рождается Земля,  в радости прорастают семена беспокойства  и уменьшается печаль. Из Земли рождается Металл, беспокойство приводит к печали.  Металл порождает Воду, в печали рождается страх и исчезает гнев. В Воде прорастает Дерево, страх усиливает гнев и убивает радость.  Дерево поддерживает Огонь,  гнев усиливает радость, уменьшая беспокойство. Так завершается круг пяти стихий.

– Понятно, что после огня остается пепел или земля, но как металл может стать водой? – спросила Ищущая.

– Очень просто, – пояснила Странница, – потому, что Металл это не металл и Вода это не вода.

– Теперь уже и вода – не вода.

– И первоэлементы, это не первоэлементы, более того, они и не элементы вовсе. Слова придуманы для ума.

 

                          Свет детства

                                ***

         Недовольные  судьбой, слышащие только стоны  эго,  становятся глухими к зову своего сердца. Не слышащие  сердца своего,  как могут услышать других? 

                                                      (Из дневника Джона)

         – Каждый человек с самого рождения  слышит себя, – не согласилась Живущая-в-грезах, – проблема в том, чтобы научиться слышать других.

         – Слушать себя умом – пустое занятие, – ответила  Странница, – он, в конечном итоге, почти всегда оправдывает любое наше действие.

         – Получается, что по-настоящему услышать другого можно только сердцем?  –  удивился Прохожий. – Почему же я раньше об этом   никогда не думал?

         – Заученная истина – тень засушенного цветка. Каждая мысль приходит в свое время. Но кто же тот, что сердцем слышит и себя, и других?- спросило Облако. Никто не ответил. Некому было отвечать. Море бездумно плескалось о берег, Ручей   журчал ни о чем, и Камни молчали. Кто придумал сказки о говорящих камнях и деревьях?   Нет и не было никогда в них  ни того, кто слушает, ни тог, кто говорит, не было  ни Внешнего, ни Внутреннего, просто бытие,   просто  прекрасная мелодия безмолвия.  А может, сказки и есть настоящая реальность?

 

                              ***

          Постарайся забыть ее, – посоветовала мама, пододвигая сыну полную тарелку аппетитного борща. – Зачем она тебе? Вокруг так много красивых девушек, мечтающих  выйти  за тебя замуж. Только позови!  А тут еще ребенок от другого всю жизнь перед глазами… и, потом, она тебя не любит.

          «Мама, как всегда, права, – думал Володя, наслаждаясь обжигающим, на старом сале с чесноком, именно таким, как он любил, маминым борщом. – Не любит она меня и про мальчишку  тоже верно, жалко пацана…» Он отложил ложку и машинально полез было в карман за сигаретой, но вовремя спохватился, вспомнив, что родители не выносят табачного дыма.

        «Стареют.  Вот и батя вроде похудел, сутулится, а мама, кажется, совсем маленькая стала», – и вдруг такое подкатило к горлу, что  трудно дышать.  Володя, отвернувшись, откашлялся.

 – Не торопись, горячий, – мама привычно коснулась губами лба и встревожено  спросила, – ты не простыл, случайно? Вон, ветрище какой на улице.

         – Да, нет. Не беспокойся. Все хорошо мама, – сын вздохнул и стал доедать борщ. Мама терпеть не могла, когда в тарелке что-то оставалось.

– Я так  люблю вас! – неожиданно для самого себя, впервые за свою взрослую жизнь, сказал сын. В маленькой кухоньке стало совсем тихо, потом мама всхлипнула, прижала его голову к груди и невесомой рукой провела по волосам.

        – Да, ну вас! – чуть хрипло и  нарочито ворчливо отозвался  отец. – Так, ведь, не чужие.

        – Вот вечно все испортишь,  –  женщина шутливо замахнулась на мужа. – Ребенок  поговорить пришел, посоветоваться, а ты то  молчишь, как сыч, то бормочешь невпопад.

       – Забыла, что ребенку уже на днях сорок стукнет? Что мы можем сказать, да и не нужны ему  наши советы, – заметил отец.  – Тебе, сын, жить, тебе и выбирать. А мы, мы примем все, что ты выберешь и полюбим то, что ты полюбишь. С ребенком или без ребенка, ведь не это главное. Важно, какая она внутри и чтобы любовь была между вами, остальное приложится.  Ну, довольно об этом, сам разберешься, что к чему. Может, останешься сегодня у нас,  скоро футбол начнется, – седой мужчина  с надеждой посмотрел  на взрослого сына.  Мама  запрещала ему допоздна сидеть перед телевизором. У отца резко ухудшалось зрение.

– Конечно, останусь,  за кого болеть то будем? –  спросил Володя, слегка удивленный своим решением.

– Как, за кого! Забыл, что ли? Только за «Спартак»!

На третьем этаже пятиэтажки недалеко от универмага «Сахалин», до поздней ночи мерцало зеленоватым светом восходящей звезды  маленькое, счастливое окно.  Как просто дарить радость, когда ты любишь и следуешь велению сердца.

              Душа моя наполнена снегами…

————————————–

Рисую белым белые снежинки

И белые цветы  на облаках,

Похожих  на усталых  птиц…

—————————————

А снег идет, идет…

Как трудно научиться  жить!

                С точки зрения бабочки

                     

             Смертен ли человек с точки зрения бабочки-однодневки?  Можно ли утверждать, что человек живет дольше, чем бабочка?

                                                   (Из дневника Джона)

 – Чем же измеряется протяженность  нашей жизни? – задумалась Странница.

         – Годами, – сказала Живущая-в-грезах. – Одни уходят рано, другие доживают до преклонных лет, но ни один, наверное, не скажет, сколько суждено ему прожить.  Только Бог определяет нам года.

         – Не только годами, но и наполненностью жизни, событиями, – дополнил Прохожий. – Те, кто могут, живут и наполняют жизнь всем тем, что к ним приходит, берут от жизни все. Таким  и умереть не жалко.  Другие довольствуются малым, и в жизни их почти что нет  событий. У них работа, дом и, может быть друзья – вот все, чем жизнь наполнена. Нечего и вспомнить в последний миг, когда закончится судьба. Гены и образ жизни – нам определяют время жизни.

– Попробуйте измерить протяженность шириной, – посоветовали  Патриархи, рожденные от женщин и озаренные печатью мудрости. Той мудрости, что позволяла им еще при жизни достичь Другого Берега и снова возвратиться.

– И глубиной, – прошептало  Облако.

Облака знают все. Они не рождаются и не умирают. Облака  проявляются, когда наступает их время, и снова растворяются бесследно.

                                    ***

Стремление к красоте и гармонии присуще каждому человеку.  Нет людей, стремящихся к бесконечным страданиям. Но кто способен заставить человека быть  счастливым вопреки его убеждениям?

         Боинг корейской авиакомпании «Азиана», выполнявший рейс OZ 575 приземлился в аэропорту «Инчён» столицы Кореи точно по расписанию, в  семнадцать тридцать  пять  местного времени. Через двадцать минут рейсовый автобус увозил Марину в Сеул. Шорох шин, шипение кондиционера – за окном  еще зеленый, жаркий сентябрь. Вот появились дамба и красивый вантовый мост через пролив. Дальше, в распадке между невысокими сопками  – дома, ухоженные деревья, цветущие газоны. Сейчас направо, скоростная трасса осталась в стороне, и по извилистой дороге, с трудом вписываясь  в крутые повороты,  к первой остановке возле здания аэровокзала  местных авиалиний  аэропорта Кимпо. Все привычно и знакомо.

Она невольно вспомнила свой первый приезд, свое первое открытие Кореи. Чувство страха, отчаяния и восхищения.  Больше часа  Марина  ждала  в условленном месте у выхода из здания, но ее никто не встретил.  У ближайшего телефона-автомата   не оказалось прорези для монет.  Попросить в справочной службе сделать платный звонок  или купить  карточку она не догадалась. Все мысли заглушила обида на подругу, которая в это время в километровой пробке сжимала в потной ладони бесполезный телефон.  В порыве отчаяния  женщина села в автобус и поехала в  Сеул.  Только у железнодорожного вокзала,  конечной остановки маршрута, она поняла безрассудность принятого решения. Найти нужный дом в двенадцатимиллионном мегаполисе, не зная языка, по бумажке, в которой  написано всего два слова – «Dondaemyn» и  «Стокс» – занятие не простое. До «Восточных ворот», так переводится первое слово,  она доехала на такси, но дальше не помогло и знание английского. Оказалось, английский, на котором иногда изъясняются, или думают, что изъясняются, корейцы,  и английский с Сахалина это совсем не один и тот же язык.  Возникла и другая проблема.  Улицы, кроме основных магистралей, за редким исключением не имели своего официального наименования.  Определяющими были название квартала и номер дома, а она не знала ни того, ни другого. Помогли земляки, к которым она обратилась, услышав у супермаркета русскую речь.

– Иди на пьяную улицу, – посоветовала высокая блондинка, – кажется, я видела там такую вывеску.

– А как туда проехать?

          – Ты в здесь впервые, – догадалась другая – чуть пониже в платье и на каблуках. – Видишь, вон то высокое здание, окна у него затонированы, синим отливают и антенна налево и вверх направлена. Минут за пятнадцать дойдешь. Перед ним повернешь направо и метров через сто вывески на русском. Там подскажут…

Заплаканная подруга, ждала ее у входа в магазин.

Сейчас Марина чувствовала себя  в Сеуле, как дома. Уже через полтора часа с момента прибытия в Корею женщина  принимала душ в крохотном  номере  отеля, затерявшегося среди жилых домов, недалеко от  выхода номер пять  станции метро «Тондемунский парк истории и культуры».  В последний раз она была здесь всего  три года назад, и ее  поразили произошедшие перемены. На месте старой массивной  эстакады, под которой был  небольшой стихийный рынок, где местные бабульки торговали всякой всячиной, возник широкий проспект. Стало просторнее и светлей. Исчез знакомый всем, первый в Корее бейсбольный стадион послевоенной постройки. Много лет на поле и в подтрибунном пространстве стадиона располагался огромный, не обойдешь и за день, блошиный рынок – место паломничества туристов со всего света. Там продавалось все: от компьютеров до швейных машинок конца девятнадцатого века. На этом месте заложили новый парк. Марина на миг почувствовала неясную  ностальгию.  Вместо киосков и маленьких, допотопных гостиниц рядом с супермаркетами «Doota»,  «Migliore» и  «Hello APM» высились  новые торговые центры.  Даже станцию метро  переименовали. Чудом уцелевшее кафе, в котором она когда-то работала, находилось чуть дальше, в десяти минутах ходьбы от ее гостиницы.

Уже стемнело, когда  она зашла к  подруге, давно, лет пятнадцать назад, навсегда покинувшей остров, в маленький магазинчик  «Стокс» на известной всем монголам и выходцам из бывшего СССР «пьяной» улице, оправдывающей по выходным свое название. Коротенький, метров двести, узенький  проезд был Meting place – местом встречи для челноков и гастарбайтеров.  За разговорами Марина незаметно скоротала время, а потом, ближе к полуночи, встретилась с хозяйкой «своего» кафе. Приходить раньше не имело смысла из-за наплыва  многочисленных гостей, так в Корее именуют клиентов.

        Ночью она долго не могла уснуть.  Ее  умение быть отстраненной, казалось, навсегда исчезло, и мысли одна за другой будоражили ум, наполняя Марину чистым, сладостным чувством. Такое состояние случалось у нее в детстве в предчувствии ожидания утра Нового года, когда она, едва открыв глаза, шлепая босыми ногами по холодному полу, бежала к пушистой елке, под которой лежал подарок от Деда Мороза. Девочка с замиранием сердца нетерпеливо развязывала красивый бант, и каждый раз с изумлением доставала из коробки то, о чем  мечтала. Ее радостный крик наполнял счастьем сердца родителей, и весь день превращался в волшебную сказку.

Наконец она уснула. А под утро к ней пришел любимый сон: цветущие деревья, огромные белые птицы над головой и тропинка к дому, наполненная ласковым солнцем.

На следующий день Джон привычно зашел в кафе.

         – Здравствуйте, мистер Джон, – встретила его хозяйка. – Проходите, пожалуйста. Что будете кушать сегодня?

– Доброго дня, Аджума! Пожалуйста, как всегда, –  мужчина привычно снял обувь прошел по высокому полу и присел, скрестив по-турецки ноги за  столик  у дальней стены возле окна.

«Сегодня пятнадцатый день практики ожидания. Скоро я уеду  домой в Дзен-Маунтин, повстречаюсь с настоятелем, с друзьями, а потом…» – он привычно наблюдал за ходом своих мыслей так, словно это не он сам, но кто-то другой думал за него. Его немного позабавила и мысль о том, что у него появилось  будущее, то, о чем он, кажется, забыл в монастырских стенах. Потом мужчина привычно сложил ладони, чуть прикрыл глаза, мысли растаяли, как облака в знойный полдень, и он растворился в тишине своего бытия.

Марина через приоткрытую створку раздаточного окна  наблюдала за Джоном, и ее наполненное любовью сердце, казалось, вот-вот взорвется в груди. Она взяла в руки приготовленный поднос с блюдами и бесшумно подошла к столику,

– Ваш обед, пожалуйста!

Джон, немного промедлив, повернулся на голос и посмотрел, не узнавая. Такой он ее еще не видел. Перед ним стояла незнакомая женщина, в легком, бежевого цвета платье, облегающем стройную фигуру. Она была приезжей, местные не такие. С первого взгляда ее можно было принять за кореянку, но его смутил цвет ее синих глаз. Марина, у которой стало ухудшаться зрение, надела светлые линзы, от чего стала совсем неузнаваемой. И только   до боли знакомый голос и улыбка принадлежали прежней возлюбленной.

– Вот это да! – только и мог произнести ошеломленный Джон, узнавая облик и черты лица.

Марина, получив несказанное удовольствие от произведенного эффекта, звонко рассмеялась. Мужчина встал,  его губы дрогнули и  чуть слышно прошептали ее имя. Он взял ее руки, нежно притянул  к себе и тут, совсем некстати, в кафе раздались громкие аплодисменты.

Все работники искренне радовались их  счастью. Люди, умеющие сопереживать и радоваться счастью других,  не могут быть плохими. Улыбающаяся хозяйка принесла   еще один кальбитан  – комплексный обед с супом из говяжьих ребер и, пожелав им приятного аппетита, удалилась за стойку.

– Собис – за счет заведения, – сказала она, когда Джон,  уходя с Мариной, положил на стойку деньги, – заберите, они еще вам пригодятся.

                                            

                         Книга мудрости

                            

           У Наставника была Книга Мудрости, с которой он часто уединялся. Возвращаясь в Неведомое, он оставил ее преемнику. Новый Наставник открыл книгу и увидел чистые страницы. У Наставника была Книга Мудрости, с которой он часто уединялся…

                                       (Из записок монаха Суёна)

 – Чему можно научиться, глядя на чистые страницы? – удивилась Живущая-в-грезах.  Она  доверяла текстам, но не словам. Жизнь неоднократно подтверждала правильность ее убеждений. Профессия приучила работать с документами, тщательно вчитываться в  написанное, проверять каждое предложение, каждую цифру. Библия стала  для нее кладезем мудрости.  В строках святого писания, каждый раз женщина находила что-то новое, открывала нечто соответствующее ее  состоянию. Елена Николаевна  верила в абсолютную истинность Православия и, как сейчас принято, умом, но не душой, принимала расхожие слова о том, что все Пути ведут к одной вершине. Она не ведала, что святые писания всех религий говорят об одном и том же в образах, соответствующих ментальности разных народов. Так  и жилища людей: одни живут в лесах, другие в горах или на воде, и у всех дома с виду разные, но глубинная суть их одна и та же. Все созданное людьми, через людей становится святым или не святым.

 – Чему можно научиться, глядя на чистые страницы? 

– Всему, что там написано,- улыбнулась Странница. Она знала, что чистые листы вмещают все слова и все образы, как камень, которого еще не коснулись  ни мысль, ни рука скульптора, содержит все формы, существующие во вселенной.

 –  Но в книге нет слов, она пуста, – возразила женщина.

          –  Она полна.  Ее  страницы,  как зеркало, отражают свет мудрости того, кто ищет, – сказало Облако.              

Ночью бессонной,

Слушая песни дождя,

Сердцем седею.

Ветер горстями

Листья швыряет в окно,

Будит надежду.

Утром, была – не была,

Начну все сначала.

Счастье свое поищу

В дальней дороге.

                     ***

Ты не всегда был таким.  Посмотри на себя глазами юной мечты.  

                                                          (Из дневника Джона)

         Елену Николаевну терзали сомнения. А началось все с того, что ее подруга, любительница всего необычного и нового, вдруг  увлеклась практикой Рэйки, и  ее  лексикон пополнился  новыми словами Цигун, Чакры, и, о, ужас, Медитация! Дважды в неделю  вечером она уходила  на какой-то «Круг», а затем и вовсе   перестала ходить в церковь, утверждая, что вера в Бога и официальная религия это не одно и то же, а молиться  можно везде, где Он есть.

«Попала в секту» – однозначно решила Елена Николаевна.

          Мнения священников,  к которым обратилась женщина по поводу оздоровительной китайской гимнастики Цигун  в надежде спасти подругу, оказалось неоднозначным. Отец Кирилл, высокий молодой священнослужитель, приехавший недавно с материка, и  на которого заглядывались все юные прихожанки, сказал, что все эти чужеземные практики ни что иное как происки сатаны, и только несокрушимая вера в Бога, а также праведный образ жизни могут исцелить православного человека и даровать ему здоровье и долголетие.

          Другой же, седовласый, в летах, который исповедал ее в маленькой церквушке в Тижине, что в Кемеровской области, где проживала ее многочисленная родня, долго молчал, глядя вдаль прозрачными  от прожитых лет глазами, а потом изрек:

         – Ничто само по себе  не может быть ни хорошим, ни плохим. Оно просто есть. Мы  судим обо всем по  неведению своему или гордыне.  Так и оздоровительные и иные практики сами по себе не несут ни добра, ни зла. Все зависит от их духовного содержания, от того, что привносит человек в эту практику и на что он опирается в своем деянии.  Ничто не приходит в мир без Его ведома и на все есть его Божественная Милость.

         Исцеляют Вера,  Милость Божья и Его Любовь, а человек, стремящийся бездумно устранить всякую боль другого, может помешать  осознанию бренности земного существования и необходимости встать на  путь Веры, ибо  и болезни всякому даются не просто так. Помни об этом и ступай с Богом.

           Весь отпуск Елена думала над  этими словами, но так ничего и не решила.  Дома,  в Южно-Сахалинске,  неожиданно для самой себя, она согласилась  пойти на  вводную лекцию мастера Цигун из Китая, где в переполненной аудитории Дома технического творчества она встретила своих коллег, женщин из технического отдела и присела рядом с Валентиной.  Так  Цигун вошел в ее жизнь.

    

                               ***

Путь к радости состоит не в освобождении от тягот быта, но в привнесении света в повседневную жизнь. Пой, собирая мусор.

                                            (Из дневника Саши)

– Порождать мусор, исключительная способность человека, – сказали Птицы.

Они знали, о чем говорят. Постепенно окрестности городов и сел Сахалина превращались в одну большую свалку. В поисках чистоты многие уезжали все дальше и дальше, а за ними неотвратимо ползла многоголовая мусорная гидра. От себя не убежишь!

         – Что ищут люди вдали  от гнезд своих? – недоумевали Птицы. – Неужто  в городах, в своих жилищах нельзя ни пить, ни есть, и танцевать нельзя, и бегать под музыку, что оглушает всех в лесу.  Может, деревья, море, ручьи и камни  просто  декорации для них,  ширма, за которой можно  делать все, что хочешь. Интересно, насколько же чисты их гнезда изнутри?

 – Чистота внутренняя и внешняя – неразделима. Сказано не только о жилищах.  «Будь дома, как в гостях, а в гостях, как дома», – учили Мудрые. Это менее всего касается поведения.  Убирать за собой и за другими привилегия человека, – Деревья качались на ветру, шелестели ладошками листьев и Слышащие слышали. Они знали, что деревья, ручьи и травы  уйдут чуть раньше, а за ними, согласно карме жизни, уйдет все остальное. Все, что есть на земле или вместе живет, или вместе умирает. Но сначала, в угоду желаниям тела, умирает Душа.

– Убирать за собой привилегия человека.

         – А как он узнает об этом? – спросили  Камни.

          – Знание дремлет в человеке под слоями грязи и пыли.  Но стоит возникнуть одной единственной мысли о чистоте, как в глубине его существа пробьется  родник пробуждения, –  сказали Облака.  Облака сами по себе всегда чисты.  Вот так и человек.

                        

                    Бабочка дремлет.

    Чуть качнется цветок –

    Крылья трепещут.

 

                       

                                  ***

          Ты никогда не победишь себя! Победа над собой это твое поражение.

                                            (Из дневника Джона)

– Очищая себя, искореняя недостатки, мы становимся другими. В этом смысл нашего существования, – сказала вслух Живущая-в-грезах. – Где здесь поражение?

         «Вспахать поле и выпалывать сорняки, не бросив семян, пустое занятие» – думала Странница.

         – Где и когда человек успевает  запачкаться настолько сильно, что требуется столь длительное очищение? – удивлялись Деревья.

         «Даже свет единственной свечи может разогнать вековую тьму», – сказал тысячелетия назад учитель из рода Шакья.

 

Трудно не ощутить, что одна и та же жизнь проживается всеми  одновременно.

– Почему ты так долго не звонил?- спросила  Марина.  Звуки ночного мегаполиса, отраженные размытым диском луны, струились через открытое окно и таяли в тишине уютного номера  на седьмом этаже гостиницы «Sofitel Ambassador», куда они переехали в тот же вечер. Неслышное эхо сказанных слов   запуталось в стенах и, пройдя сквозь них, умчалось  в ночь. Ощутив в плече Джона холодок напряжения, Марина прижалась к нему так, словно хотела  раствориться в нем, раствориться в  его дыхании.  Тишина стала плотной, физически ощутимой, только сердце Джона  метрономом отсчитывало осколки вечности.

         Память внезапно перенесла ее в прошлое, когда три года назад (как быстро пролетело время) она улетала домой на Сахалин.

Они  сидели, прижавшись, друг к другу, два комочка жизни, два одиноких сердца,  на маленькой лавочке в огромном зале ожидания аэровокзала.

– Вот и расходятся наши пути, – вздохнула женщина. – Встретимся ли мы  еще когда-нибудь?  В ее голосе прозвучала нотка надежды.

– Не знаю, может, и встретимся, – мужчина нежно провел рукой по  чуть седеющим черным волосам и заглянул в ее глаза.

– Никому не ведомо, что будет с ними в следующий миг.

Как и любой женщине, Марине хотелось определенности в отношениях, а в его словах не было будущего.  Нежный голос пригласил пассажиров  рейса HZ 112, улетающих в Южно-Сахалинск, пройти  в зону посадки.  До времени вылета осталось сорок минут. Оба, держась за руки, одновременно встали, и Марина, глядя в глаза Джона,  сказала с понятными ей одной нотками вызова,

– А я знаю, что будет с нами в следующий миг! Сейчас  поцелую тебя и уйду вон туда, а ты останешься здесь один.

         Сказала и сделала, и ушла не оглядываясь. Она хотела казаться сильной и никогда не оглядывалась.

Там, где нас нет,

Сиротливая нежность осталась

Одна на ветру…

         – Почему ты так долго не звонил??

          Джон приподнялся на локте и посмотрел в глаза Марины:

         – Не звонил, потому что искал себя.

         –  А зачем   позвонил  потом?

        Джон улыбнулся мысли о предсказуемости непредсказуемой женской логики. Он чувствовал, какой ответ нужен ей, потому что он жил в  его сердце.

         – Затем, что я люблю тебя!

         – И я люблю тебя!

 

               ***

Вера в существование индивидуального духа, как  особой части некой всеобщности,  не позволяет ощущать состояние единения с другими, которые и есть  ты.

                                   (Из записок монаха Суёна)

          – Если нет во мне моего Духа, все просто тлен, – подумала Живущая-в-грезах .

– Если твое вечное   есть в тебе, оно является совершенным  по определению. Что же ты тогда ищешь, о чем молишься? –  спросила у нее Странница.

          – Не знаю, – ответила женщина, – но  хочется верить, что есть во мне моя Душа, мой вечный Дух.

          – Вечное не делится на части, – Странница улыбнулась пролетающей птице.  Улыбнулась так,  словно птица летела в небе ее сердца.

          – Хочется верить – верь, – посоветовало  Живущей-в-грезах  легкое Облако, – но не переставай искать.  Бывает так, что  путь важнее конечной цели.  

          Облака мудры и совершенны и знают обо всем. Но нам, рожденным на Земле,  важнее знать, что там за облаками, до самых дальних звезд и дальше, лазурное сияет небо. И облака, пусть самые прозрачные, оставят  в сердце  тень, если  примем облака за небо.

 

                                       ***

Как просто жить, когда ты наполнен любовью и следуешь велению сердца.  Утром следующего дня Володя прямо от родителей, позвонил Валентине.

– Доброе утро… – отозвался в трубке сонный женский голос. –  Простите, я не расслышала ваше имя.

– Это я, Володя!

– Володя?! – воскликнула Валентина после небольшого замешательства. – Зачем ты мне звонишь? Ты же обещал!

– Да, я обещал, но сделай исключение. Выслушай, пожалуйста,  это так важно для меня, для нас.

Как часто женщины  живут желаниями сердца,  не слыша  доводов холодного рассудка! Что может сказать новое и важное молодой  вдове, потерявшей три года назад в Чечне мужа, этот самоуверенный бабник? Сколько еще слез нужно пролить родителям, женам, детям, чтобы закончились на земле все войны? Так случилось, что в земном проявлении женские сердца мудры в своей простоте и проницательны в своем совершенстве.  Они  вмещают страдания и счастье и видят в нас то, что мы сами в себе не замечаем. Вот так и сердце Валентины вдруг отозвалось,  будто знало, что на этот раз  все будет иначе. Так жизнь устроена, что даже самые израненные души стремятся к счастью.

– Ну что там у тебя случилось спозаранку? Надеюсь, действительно есть повод будить меня в мой выходной, когда так сладко спится, – женщина, вздохнув,  подтянула до подбородка одеяло,  из открытой форточки ощутимо тянуло свежестью, и приготовилась слушать.

– Валя! Дай мне шанс и время стать другим. Ты мне опять приснилась летящей над волной, и понял я, что жил совсем не так.  Теперь я знаю, что до нашей встречи  думал только о себе и исполнял свои желания. А вот вчера я вдруг сказал отцу и маме, что их люблю, и сам чуть не заплакал от жалости и счастья. Ведь это счастье, когда есть рядом старенькая мама и есть отец. Валя! Я не могу тебе сказать всего, не видя глаз твоих. Прости меня за все и, слышишь, давай начнем сначала. Наверное, еще не поздно научиться жить не только для себя.  Давай увидимся, как только ты захочешь, или пойдем сегодня в парк и покатаем сына на лошадке…

О, непредсказуемые женские души!

Сначала они ходили по аллеям парка, взяв  ребенка за руки. От его крохотной, доверчивой ладошки у мужчины щемило сердце. Ему казалось, что малыш объединяет их и  через него они чувствуют друг друга. Хотелось прямо сейчас сделать что-нибудь такое, чтобы никогда ничто не могло огорчить ни Макса, ни Валентину.   Потом мальчишка отважно сел на пони,  и с гордостью поглядывая то на маму, то на Володю, проехал верхом целый круг. Потом…, потом он уснул у окна в вагончике поезда детской железной дороги и они по очереди, так настояла Валя, несли его от станции «Комсомольской» до машины.

– Мы так с тобой почти ни о чем и не успели поговорить, –  стоя  с ребенком на руках у знакомой калитки, сказал Володя.

– Кому нужны слова! Я  столько нового  узнала о тебе. Спасибо за прекрасный день, за счастье Макса.  Звони мне… – и ушла с малышом по узенькой дорожке к дому, открыла дверь и оглянулась, махнув ему рукой.

Володя приехал на стоянку и долго, не выключая двигателя, сидел в своей «Праде». Ему не хотелось идти домой в пустую квартиру, где никто не ждал его, и он, прикрыв глаза, слушал по «Маяку» песни, а  мыслями был  с ней, с Валентиной. «…А иначе, зачем на земле этой вечной живу?» –  прямо в  сердце звучал проникновенный голос поэта.

«Как мне узнать для чего я живу, на что трачу свою жизнь?  В чем заключается мое счастье? …А иначе, зачем…?»  Несколько лет назад  в книге, Володя не запомнил названия, его внимание привлекла фраза: « Жизнь прожита не зря, если  успею подставить ладони хотя бы одному падающему сердцу».  Красиво сказано, подумал он тогда. Сейчас она  выплыла из глубин памяти и потрясла его своей очевидностью. «Это не я, это она подставила ладони моему сердцу, предоставив мне шанс стать другим!»

«Пойду к старикам,- решил он, – пусть порадуются» Мужчина вышел из машины. Мягко закрылась дверь, дважды пискнула сигналка.

«Завтра отвезу ей дрова, у Сереги их полгаража. Как продал дачу, так и остались. На той неделе предлагал, сказал, что березовые, заготовил для бани. А у нее поленница пустая. Да и кому там дровами заниматься? Отец старый…» – он удивился  своим мыслям, а душе вдруг стало легко, словно приключилось с ним нечто  необыкновенно хорошее. Душа всегда рада помочь другой Душе. Так она растет и расцветает.

Ах, детство, детство!

Сон души невинной.

В твои рассветы мне

Не суждено вернуться.

Не дотянуться до твоей звезды,

До пламени  заката,

До первых грез,

До мамы…

До…

                                  ***

           В молчании нет слов, в безмолвии нет мыслей.  Тишина внутри тишины.

                                                 (Из записок монаха Суёна)

– Good morning, My Love!  Вставай, Соня! Проспишь все на свете! –  дыхание Джона щекотало ей ухо.

          – Я уже не сплю, – Марина потянулась, как кошечка, и открыла глаза. Джон стоял на коленях возле кровати, а рядом на маленьком столике был накрыт завтрак: гамбургеры, яблоко и две чашечки кофе. Джон проследил за ее взглядом,

         – Это принесли минут десять назад.  Сейчас мы позавтракаем, а чуть позже   поедем в Сонгванса – монастырь, в котором прошла моя жизнь протяженностью в два года по земному   исчислению. Ты уже бывала в Сеуле, поэтому оставим его напоследок.  Хочу познакомить тебя с настоятелем храма.  Ты будешь в восторге от него. Мы задержимся там на два-три дня, затем в Кенджу, а оттуда  в мой любимый  Пусан.  Ну  как, принимается?

– А у меня есть выбор? – Марина быстро прикрыла одеялом грудь. – Ну, отвернись, пожалуйста, Джон. Мне нужно в ванную. А что до выбора, так я на все согласна.

Женщина, отражая гибким телом лучи утреннего солнца, исчезла за дверью. Чуть погодя она вышла из ванной  с мокрыми каштановыми волосами, укутанная в мохнатое, темно-красное полотенце.

Женщины удивительные существа. Стоит им появиться, как вокруг них сразу возникает аура красоты, нежности и домашнего уюта. Джон невольно потянулся к ней, обнял и поцеловал в мокрые, чуть припухшие, губы.

– Ну, хватит, дорогой! Я  так проголодалась, что, кажется, упаду, если не поем.   И, вообще, мы рискуем нарушить наши планы.

– А мы и не торопимся, – мужчина нежно притянул Марину к себе…

Ближе к обеду они уже рассматривали картины в артгалерее Сеульского железнодорожного вокзала. Экспресс «Семаыль», на который Джон купил билеты  еще в отеле, уже стоял у пятой посадочной платформы.  Из зала ожидания они прошли по  коридору, спустились на эскалаторе вниз и через минуту сидели на своих местах. Пассажиров было немного.

– А где контроллер? – Марина оглянулась на дверь вагона. – Кому  предъявлять билеты?

– Положи их в сумочку, они здесь никому и не нужны. Все на доверии под пристальным прицелом электроники, – улыбнулся Джон, – сейчас увидишь.

Поезд тронулся точно по расписанию. Редкие провожающие потянулись к выходу из вокзала. Минут через десять в дверях появился человек в черном костюме, поклонился пассажирам, прошел до конца вагона развернулся, снова поклонился и, не сказав ни слова, быстро вернулся назад, еще раз поклонился и исчез за дверью.

– Теперь он знает, сколько нас в вагоне, и до следующей станции не появится, – констатировал Джон.

– Когда мы будем на месте? – Марина с интересом оглядывала вагон. Откидные кресла,  три телевизора, наушники в подлокотниках, все, как в самолете. Несколько лет назад ей пришлось ехать  до Пусана в обычном  поезде. Пятьсот километров – за восемь часов,  все равно быстрее, чем на Сахалине. У нас до Тымовского поезд  идет  почти  двенадцать.

– До Гванджу доедем  за четыре часа,  еще полтора часа на автобусе, – Джон повернулся к Марине, –  проедем по всем западным провинциям Кореи. Можно было самолетом, но ты ничего не увидишь, да и по времени разница всего в час или полтора.  Еще можно  на Мугунхва, есть здесь такой поезд, у каждого столба останавливается. Знаешь, как переводится «Мугунхва»?  Это разновидность дикой розы, по-научному – Роза Шарона, национальный символ Кореи. Говорят, удостоили за красоту и стойкость, до поздней осени цветет.

Тем временем после короткой остановки на станции Ёндопо, поезд помчался  через Сувон, Дечон все дальше и дальше, на юг  к океану.  Пассажиры  дремали. Время от времени короткие трели и обрывки мелодий хендэпонов, так здесь именуются сотовые телефоны,  сменялись приглушенными голосами и снова тишина, и мерный, почти неслышный  перестук колес. Марина и Джон почти всю дорогу говорили о чем-то, иногда тихо, чтобы не мешать другим, смеялись, шутливо толкая друг друга плечами, потом   задремали голова к голове.  Всем известно, о чем  говорят  после долгой разлуки любящие сердца.

Ночью безлунной

Настежь окно распахну,

Свечку поставлю.

Стол холостяцкий:

Хлеб да бутылка вина,

Что еще нужно!

Может, заглянет ко мне

Путник усталый.

Тихое счастье мое

Со мной разделить.

                          Совершенство

             Считая себя царем природы, его конечным совершенством, человек лишил себя гармонии существования.

                                               (Из дневника Джона)

           – Человек – венец Творения, он и создан по Образу и Подобию, – возразила Верующая.

          – И дерево в настоящем – вершина эволюции деревьев, и цветы, и бабочки.  В мире все совершенно в своей изменчивости.  А стал бы он лучше  без людей? – спросила Странница.

         – Мир был бы сиротлив, как океан без одной единственной и неповторимой капли, – прошептало Облако.

Джон удивился спокойной радости сердца, которую ощутил, увидев издали  крытые коричневой черепицей кровли  храма Сонгванса – Храма Развесистых Сосен. Он и не подозревал, как скучала его душа по этим похожим на пагоды зданиям с прямоугольными   ставнями на окнах. По деревянным рыбам, свисающим с  изогнутых расписных и украшенных снизу резьбой карнизов, издающим на ветру мягкий, приятный сердцу перестук. Месяца не прошло, как он уехал отсюда в Сеул за своим счастьем, не надеясь, что когда-нибудь  еще раз вернется сюда, войдет в зал Будды, но жизнь не всегда считается с нашими планами, у нее  свое течение, своя карма.

За два месяца до его отъезда в Сеул Учитель пригласил монаха Суёна, которого в прежней ипостаси называли Джоном, на  очередную беседу, в которой выразил сомнение по поводу целесообразности продолжения дальнейшей практики в стенах монастыря. Для Джона это было так неожиданно и  обидно, что он не мог ничего  сказать.

– Твоя монашеская практика – явление временное. Все, что наполняет тебя востребовано там, за стенами этой обители.  Пребывать в монастыре, посвятив всего себя служению и достижению просветления среди  своих собратьев, вдали от мира с его страстями и страданиями – все равно, что жить в раю. Вернись! И за этими стенами есть все, что ты ищешь. И в этом рождении каждому дана возможность ощутить моменты вечности, прожить часть жизни вне времени и пространства, – Настоятель долго молчал, чувствуя состояние монаха, потом поднялся и, не говоря ничего, направился к дверям. Джон без вопросов последовал за ним в главный зал храма.  Моктак возвестил о начале службы.

Потом они встретились еще раз незадолго до командировки Учителя в Австралию, в университет Канберры, где раз в год он читал лекции и проводил двухнедельный семинар по практике Сон-Буддизма.

– Монахи и прихожане,  адепты  и учителя, несущие в мир духовное знание, выражая его в творчестве, в созидании и сострадании, в любви и личной жизни – это не разное, – Наставник знал, что перед ним один из лучших его учеников, не по уровню понимания Учения и соблюдения ритуалов,  а по интенсивности внутреннего проживания. –  Как узнать, в чем твое предназначение, если  не реализовать предоставленные тебе возможности. Теперь скажи  о своем решении.

– Моя практика еще далека от совершенства. Понимание этого факта сформировалось, когда возникло неосознанное чувство обиды оттого, что меня отлучают от монашеского служения. В тот раз ваши слова не коснулись моего сердца. Сегодня я ясно слышу их. Вечность снисходит на нас в моменты любви и творчества, когда отсутствует преграда между сердцами и человек живет в центре самого себя, в центре единой жизни.  Он становится самой жизнью. Мое незавершенное испытание счастьем или возможное испытание от потери счастья, вот что мне предстоит.  Я покину монастырь завтра,  и печаль овладевает мной от мысли, что могу больше не встретиться с вами.

– Как знать, как знать… Кто может сказать, что с нами случится завтра, – улыбнулся Настоятель. – Я улетаю через три дня рейсом из Сеула. Меня будет сопровождать в Австралию старшая монахиня. Ее там ждут. Буду рад, если ты проводишь нас до Сеула.

– Спасибо, Учитель, – монах склонился в большом поклоне…

Перед воротами монастыря Джон остановился, сложил ладони и трижды поклонился на восток в сторону храма.  Они прошли на маленькую площадь, и Джон, шепнув Марине, – делай как я, – остановился еще раз, повторил поклоны в сторону зала Будды и, дав себе обещание совершить следующим утром сто восемь больших поклонов – кын чоль, повел ее к зданию рядом с расписными воротами монастыря.

– Пошли к настоятелю.  Если он разрешит остаться, ты будешь жить вместе с монахинями в женском зале, а встречаться будем изредка, в свободное время. Так здесь принято.

Массивный неопределенного возраста монах в коричневой накидке с волевым породистым лицом, неожиданно быстро поднялся с подушечки и, не позволив им поклониться, подал Джону руку, придерживая ее у локтя второй рукой. Джон двумя ладонями обхватил ладонь Настоятеля,

– Как поживаете? – произнес он на корейском традиционное приветствие буддистов. Пожелание «берегите себя», которое подразумевало «берегите в себе Будду»,  употреблялось при расставании. Это пришло еще с той поры,  когда странствующих монахов ожидали в пути многочисленные опасности.

 – Вы не позволили нам поклониться, разве я уже не ваш ученик?

– Кто ученик, а кто учитель – никому не ведомо. Скажи мне, как люди находят себе учителей?

– Может, такая встреча является результатом стечения обстоятельств, – предположил Джон, – или по рекомендации людей, мнению которых ты доверяешь.

– Это вторичные, внешние предпосылки. Вначале человек создает внутренний образ учителя в своем уме, и затем он встречает того, чьи слова ложатся прямо в его сердце. Получается, он ищет созвучие своему сознанию. А настоящие учителя, трансформирующие сознание, всюду – и вокруг тебя, и внутри. Если человек учится у себя, в Пути всё становится  ему учителем.  «Старая ворона выкрикивает истину», – так говорили Патриархи. Учитель это всегда парадокс, нелинейное мышление. Когда становишься учителем, ты начинаешь учиться по-настоящему. Вот переоденешься, и станем вместе соблюдать все предписания.

 – Пожалуйста, присаживайтесь, – он жестом показал на две подушечки напротив и первым опустился на маленькую циновку, иначе гости остались бы стоять.  Протянул руку к полочке справа и привычно  качнул маленький колокольчик. Кто-то заглянул в дверь.

       – Чай гостям, – через мгновение в дверях появился монах, простерся в поклоне и поставил перед ними  столик с тремя чашечками ароматного напитка.  Неспешно в полной тишине, в несколько глотков  они опустошили чашечки, и столик тут же унесли.

          – Скажи мне, мистер Джон, что привело тебя к нам на этот раз?

         – Моя любовь, Учитель и, пожалуйста,  разрешите нам остаться здесь на несколько дней. Это очень важно для нас.

– Надеюсь, вас привело сюда не просто праздное любопытство, – Настоятель обратился к Марине.

         – Учитель! Позвольте и мне вас так называть.  Возьмите меня послушницей на несколько дней. Так хочется, пусть на мгновенье, прикоснуться  к истокам учения, и не сердитесь на Джона, это было и мое желание, – Марина склонила голову.

        – Пусть будет так! – монах снова позвонил в колокольчик,

       – Проводи послушницу к старшей монахине,   пусть подберет  одежду и покажет храм. Остальное она знает сама. А тебя,- он обратился к Джону, – прошу немного задержаться.

       Они беседовали почти до ужина.  Напоследок Настоятель, глядя в глаза Джона, сказал:

– В молодости любовь к женщине ослепляет. Ты об этом знаешь не понаслышке.  С возрастом она ослепляет дважды. Когда приходит и когда  человек пытается ее удержать. Помни об этом. Не беспокойся за женщину и не опекай чрезмерно. Она получает свой опыт, а для тебя самое время практиковать не-привязанность. Твоя любовь живет не  снаружи тебя. Женщина является ключом к тому месту, где в тебе живет любовь.  Все, что пытаешься удержать, уходит, все, что отпускаешь, остается с тобой. Здесь твой дом, но и за стенами монастыря тоже твой дом. Ты можешь жить с нами и можешь выйти в мир в любое время, ибо настоящий храм Будды  не эти стены. Извини старика за то, что он бормочет всем известные истины. Иди, ужин скоро.

– Спасибо, Учитель, – Джон распростерся в поклоне, а потом, с улыбкой посмотрев на него, сказал: – Вы совсем не похожи на старика, Учитель!  Скорее на быка.

Настоятель шутливо замахнулся на Джона мухобойкой. Он давно знал, что за свирепый вид и массивное телосложение   прихожане  прозвали его быком.

Джон искренне восхищался Учителем. Ему, как и любому человеку западной культуры, всегда было сложно признать чье-либо умственное превосходство. Да  что  и говорить! Даже великие философы и ученые мужи не чета нам, ибо ум наш, зачисляя таких в категорию гениев, выносит их за рамки суждения, как  одержимых и ненормальных. Два года  в монастыре Сонгванса  так и не могли прояснить Джону природу парадоксальности мышления и глубины видения Учителя. Но не мудрость притягивала к нему людей. Он был прост, естественен и изменчив, как река, как дерево или птица. Основой его сущности была любовь к каждому человеку и проявлялась она иногда самым неожиданным образом. Джон сам был свидетелем тому, как однажды Настоятель встал  на защиту прихожанина,  который прилюдно, в неподобающей форме высказывал недовольство поведением монахов. Если бы не он, все  могло бы закончиться арестом.  У входа в храм разбушевавшегося прихожанина  ждала полицейская машина. В другой раз все видели слезы Учителя, когда  умер старый, долго болевший монах. Он часто навещал его в больнице, утешал соседей по палате, приносил больным фрукты из сада при монастыре. Джону рассказали, что в прошлом настоятель монастыря был профессором Сеульского университета, а в юности даже завоевал звание чемпиона Кореи по тэквондо в своей возрастной категории.  В монастырь он ушел в возрасте сорока лет после трагической смерти  единственного сына.

                   Чусок

Пятнадцатый день восьмого лунного месяца. Чусок – День поминовения и праздник урожая. Раннее утро.  В комнате у северной стены накрыт поминальный стол: в глубине портрет родителей, бездымно мерцают тоненькие, полые внутри  свечи.  Две наполненные до краев рюмки, две чашки белого, как снег, вареного риса,  горячий, свежий говяжий суп, птица, мясо, рыба, овощи, фрукты…  Вот бы так  им при жизни.  Не успели… Время было другое, мы были другими, да и много ли надо живым!

Кланяемся, три струйки пахучего синего дыма  смешиваются в облачко и  растворяются.                      

– С праздником,  и… спасибо за все-за все. Столько лет прошло,  а кажется, будто вчера проводил.                   

Падает лист за окном,

Где же ты, мама!

Иней траву серебрит,

Где же ты, мама!

Тает снежинка в руке,

Где же ты, мама!

Сердце неровно стучит,

Где же ты…

                                                      (из дневника Саши)

 

                                ***

         Декабрь. Новое кладбище.  Неровные края осыпающегося рва, в темной воде рядом с гробом плывут облака. На свежих могилах покосившиеся кресты. Ленты и блеклые цветы новых венков. Сквозь хвойные лапы просвечивает ржавая арматура.  Рваное эхо духового оркестра. Белый снег вперемешку с грязью.

Елена Николаевна села в автобус рядом с Валентиной.  Нелепая, трагическая смерть студента, сына сотрудницы фирмы, никого не могла оставить равнодушным. Да еще и неустроенность наша, человека толком проводить не можем… Всю дорогу они молчали, вздыхая и прикладывая к глазам мокрые платочки.

– Рожденные в этом мире  в виде человеческих существ, мы постоянно преодолеваем разные трудности. Существуют естественные проблемы, которые человек встречает на своем жизненном пути. Но кроме таких проблем, мы по неведению, а иногда и сознательно, создаем сами себе другие проблемы. Мы так привыкаем к ним, что не знаем, как нам быть, если они все вдруг исчезнут, – Мастер Сюи Минтан подождал, пока  высокая  женщина в бордовом костюме, подчеркивающем матовую белизну ее кожи, переведет его слова.

Почти до конца прошлого столетия такие семинары проходили исключительно в Шаолине. Потом стали открываться центры обучения в  Северной Америке, в Западной Европе и на Украине. Тысячи лет район Чжун Юань в центральном Китае хранил свои тайные знания, передавая их по наследству от отца к сыну. Затем он открыл миру Шаолинский Кунфу и Тайцзицюань. Теперь пришло время для Чжун Юань цигун – древнейшей  системы оздоровления и духовного развития человека.

Сахалин стал третьим регионом в России, куда он приехал для проведения ретрита. Здесь у него были последователи и личные ученики, прошедшие обучение в Китае и  на семинарах в Москве, Киеве и Одессе.

 – В обычной жизни люди слушают ушами и этого вполне достаточно. Но порой бывает так, что мы слушаем и не слышим. Можно научиться слушать руками, это уже другой уровень восприятия информации. Сейчас мы потренируемся. Положите руки на колени ладонями вверх… Теперь мы будем учиться слушать всем телом, – Мастер почувствовал нарастающее внимание зала. Он знал, что в таком состоянии его слова, его знания дойдут до сердца каждого.

– Все знают, что человек олицетворяет триединство  материи, энергии и духа…

 Елена Николаевна с замиранием внимала этим простым, по сути, словам.  Они, казалось, сами всплывали из глубины ее души.

– Приведу пример. Всем известны слова греческого философа «Я мыслю, значит существую».  Что случается,  когда человек находится в состоянии безмыслия, при наличии тела, энергии и души? Что будет с ним, если душа покинет тело?

Лавина новой информации обрушилась на слушателей.  Через полчаса кое-кто уже не успевал следить за ходом мысли Учителя. Он мгновенно почувствовал изменение энергии зала.

– Не старайтесь анализировать и запоминать  мои слова. Просто слушайте всем телом. Это непривычный для вас способ усвоения информации, но он дает прекрасные результаты. Просто слушайте, станьте внутри пустыми. А сейчас все встали, – шум отодвигаемых стульев волной прокатился по аудитории, – мой ассистент Женя поможет вам вспомнить упражнения по первой ступени…

– Когда человек ищет Путь и усердно  практикует, проблемы  и вопросы исчезают сами собой, –  Мастер спустился со сцены и подошел к слушателям. – Сейчас у нас возникло еще одно препятствие. Вы слишком напряжены…

Прошел еще час.

          Перед самым окончанием вводного занятия Елена Николаевна успела задать Мастеру волнующий ее вопрос:

         –  Скажите, пожалуйста, совместима ли оздоровительная и духовная практика Чжун Юань Цигун с православным образом жизни, с верой в Бога?

Он внимательно выслушал переводчицу и улыбнулся,

          – Такой вопрос мне уже задавали в России и на Украине. В Европе такая проблема у слушателей не возникает. Все в мире взаимозависимо, и все достижения человечества в мире материального или духовного принадлежат каждому человеку независимо от этнической принадлежности или религиозных предпочтений.  Предположим, что  в России заболел человек, исповедующий христианство. Болезнь приходит, не спрашивая о принадлежности к той или иной вере. Так вот лекарство от этой болезни придумали   в Китае или Индии ученые, не исповедующие православие, и  оно продается здесь в аптеках.  Противоречит ли прием этого препарата православному образу жизни?

Все светлые практики являются вот таким лекарством. Тела у людей одинаковые, а чем отличается душа христианина от души буддиста или мусульманина?  Различает и разделяет ум. Абсолютная истина одна, нет двух разных абсолютных истин. Можете называть   это Богом. Объединяет всех стремление каждого быть здоровым, счастливым и жить в мире без войн.

       – Пожалуйста, следующий вопрос…

       Был самый канун Нового года. По заснеженным тротуарам, мимо украшенных гирляндами витрин, спешили прохожие. Елена Николаевна задумчиво шла домой, машинально останавливаясь у светофоров, уступая дорогу встречным.  Ум, ошеломленный произошедшим, казалось, существовал теперь отдельно от нее.

«Узнайте, кто вы? Человек, исполняющий только желания своего тела, является живым существом. Если человек пробуждается к сердцу, зная и ум и тело, он становится Буддой, пробужденным», – голос Мастера не оставлял ее.

«Кто я? В чем мое предназначение?» – Женщина внезапно остановилась. Со стороны казалось, будто с ней что-то случилось.

– Вам плохо, нужна помощь? – незнакомый мужчина участливо тронул ее локоть.

– Нет, извините, спасибо! – Елена Николаевна поблагодарила прохожего и поспешила домой.

На этот ретрит она не попала. К участию допускались практикующие вторую и третью ступени Цигун.

                          ***

           Деревья и камни укореняются в земле, но живут в небе.  Человек укореняется в небе, но живет на земле. 

                                                 (Из записок монаха Суёна)

          – Люди мечтают о небе,  –  Живущая-в-Грезах смотрела, как тень облака накрывает цветы.  – Всем известно, что цветы и деревья растут на земле. Жизнь на небе дается не всем.

– Небо начинается  от поверхности  земли, – заметил Прохожий.

– Причем тут небо, когда речь  совершенно об ином, – высказала свое мнение Странница, – о наполненности наших сердец.

 – Слова лишь знаки на пути  к мудрости.  Небо во всем: в деревьях, в камнях, в человеке, – прошептало Облако.  – В его ладонях  покоится земля.

                         

Высокое небо

Пахнет цветущей  ромашкой,                                   

В темной лазури

Белеют банты облаков.                                  

Девочка в ситцевом платье,          

Вплетает в венок одуванчик,                                               

Где-то  кукушка поет,                                                                                         

Мой отмеряя  век.

       

Сказано – сделано. После работы, когда Валя забрав сына из садика, неспешно  шла к дому, она еще  издали  заметила  у забора большую горку дров.

«Соседи к зиме готовятся, – подумала Валя, – нам тоже  не мешало бы дров да угля подвезти. Вот только чуть полегчает отцу и сделаем.  Раньше нельзя,  ведь не усидит дома, характер не позволит, а потом опять сляжет». Подойдя к калитке, женщина не смогла сдержать возгласа удивления,

– Ничего себе! Что вы тут делаете?

Володя с отцом оглянулись и, как ни в чем не бывало, продолжали складывать дрова из садовой тачки в поленницу. Мохнатый Зевс – кавказец, которого  обходили стороной все собаки в округе, с невозмутимостью сфинкса  наблюдал за ними с покатой крыши своей огромной будки, чуть подергивая хвостом, когда кто-либо из них  проходил мимо.

– Проходи в дом,  переодевай Макса и давай его сюда. Мужик ведь, пусть привыкает. Верно, я говорю?  – Отец повернулся к Володе. – В декабре ему четыре исполнится, вот время бежит, – седая голова старика  качнулась из стороны в сторону,  удивляясь причудам скоротечности бытия.

– Ну, что стоишь! Иди в дом, маме поможешь сготовить что к ужину. Скоро закончим. Спасибо  директору вашему. Мало, что целый Камаз дров привезли, он еще и Володю  прислал  на помощь старикам. Обязательно передай ему нашу благодарность. Володя говорит, что и уголь скоро привезут, а мы с мамой еще и думать  не думали об этом, – отец выпрямился и потер руками поясницу, – Ноет и ноет. Ничего не могу поделать.

– А ну, марш  домой, папа! Мы тут с Володей сами без тебя управимся, только зайду, переоденусь, – спохватилась Валентина и потянула отца за рукав. – Пошли, пап. Ведь не встанешь завтра…

– Что за шутки, Володя! Зачем ты это придумал. Они же всему верят, – Валя сноровисто укладывала березовые чурки. – Осторожнее, Макс, возьми что поменьше, – сын возился у калитки, пытаясь поднять большое полено.

– А что я им скажу? – оправдывался Володя. – Дрова дареные, друг дачу продал, а грузчиков по объявлению сколько угодно.  Вон и уголь у вас кончается. Молодец, Макс! Только не спеши, успеем.

Через час все было готово. Дрова уложены, дорожка подметена, тачка в сарае.  После ужина  Валя вышла проводить его.

– Спасибо, Володя. Мне приятно и неудобно оттого, что ты заботишься о нас. Не делай так больше.

– Хорошие у тебя старики, – улыбнулся он, – на моих похожи, такие же неугомонные.  Я тебе позвоню. Пока!  Мужчина посмотрел в ее глаза, прощально взмахнул рукой и ушел по едва освещенной улице, глубоко засунув руки в карманы тонкой ветровки. Валентина,   отмахиваясь от назойливых комаров, смотрела ему вслед, потом бездумно пошла к дому. И она сама не догадывалась, что происходит у нее в душе. Видно время не пришло.

Дыханьем

Отогреваю звёзды

В окне…

Не знаю,

Как растопить

Иней

В сердце твоем.

                              ***

Учитель сказал:

– Ожидая любовь, ты становишься одиноким. Не жди, будь целостным, дари  свою любовь без надежды, что тебе ответят взаимностью. Таков закон подлинного счастья.

                        (Из бесед Джона с Настоятелем)

       Все буддийские монастыри Кореи с виду похожи один на другой, и у каждого, как и у людей, свое неповторимое прошлое, свое лицо. Храм Развесистых Сосен в провинции Чолланамдо, расположенный рядом с озером среди живописных деревьев у подножия  гор Чоге, не был исключением. В центре, перед главным залом лучезарного Будды, маленькая площадь, вокруг залы поменьше, чуть подальше, за оградой, жилые и подсобные помещения.  Слева маленький пруд.

Старшая монахиня, к изумлению Марины, женщина  европейской внешности, с виду ее ровесница, провела ознакомительную экскурсию по монастырю, рассказала историю его возникновения:

 – Храм Развесистых Сосен был построен на  горе Чоге в 1190 году.  Чоге – корейское произношение наименования  горы Цаоци в Китае,  где в монастыре Шаолинь в незапамятные времена практиковал первый патриарх Чань – Бодхидхарма или по-местному Дальма.   Место для  постройки нашего храма выбрал деревянный журавль, изготовленный для этой цели достопочтенным Учителем Чинулем и выпущенный в воды озера.  Главный зал храма посвящен третьей святыне буддизма – Общине, иначе Санхе –  последователям Будды, олицетворением которых является Будда Вайрочана или как здесь произносят – Бирочана Буль – Космический Будда. Учитель Чинуль практиковал Дзен Патриархов. Его философия «Внезапного пробуждения и Постепенного совершенствования» и в наши дни  имеет много  сторонников во всем мире…

Настоятельница, прибывшая в монастырь  пятнадцать лет назад из Индии, где она путешествовала по святым местам, оказалась родом из Германии, и ей недавно исполнилось шестьдесят пять лет.   Она  рассказала  об   основных правилах поведения в монастыре, которых, к счастью Марины, оказалось  немного: не беспокоить ничем окружающих, приветствовать встречающихся монахов и послушников поклоном «Хапчан» и делать все, как все.

 Ее переодели в желто-оранжевую одежду послушницы, повязали косынку и показали  место для сна у дальней стены женского зала. После более чем скромного ужина она уснула на синтетическом матрасе,  заботливо укрытая  сердобольной монахиней тоненьким одеялом.

                                     Коан

Один монах спросил Дзёсю:

– Что означает приход первого патриарха в Китай?

– Кипарис во дворе, – сказал учитель

                                                                          (Мумонкан)

 – Полнейший абсурд, – высказала свое суждение Живущая-в-грезах. – Не вижу никакой связи между кипарисом и приходом какого-то патриарха в Китай.          

 – Монах спросил не о том, что принес Дальма, – пояснила Странница. – То, что он принес, принести невозможно.

          – Не понимаю, принес он что-то в Китай или нет. Скажите об этом прямо, – потребовала женщина.

          – Принес, – успокоила собеседница, – костыли для ума…

           Кипарис во дворе.

           Это Будда смотрит на мир

           Сквозь века через сердце твое,

           Улыбаясь твоими губами.

 

       

                       Жажда                

                     ***

          Учитель сказал,

           – Путь это взращивание и следование достоинствам, в тени которых недостатки чахнут сами по себе.  «Хорошее» и «Плохое» переплетены корнями в почве  нашего ума,  одного  без другого нет.

                                       (Из записок монаха Суёна)

         – Как отличить хорошее от плохого, если они имеют общие корни? – спросила Живущая-в-грезах.

         – Это непростая наука, – ответила Странница. –  «Достоинства» и «Недостатки» трудно различимы обычным сознанием из-за  отсутствия четко определенной точки отсчета и субъективности восприятия  умом реалий мира. Часто то, что было раньше «хорошим» в настоящем, вызывает отторжение  – становится «плохим». Где-то я читала, что еще сто лет назад, в начале двадцатого века в отдельных племенах, населяющих Полинезию, поедание тела поверженного врага считалось высшей добродетелью.

         – Корни похожи, а цветы разные, – смеялось Облако. – Хорошее это хорошее, а плохое это плохое. Только так и можно различить.

                ***

«Твое рожденье стало сердцем счастья.  Твоя улыбка озарила мир, наполнив смыслом  жизнь.  Так отчего сейчас так пуст наш дом?  Кому ты даришь смех, оставив нам тревоги?   Как долго семена любви сквозь сердце прорастают…»

 Беда не приходит одна. Началось все с того, что Алеша – старший сын Елены Николаевны,  заканчивающий обучение в гимназии, наотрез отказался поступать на экономический факультет Сахалинского государственного  университета  и решил учиться на журналиста. Никакие доводы в пользу перспективности управленческой деятельности им не принимались, и родителям пришлось смириться, поскольку альтернативой своему решению сын выбрал службу в армии. Выбора для Елены Николаевны просто не было. Чем старше становились сыновья, тем все с большим ужасом она воспринимала страшные вести о проявлениях дедовщины, и со временем армия стала казаться ей бездушным, безжалостным монстром, требующим все новых и новых жертв.

         Другая «беда» явилась в образе высокой, плотно сложенной девушки, будущей журналистки, а в настоящем – студентки второго курса.  Лёшенька – так изредка в порыве материнской нежности она называла сына, влюбился с первой секунды встречи, со всем пылом юной, нерастраченной души. Случилось это в «день открытых дверей», который традиционно каждой весной проводился в СахГУ.  Рослый, русоволосый и голубоглазый Алексей сразу приглянулся   красавице Алене, и  она, как, наверное, сейчас принято, просто подошла, представилась и увела его от одноклассников. Она увлеченно рассказала о своей будущей профессии, провела по аудиториям, а восхищенный ею Алексей ходил за ней, как  привязанный. Напоследок они обменялись номерами телефонов.

        Любовь изменила общительного, послушного сына, и порой Елене Николаевне стало казаться, что его просто подменили. Он  часто пропадал вечерами, иногда вообще не появлялся домой, утверждая, что ночевал у друзей, часами разговаривал по телефону, стал замкнутым, чужим.

        В планах Елены  Николаевны любовь предусматривалась  после  завершения  образования, где-то  к годам тридцати, когда сын «встанет на ноги». Все  рушилось, и причиной тому была «приехавшая  неизвестно откуда»,  то ли  из Ильинска  или из Красногорска,  «эта расчетливая девица», которая к тому же была почти на два года старше ее сына.  Не помогли ни молитвы,  ни разговоры, после которых Алексей вначале  надолго уединялся в комнате, лежал в наушниках, слушая музыку, а потом стал еще реже появляться дома, стараясь не попадаться ей на глаза.

Как-то вечером, когда  Елена  Николаевна с мужем остались вдвоем, а такое в последнее время случалось все чаще и чаще, Григорий Алексеевич, до сей поры всегда полагавшийся на ее житейскую мудрость и во всем поддерживавший супругу, неожиданно сказал:

         – Давай оставим сына в покое. Мы сделали для него все, что могли. Если дальше   настаивать на своем, он  уйдет от нас. Любовь сильнее желания родителей. Так было и будет всегда.

Удивленная таким красноречием и возмущенная  «предательством» мужа,  Елена Николаевна  от неожиданности не знала, что и сказать, но потом привела неотразимый, как ей казался, довод:

– А что если она принесет в подоле?  Как он будет учиться, где они будут жить?

         – Мы-то, на что? – муж  посмотрел в ее глаза и добавил, – Не беспокойся, вырастим и  этого.  Сказал так, словно ребенок уже появился дома.  –  Для того и живем.

Ночью она долго не могла уснуть, думала о сыновьях, привыкала к мысли о ребенке. Потом представила,  как  квартира снова наполнится радостью, как  станет она купать и одевать маленького, как будет целовать его  попку и,  повинуясь какому-то внутреннему побуждению, поцеловала спящего мужа в колючую щеку.

        – Пусть будет, что будет… 

 

 

                         Осознание

         Прошлое осознается через благодарность, настоящее – через любовь,  будущее –  через недеяние.

                                                        (Из дневника Джона)

   

                                    ***

            Вместо нескольких дней Марина с Джоном провели в монастыре две недели.  Внешне все было обыденно.  Ранним утром  подъем и предрассветная церемония, затем  в четыре утра  общая медитация.  В шесть – завтрак, уборка территории, потом медитация в уединении и общие работы.  После обеда, до следующей медитации, отдых и обсуждение личного опыта в группе монахов. В шесть вечера  – ужин,  медитация в главном зале,   иногда беседа с настоятелем или старшим монахом, и  около девяти все ложатся спать.  Несмотря на отсутствие внешних событий, а возможно благодаря этому, Марина ощущала стремительное изменение  своего внутреннего состояния.  Такому способствовал весь ее прошлый  опыт: вера – несколько лет она «была в Церкви»,  занятия йогой и регулярные медитации, которым когда-то научил ее Джон, и ее нынешняя профессия психолога. Ничто не проходит бесследно. К каждой встрече, к каждому мгновению человек идет всю жизнь. Она умела отслеживать свое состояние, видеть события, происходящие в сознании. Когда человек мечтает и стремится, прошлое становится ему опорой. Если нет стремления, вся жизнь кажется ему сплошной ошибкой.  И еще ей нравилось  уединяться на закате перед ужином на дальнем берегу пруда среди кустов цветущей азалии. Сидя на теплом камне, она разглядывала лотосы, видела, как стремительно приближается тень зала Вайрочана-Будды, а когда опускала ноги в воду, к ней подплывали золотистые карпы и толстыми губами прикасались к пальцам, щекотали пятки.

 С Джоном она виделась дважды, даже во время общей медитации  они,  по молчаливому уговору, садились у противоположных стен огромного зала.  В первый раз они встретились на берегу озера, через три дня после приезда. Марина попросила Джона не беспокоиться о ней и сказала о своем решении остаться в монастыре до тех пор, пока в этом будет необходимость.

– Может, останемся здесь навсегда? – он хотел взять ее за  руку, но Марина, с присущей женщинам грацией, быстро спрятала ее за спину.

– Скорее всего, нет, my Love! Но, поскольку я уже здесь, значит, все произошло не случайно.  Мне нужно завершить этот опыт. Ты же мне сам говорил, что каждая упущенная возможность отдаляет исполнение мечты. И…, давай не будем нарушать предписания.

Они, молча, Марина чуть впереди,  подошли к храму, поклонились друг другу и пошли каждый своим путем. В этот вечер Наставник вызвал ее на беседу.

– Что ты здесь хочешь найти? – он каким-то особенным взглядом, таким, что у послушницы загорелись мочки ушей, посмотрел поверх ее головы, потом сурово глядя в глаза, отчего у нее возникло странное чувство, будто между бровями  вкручивалось нечто, и, не дожидаясь ответа, добавил. – Кто притащил сюда это тело?

– Не знаю, – растерялась Марина и, вспомнив слова Джона, прошептала. – Я хочу найти себя.  Мне иногда кажется, что вот-вот, и откроется во мне нечто такое, что изменит меня и всю мою жизнь.  Но потом все исчезает, и я остаюсь совсем одна, наедине со своими страданиями и мыслями…
«Не знаю» – это был ответ, позволивший ей остаться.

Уже стемнело, когда Марина рассказала, застывшему, как огромная глыба, пожилому монаху и о Джоне, и о дочери Юле, и о своих родителях.

– Положи сюда все, что ты принесла с собой, – Настоятель жестом указал на пространство у ее ног, – и думай только о том, Кто притащил сюда это тело? Что есть я?  Это твое хваду, твой коан. Его мне дал мой первый учитель, мудрый Наставник Кусан Сыним, настоятель Храма Развесистых Сосен.  При нем здесь стали монахами последователи Учения из Америки и Европы.

         «Все живые существа плывут в лодке, пересекающей океан», – сказал он мне тогда. Выслушай сердцем  его последнее наставление Дхармы и ступай.

В темноте казалось, что слова монаха одновременно звучат отовсюду, со всех сторон,

– Сансара и Нирвана

Изначально – не два.

Когда солнце восходит  на небе,

Оно освещает три тысячи миров.

                          ***

                             Мечта создает будущее, печаль – прошлое, а радость – настоящее.             Все возникает из ничего и возвращается в ничто.

                                                         (Из дневника Саши)

   

                                   ***

Во второй раз Марина встретилась с Джоном после утренней медитации в день отъезда, когда он старательно подметал дорожку,  ведущую к стеле с жизнеописанием монаха Хёбона.  Если бы не рост Джона, она,  наверное, долго искала бы его среди других монахов, традиционно одетых в одинаковые серые одежды. Даже сейчас Марина была вынуждена встать прямо перед ним и исполнить традиционное приветствие – поклон Хапчан. Полностью растворившись в работе, он мог просто не заметить ее. Джон поклонился в ответ, а в его глазах расцвела нежность.

– Мы уезжаем сегодня после вечерней медитации, – Марина  посмотрела,  ожидая его реакции, но Джон молчал. – Давай сходим к Учителю и попрощаемся с ним.

– Хорошо! – после недолгой паузы ответил мужчина. – Мы пойдем к нему прямо сейчас и скажем о нашем решении. Он здесь, недалеко. Будет  лучше, если  Учитель узнает об этом заранее.

Теплая волна благодарности разлилась в сердце послушницы. Там, «в миру», она бросилась бы ему на шею за то, что не задавал вопросы, за то, что почувствовал  ее состояние, здесь она ограничилась поклоном.

– Извини, я и сама ничего не знала. Это пришло  утром, и мне не хочется, чтобы теперь каждый настоящий день стал  ожиданием следующего.

Пожилой, не по годам энергичный монах быстро и аккуратно орудовал большими садовыми ножницами, поправляя одному ему видимые огрехи на идеально ровно постриженных кустах. Рядом стояла алюминиевая тачка, в ней на горке веточек и сухой травы маленькие грабли и совок с веником. Они тихо подошли, поклонились и застыли в ожидании. У Марины защемило сердце от  сознания, что  может не увидеть больше этого, ставшего по-настоящему ей близким, человека.  Звон  ножниц стих. Настоятель положил их на тачку, снял перчатки, фартук, поклонился в ответ  и жестом пригласил подойти поближе,

– Вы уходите сегодня!

Оба в знак согласия поклонились.

– Сегодня, Учитель! – словами  повторила послушница.

–  В медитации был знак? Что ты видела?

– Белых птиц в облаках и кружевные тени на тропинке к дому. Раньше такое случалось  только во сне.

– Значит, пришел срок, – констатировал   монах и повторил, сказанные ранее Джону слова: –  Наши двери открыты всегда. Вы можете вернуться  в любой день, но помните!  Настоящий храм Будды это не эти стены, но без них мир пуст, – и, помолчав, добавил: – Зайдите ко мне перед уходом.

Вечером, после общей медитации настоятель объявил всем, что монах и послушница покидают храм. Джон с Мариной встали с разных сторон выхода из зала,  каждый подходил, кланялся им поочередно и, пожелав  доброго пути,  уходил, не оглядываясь.  Через несколько мгновений монах исчезал в тени строений, обрамляющих тускло освещенную площадь. И они кланялись каждому, и шептали: «Берегите себя»

Марина  почти никого не знала, но все они были ей братьями и сестрами, родными по духу. Очень часто такое родство сильнее кровных уз. Она и подумать не могла, что полмесяца   жизни в монастыре так изменят ее мироощущение. Ее сердце накрыла тень печали и слезы сами по себе хлынули из глаз.

Чуть позже, уже одетые в «мирское», они зашли к Учителю.  Поклонились  и, следуя разрешающему жесту, сели перед ним, как в  день приезда. Наставник неторопливо достал из резной шкатулки маленькие пластинки из желтого металла и, молча, с поклоном вручил им: Джону с изображением Дальма – первого патриарха дзен Бодхидхармы,  Марине с изображением Квансеым Босаль – милосердной Гуанинь – Слышащей Плач Мира.

– Неустанно повторяй ее мантру «ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ», – сказал монах, обращаясь к бывшей послушнице. – Каждый слог уменьшает срок пребывания существа в круге Сансары, состоящем из шести форм бытия. Мани Падме – соединяет в себе женское и мужское начало, энергии Ым и Ян вселенной. Кроме того, Мани или «Ваджра» является символом просветления, а Падме – это лотос, сама мудрость. Теперь, ступайте и…, берегите себя. Потом, сделав исключение, он  проводил их до выхода.

Пожилой монах видел, как растаяли в ночи две фигуры: одна высокая, с рюкзаком на плечах и большой дорожной сумкой в руке, другая –  по плечо ему, тоненькая, хрупкая.

Еще мгновенье подарила жизнь

На самое последнее желание,

На самые заветные слова

Или  покаяние.

Еще мгновенье подарила жизнь

На самое последнее признание,

На самую счастливую улыбку

Или на молчание.

Еще мгновенье подарила жизнь,

Рукою вслед махну своей судьбе

И имя, как молитву прошепчу,

И звездопадом отзовется небо.

                         Ожидание

         Это было так давно, что кажется, будто  в прошлой жизни…

По тоненькой ниточке

В небо отправил письмо.

Сорок лет сторожу облака,

А ответа все нет…     

                    (Из дневника монаха Суёна.)

                     

Ответ дуновением ветра, Придет в свое время.

И после меня

Уже кто-то другой,

              Начнет сторожить облака, –                через вечность отозвалась  Странница.

Ветер, тени цветов,

Старый пень и даже ворона,

Та, что сидит одиноко

На строчках хокку Басё,

Знают об этом,  – шепнуло Облако.

 

                                    ***

Почему Россия так неласкова к своим детям! Зачем, раз за разом, она насылает на женщин и мужчин, на стариков и детей суровые испытания, словно желая проверить их стойкость, опаляя  души огнем бесчисленных войн? Что нового, светлого  может дать она миру, когда страдают  ее дети?

Известие о гибели мужа – прапорщика милиции пришло в тот день,  когда Максу исполнилось полгода. Валя, увидев  возле крыльца общежития милицейский джип и двух офицеров в парадном, почувствовала, что это к ней и все равно до последнего надеясь на чудо, задернула штору. Предчувствие. Безжалостный звук звонка вонзился в сердце. У нее хватило сил открыть дверь, выслушать какие-то слова, не понимая их смысла, прежде чем непомерная тяжесть в груди вдавила в пол, унося сознание. Острый запах нашатыря, чужие лица, еле слышно, словно сквозь ватную стену, голоса.

 «Что со мной?  –  и  сразу следом чей-то стон: – Володя!». Потом пришла мама, в коридоре с кем-то курил отец, плакали и что-то шептали подруги, но для  Марины происходящее ничего не значило. Весь мир сфокусировался на единственном слове, которое пульсировало в сознании и болью отзывалось в груди, – Володя, Володя…

«Груз-200» доставили на Сахалин и с воинскими почестями похоронили на кладбище между Мицулевкой и Христофоровкой.  В общежитие возле девятого микрорайона, где незадолго до трагедии мужу предоставили комнату, приходили его друзья. В областном управлении обещали помочь с квартирой, но в конечном итоге все ограничилось пенсией по потере кормильца. У мужа родных на Сахалине не было, и через некоторое время она переехала  к  родителям, в деревянный, пятидесятых годов постройки, дом на  улице Садовой, за четвертой школой. Валя ушла из общежития добровольно, не могла снести сочувственные взгляды, а форма, обычное явление там, где живут семьи милиционеров, навевала тоскливые воспоминания. Да и какие у нее права на комнату  без штампа в паспорте, без регистрации, как стыдливо сейчас именуют прописку. Спустя три года, все забыли о ней и лишь изредка  ППСники Толя с Алешей, напарники мужа, заходили навестить семью друга.

       « Уже который год я без тебя.  И без тебя Максим растет, не зная папы. Смотри, какой большой, тяжелый, весь в тебя. Недавно спрашивал, когда вернешься. Не знаю, как сказать. Володя! Я помню все твои слова, руки помню, губы… Ночами слышу иногда твои шаги, но ты проходишь мимо. И я теперь все реже прихожу к тебе. Туда,  где над тобой растут ромашки, такие, как дарил мне. Помнишь!  А зимой с Максимом не пройти.  Сугробы всюду…

         Осень скоро, и палая листва знакомой горечью опять наполнит душу, сгорая на кострах в аллеях парка. Помнишь?  А я опять  к тебе  приду, и, может, не одна. Ты ведь не хочешь, чтобы сын твой рос без папы и я всю жизнь, как лист упавший.  Прости…  И имя у него твое,  зовут его Володя.    Три года без тебя, а кажется три жизни.  Знаю, все будет словно в первый раз,  снежинки будут таять и облака наполнятся дождями,   и яблони заплачут лепестками, наполнив  мир гармонией печали и… любви. Все повторится вновь,  но только без тебя, а значит, без меня…, той, что была. Она останется с тобой…».

И все, что было,

Я тебе оставлю,

И заберу с собой

Все то, что быть могло,

Но не было,

И никогда ни с кем

Уже не будет.

                     Бусинки – жемчужины

Дни, события, годы – нанизываешь их бусинками на ниточку жизни своей и, вдруг, оборвалась. Рассыпались годы, раскатились дни во все стороны,  иные закатились – не найти. Свяжешь ниточку узелком, как придется, собираешь бусинки – жемчужины,  дни  и годы свои, и радужно-светлые, и прозрачно-печальные, всякие, разглядываешь и вновь проживаешь их чистую суть.  И видятся теперь они уже как-то иначе, и сокровенный, ранее тайный их смысл открывается тебе.

О, безжалостное время!  Все перемешалось,  давно ли что  случилось или совсем недавно, а не все ли равно. Каждый день, каждое событие  чудо-чудесное. Странствую по жизни своей, ни прошлого нет, ни будущего, все сегодняшнее, настоящее. Лишь иногда  светлая печаль скоротечности жизни земной прозрачной тенью  затуманит сердце и растает, и скажешь сам себе:

– Белые метели, облака седые,

Позади остались годы молодые,

Солнце моей жизни катится к закату,

Я таким счастливым  

В детстве был когда-то…

И грустно, и светло улыбнешься себе  и жизни своей…

 

Ветром прибило

К прозрачному облаку

Узенький месяц.

……………………….

Может,  удержит меня

Шаткий причал души.

                                              (Из дневника Саши.)

                              ***

В первые дни мирского существования безмятежное состояние ума послушницы было буквально смято  напором жизни, волнами новых впечатлений.  Но уже ничто не могло потревожить светлую тишину в глубине сердца ее сущности. Марина почти не помнила, как они поздним вечером на такси доехали от монастыря до ближайшего городка Синджу, устроились на ночлег в знакомом мотеле. Здесь они ночевали полмесяца назад, а кажется, это было так давно, будто в другой жизни. По настоянию Джона, они даже  что-то съели на ночь в кафе напротив.

 Весь следующий день Марина с Джоном провели в дороге.  Большой автобус-лимузин  раскачивался, обгоняя легковые автомобили, потом уставший, опустошенный грустно отдыхал на площадках возле заправочных станций, пока пассажиры бегали в туалет, сидели в кафе, покупали у лотков сладости и безделушки.

Джон восхищался проплывающими мимо ландшафтами, по старой журналистской  привычке фотографировал все подряд, рассказывал что-то своей спутнице, делал пометки в блокноте, а Марине все время хотелось спать. Проснулась  она  ранним утром в пригороде Кенджу, в просторном номере пятизвездочного отеля «Колон».  Было темно.  На зашторенном окне еле проглядывал желтоватый овал уличного фонаря. В какой-то миг женщину охватила паника. Ее ум судорожно пытался восстановить логическую цепь событий вчерашнего дня, стараясь определить свое местоположение  в пространстве.  Она, казалось,  вернулась в детство, в  памятный день, когда собирая грибы, вдруг оказалась одна в незнакомом лесу. «Папа, папочка!» – а в ответ лишь эхо.  Она чуть не умерла от страха. И в этот миг  Марина почувствовала чье-то присутствие.

«Джон!» – радость наполнила тело.

– Джо, – так,  с недавних пор она стала называть его. – Джо, слышишь меня? – Марина теребила руку, лежавшую у нее на груди. – Где мы?

Мужчина повернулся к ней, обнял всю:

–  Если тебя среди ночи беспокоит наше  местоположение во вселенной, я не буду это скрывать, ты со мной в кровати.

–  Я серьезно! – она шлепнула по его руке, – проснулась и не знаю где я. Потерялась, испугалась чего-то, как в детстве. Хорошо, что есть ты.

Джон крепко прижал ее к себе.

– Мы в отеле в пригороде Кенджу, –  он потянулся к изголовью. Нежный, розовый свет наполнил комнату. – Ого, уже четыре часа, а мы легли в девять. Пора готовиться к  медитации.

– Предлагаю медитировать лежа, – Марина тоже прильнула к нему всем телом.

–  Как скажешь, – задохнулся мужчина. Они проснулись в семь. В комнату сквозь плотно задернутые гардины пытались прорваться лучи утреннего солнца.

Два дня в Кенджу, городе который тысячу лет был столицей Силла, государства, объединившего к десятому веку  весь полуостров в единую страну,  отложились в памяти незабываемым калейдоскопом впечатлений. Всемирно известная обсерватория Чхомсонде, Национальный музей, Пульгукса – величественный архитектурный памятник пятого столетия – главный буддийский храм Кореи.  Одно из самых красивых святилищ Будды в мире – пещерный храм Соккурам на вершине горы Тохамсан. Каменный Будда Шакьямуни в центре грота окружен бодхисатвами. Огромный каменный лотос венчает  свод сферического купола. У входа, в прямоугольном зале, стоят на облаках  небесные воины. В коридоре рельефы Сачхованов -хранителей сторон света с мечами в руках. Звуки моктака, тусклое мерцание свечей, эхо сутры…

На второй день – парк Тхумули – место погребения ванов – королей Силла. Извилистая дорожка между высокими холмами-гробницами.  Сосны, зеленая трава, белки и сороки, седовласые старики с маленькими косами и тележками. Очередь у входа в гробницу «Небесного коня». Стереопанорама столицы Силла,  россыпь каменных женщин – остатки матриархата, и снова музей…

Марина была поражена глубиной познания своего спутника, ставшего  добровольным гидом в их странствиях.  Он рассказывал об обычаях, религии, о мифах и буддийских святынях также свободно, как говорил о современной истории страны,  средневековых стихах – сиджо и народном эпосе «Сказание о Чхунян». Именно от него она впервые услышала предание о феях с Алмазных гор. Ей было немного стыдно, но реалии послевоенной жизни корейцев, принудительно оставленных на Сахалине, были именно таковы. Выросли новые поколения, не знающие ни истории, ни культуры родины своих отцов и дедов, исключая некоторые обряды, обычаи и гастрономические пристрастия.  Утром третьего дня, когда Джон, расстелив на столе карту, отмечал кружочками новый маршрут, женщина грудью бросилась на стол,  закрывая собой путеводитель, как амбразуру вражеского ДОТа.

– Все, Джо! Ни слова о памятниках, пронумерованных исторических ценностях, дворцах и храмах! У меня мозги плавятся. Поехали в Пусан, позагораем на пляже,  будем купаться  и просто гулять по городу, – Марина подняла голову и с мольбой глянула на  мужчину.

– O,kay! Сейчас позавтракаем, ачим сикса – так это здесь называется, и чульбаль – тронемся в путь, – он аккуратно сложил карту и положил в ящик стола. – Тем более, что я здесь второй раз.

– Что же ты не сказал мне об этом?

– Мне показалось, тебе очень нравятся останки царей,  музейные экспонаты и молодые гиды,  – рассмеялся Джон.

– Ты везде говоришь на корейском.  Когда ты успел выучить язык?

Они спустились в кафе.  Марина, сидя  на коленях за низеньким столиком, вытирала руки теплой влажной салфеткой.

– «И медведи на велосипедах катаются» – ведь так говорят у вас, в России. Я  живу здесь третий год. Мне нравится Корея.  Местные, как спросишь что на их языке, относятся к тебе так, словно оказал им великое уважение, всегда помогут. Я и петь пробовал, – шутливо похвастался Джон, – пару раз был в норепане, так здесь именуют бары-караоке, вместе  с друзьями. Сначала они меня хвалили, иначе им воспитание не позволяет, а потом вместе смеялись до упаду.

– А со мной пойдешь в норепан?

– Обязательно! Там, в Пусане недалеко от  вокзала, на Тексасе, есть места, где поют русские песни.

– Мне не обязательно на русском. Люблю американские и корейские, особенно старые, как говорят здесь, дедушкины песни. Отец мой  пел такие, знаешь, какой у него голос был! Соберутся друзья и просят спеть, а он и рад.  Выпьют немного и подпевают ему.  Песни незатейливые, простые: о разлуке, о родине. Родителей оставленных вспомнят, бывает, что слезы на глазах. Ничего не поделаешь – ностальгия.  Джо, разве монахам не возбраняется посещать  «злачные» места?

– Такое поведение, конечно, порицается. Но слушать песни и петь не запретишь. Видела, монахи вне монастыря  с плеерами и телефонами ходят.  Для корейцев песни не просто досуг,  они часть  их души.

– А как же ты?

– Я и не кореец, и не монах. Он остался там, за стенами  монастыря. Учитель как-то сказал мне:  «В воде плыви, по земле ходи, в небе летай».

– Ты не обидишься, если я задам тебе некорректный вопрос? – Марина отпила глоток  холодной воды из запотевшего, тонкого стакана.

– Спрашивай быстрее, вон уже завтрак  несут.

– Мы останавливаемся в дорогих отелях, питаемся в ресторанах, может, нам следует быть экономнее? Я понимаю,  ты хочешь сделать для меня праздник, но мне и без этого хорошо с тобой.  Знаешь, я люблю тебя с тех пор, как мы встретились впервые в Сеуле. Тогда у тебя не было столько денег. Ты получил наследство?

– Я бы не против, но родители у меня были учителями в обычной провинциальной школе. Их уже давно нет, скончались  пять лет назад. Все, что осталось, – маленький домик, какие-то акции отдал сестре.  В Бостоне она живет одна с детьми.  Мне  такое наследство ни к чему – сегодня здесь, завтра неизвестно где.  Деньги – это часть гонорара за книгу о России. Нашелся издатель, опубликовал, сказал, что она пользуется спросом. Другую часть я отложил Наташе, дочке моей. Скоро совсем взрослая станет. В этом году десять ей исполнится. А здешние отели, за редким исключением, дорогие по меркам Кореи. В мире столько мест, где все намного дороже. В Питере, например, или в Москве.

-Ты нашел Наташу?! Что же ты молчал, не поделился радостью.

– Нет, не нашел. Где мне ее искать? У нас и прописки нет, и обязательной регистрации. Страничку три года назад в Интернете вывесил, может, когда-нибудь захочет найти меня. Книги мои  увидит, – с нотками надежды  сказал мужчина.

– У тебя  есть  и другие книги? Ты мне не говорил об этом. Расскажи, пожалуйста, Джо. Мне так интересно узнавать тебя, ты каждый раз другой. Ну, пожалуйста, Джо!

– Есть книга о монастыре «Дзен Маунтин». Она опубликована благодаря моему другу, редактору газеты, где я числился корреспондентом. Спас он меня тогда, вытащил из запоя и отправил в монастырь недалеко от Нью-Йорка. Душевный человек, добрый.  У меня много заметок  о Храме Развесистых Сосен, во что они оформятся, пока сам не знаю. Хочется написать о Наставнике, но как это сделать, чтобы образ сохранить и мудрость.  Обычный с виду монах, а какой он настоящий, словами не скажешь. Вот думаешь о ветре, о дождях, о камнях – вроде получается, что о нем. Скоро выйдет вторая книга о жизни в России. И еще  мечтаю  написать о моем открытии Кореи.  Ну, а дальше, кто знает?

                                 ***

         Всматриваясь в себя,  ощущаешь  взгляды идущих  навстречу.  О, сколько ликов счастливых! Вечность смотрит на мир глазами моего сознания. 

                                                     (Из дневника Джона)

 

 – Всматриваясь внимательно, то и дело находишь  в себе отпечатки чужих следов, – печально вздохнула Живущая-в-грезах. –  Сколько усилий и времени нужно, чтобы очиститься!

         –  Сквозь «чужие следы» просвечивают отпечатки твоих шагов, – сказали Птицы.

                   Ветер играет

Веткой вишни цветущей

На скрипке души.

…………………………

В розовом вихре кружась,

Куда спешат лепестки?

 

                           Медитация

 

                                   ***

         Странное явление – человеческая жизнь. Ни одно живое существо так не живет.  Все бегом, бегом, некогда остановиться: семья, работа, друзья или работа, друзья, семья – как белка в колесе. Иной раз очнешься, а чаще, время подошло – заболел ненароком или к пенсии дело, задумаешься,  и, кажется, что не ты живешь. Кто-то за тебя, и так жутко становится, что скорее от таких мыслей бежишь в обыденное.

         Зачем родился, для чего страдал – кто подскажет? Спрашивать бесполезно. Чужие ответы – это не твой опыт, не твое переживание, не твои мысли.  Вот и смотрит человек безмолвно на звезды, слушает море и облака, говорит с птицами и цветами.  И вдруг в нем открывается такое, о чем и сказать-то невозможно, и все становится чистым, ясным, таким, что нет больше вопросов и не нужны ответы. Есть жизнь – неповторимая, единственная и бесконечная.  Печальная  в своей скоротечности и радостная  в своем существовании.

                          

              Сколько же  надо

Жизней прожить на земле,

Вырастить крылья,

Чтобы тропинками птиц

К светлым взлететь облакам.

                                           (Из дневника Саши)

 

                                  ***

Утром Елена Николаевна едва дождалась сына к завтраку.  Ей не терпелось обрадовать  его.

        – Алексей! – так официально к сыну она обращалась только в исключительных случаях. – Мы с папой согласны с твоим решением.

         – С каким решением, мама!? – Сын  с недоумением  смотрел на родителей.

        – Ты имеешь право самостоятельно выбрать себе будущую специальность. И еще –  здесь  твой дом и ты можешь приводить   сюда свою девушку. Так будет лучше для всех. Только помни, выбирая, ты выбираешь свою судьбу. И, пожалуйста, не надо торопиться с женитьбой. Лучше немного подождать.  Впрочем, мы с папой не против.

 Муж, который до этого утвердительно кивал головой, подтверждая сказанное,  вдруг удивленно спросил,

           – Не против чего?

          Сыновья переглянулись и рассмеялись. Всем вдруг стало  легко, и  каждый уголок квартиры вновь наполнился теплым светом любви и взаимопонимания.

           – Ну, мама! Какая еще женитьба! Мы, просто, дружим, – воскликнул сын и, густо покраснев,  тихо добавил,

          – Пап, Мам, спасибо!

          Когда рассвет

Сиреневым лучом, стирая звезды,

Отразится в листьях спелых,

И череда неспешных дней

Уйдет за грань судьбы,

Когда печаль

За радугой дождей несмелых

Растает без следа,

Я распрощаюсь с грустными  стихами

И в детство убегу,

          Быть может, навсегда.

                       Непознаваемое

                 В детстве  стоишь  лицом к лицу с непознаваемым и отражаешься в глазах  вечности.     Потом, костенея в реальности своих иллюзий, взрослеешь и отражаешься в своих вещах.             

Падает  –  встает,

Как ни в чем не бывало,

Кукла  – Дарума.

………………………………

                     Видно, не знает она

                     Горечи жизни земной.

                                                         (Из дневника Джона)

                                      ***

 Дождь стучит.  Капли в окне точками, многоточиями.  Небо кажется близким, хочется дотронуться до облаков. Парашюты зонтов ветер выворачивает наизнанку.   Фигуры  перечеркнуты дымчатой сеткой.  Лицом к тебе или спиной – не видно.   Дожди здесь не чета нашим, вмиг промокнешь.  Брызги от асфальта вверх фонтанчиками. Люди, как цапли, ноги  по колени в тумане.  Мелькают поля, дома, деревья.  Машины щетками быстро-быстро отмахиваются.  Поезд в сияющей ауре, словно комета в ночи по темному небу. Так сладко дремать на надежном плече, слушая чистые ритмы колес. Или это стучат барабаны, встречая рассвет, и строки Алмазной сутры аккордами к звездам над крышей храма.  А душа на невидимых крыльях парит, и тело  где-то там, и может не мое.  Дождь проливной, поезд  к солнцу…

Ближе к вечеру они уже поднимались  в  номер  Пусанского отеля «Парадайс Бич» в районе Хэундэ, из окон которого открывался вид на залив, обрамленный со стороны моря  изящными изгибами вантового моста.  Пляж был совсем рядом, через дорогу. В сумерках, почти в полном одиночестве, они  купались в теплых, пологих волнах южного моря,  вместе с восходящей желтой луной. А ночью в закрытые окна, заглушая неясные звуки прибоя, снова ломился теплый южный ливень.

После  дождя на мокром асфальте в отражениях фонарей перевернутый город. В окне две луны над мостами в заливе, обе как настоящие. Которая из них отражение? Метнулась тень. В свете фар исчезли миражи  и снова – красный, желтый, зеленый  под асфальтом и над…

Праздники проходят быстрее, чем будни. Наверное, потому что их меньше. В выставочном зале  BEXCO божественное звучание симфонии в исполнении Лондонского оркестра ручейками, рекой вливалось в их души, плескалось морем, уносило за облака. Музыка рассказала  им о любви, о расставании, о бессонных ночах, смеялась и  плакала вместе с ними. Она знала все о страданиях каждого, утешала и уносила боль, говорила о нелегком счастье жить на земле… Зал взорвался овациями. Чуть позже три тысячи слушателей  тихо вышли  и растворились в вечерних улицах, в потоках машин и в редких звездах…

В «Аквариуме» сквозь прозрачную стену на Марину и ее спутника с любопытством смотрели причудливые рыбки. У самого дна дремали огромные, безразличные ко всему акулы. В тоннеле над ними плескались скаты. На знаменитом рыбном рынке «Чагальчи» перепробовали деликатесы, удивляясь стойкости и вместимости своих желудков. Говорят, что рынок назван в честь небольшой рыбы  – гальчи, ранее в изобилии обитавшей в здешних прибрежных водах. Голосистые продавцы и сейчас, нет-нет, да и выкрикивают на весь рынок: «Ча! Гальчи!»

На следующий день, чуть в стороне от главных ворот буддийского  храма Помоса  они, тайком поднырнув под веревочное заграждение, минут пять стояли, прислонившись (Джон спиной, а Марина грудью) к двадцатиметровому в обхвате стволу  потомка знаменитого дерева Бодхи, которому недавно исполнилось пятьсот шестьдесят лет.

         В популярном шоу в отеле «Лотте»  участвовали в конкурсе на исполнение Бразильской самбы. Их, по определению Джона, конвульсии удостоились приза в виде двух шортиков и маечек. Тут же, по просьбе жюри, они пытались переодеться, но ничего из этого не получилось. Зрители восторженно аплодировали Джону, майка едва прикрывала его грудь, а китайские шорты размера XXXL застряли чуть выше колен.

 Каждое утро и иногда вечерами, влюбленные купались в заливе.  Два раза пели в караоке дуэтом и соло песни, самые разные: корейские, американские, русские, веселые, печальные, земные. И ее «Рябиновые бусы», и любимых всей Кореей «Журавлей».

«…И в том строю есть промежуток малый, быть може, это место для меня…». О, светлая печаль! Струящаяся, непостижимая чистота далекого детства. Свет первой любви, сон скоротечной жизни.  С каждой снежинкой в окне вечность все ближе… «…Настанет день, и с журавлиной стаей я поднимусь в такой же сизой мгле…». Неделя закончилась «Морским Фестивалем» и грандиозным фейерверком над  мостом через залив в Южном море Кореи.

На следующий день, ближе к полудню, Марина, пересыпая из ладошки в ладошку песок, повернулась к  лежащему  под зонтом Джону,

– Пора в дорогу. Осталось всего три дня до окончания отпуска. Сегодня вечером  в Сеул, завтра за подарками дочке и друзьям, и на следующий день в двенадцать у меня самолет на Сахалин. Ты остаешься здесь? –  Звучание  надежды, или показалось, не поймешь.

– Если хочешь, я поеду с тобой.

– Зачем тебе ехать в Сеул! Дорогу я знаю, а в Нью-Йорк можно и отсюда улететь, – отвернулась, голос зазвенел, отсекая прожитое…

– Ты неправильно поняла меня.  Я хочу с тобой на Сахалин, в твои любимые места, хочу на Лягушку, хочу познакомиться с твоей дочкой.

– О, Джо! – Марина с изяществом пантеры, бросилась  к нему на грудь. И я  так хочу.  О, мой Джо!

В который раз

На голос твой откликнусь,

Взлечу,

Забыв, что нет крыла,

И упаду…

И снова  отзовусь

На голос твой,

И   эхом растворюсь

В прозрачной глубине

Забытых снов

Твоих.

 

                            

                                       ***

              Ты просто капля в океане вселенского сознания, но без твоей души нет ничего. Океан становится ущербным без тебя. До полноты   ей не хватает единственной и неповторимой капли.

 

                   Из старых друзей

Никого не осталось,

Кроме альбома…

…………………………

Только о юности сны

Забредают случайно…

                                                         (Из дневника Саши)

               ***

Самолет из Сеула приземлился в Южно-Сахалинском аэропорту в пять часов вечера. Было пасмурно. Пассажиры томились в тесном помещении, ожидая багаж. Наконец из маленького окна на транспортер стали скатываться  баулы, сумки, чемоданы.  Джон  поискал глазами тележку, но ни одной так и не увидел. Все переносилось на руках, а те, у кого рук не хватало, подвигали баулы ногами.

– Ты надеялся увидеть  что-то другое? – Марина  повернулась к Джону. – Вот так как есть  и принимай. Это не Москва и не Питер, и даже не Хабаровск.

Юная красивая девушка подбежала к ней, обняла, едва она оказалась в дверях:

– Мама! Мамулька, я так соскучилась!

– Как ты здесь оказалась, Юля! Я же предупредила, что не надо меня встречать.

– Я всегда буду тебя встречать!

– Я не одна, Юля.  Со мной Джон. – Марина повернулась и увидела его у колонны, рядом с вещами.

–   Познакомьтесь. Это  мистер  Риттер, –  и повернувшись к девушке, – а эта юная леди – моя дочь Юля.

– Здравствуйте, мистер Риттер, меня зовут Джулия. Приятно познакомиться с вами. Мама рассказывала о вас, – девушка  посмотрела на мужчину, покраснела  и опустила глаза.

– Джон, – он протянул ей руку, – давай сразу на ты, без мистеров. O,kay! И я несказанно рад познакомиться с тобой Джулия. Ты прекрасно говоришь на английском.

– Ну, прямо дипломатический раут здесь устроили. Берем сумки, садимся на такси и домой, – скомандовала Марина. – Джон, помолчи немного, ладно.  Тут с иностранцев таксисты втридорога запрашивают.

– Хорошо, что напомнила. В Питере, когда я там жил, было то же самое.

Дома их ждал сюрприз – празднично накрытый стол. Маленькие, трогательные цветочки в круглой, как шар вазочке, салаты, зелень, фрукты и три прибора.

– Когда ты все успела приготовить, умница моя! – удивилась Марина.

– Ну, мама! Ты же сама сказала, что прилетаешь вечером вместе с мистером Риттером, нет, вместе с Джоном. Сейчас будем ужинать, вот только борщ разогрею и котлеты, – девушка побежала на кухню.

– Джо, если ты хочешь помыть руки, ванная там, – Марина присела на диван и невидящими от слез глазами посмотрела в чистое окно,

«Вот и выросла дочка. В институт   поступила в этом году. Взрослая совсем, самостоятельная. Не пропадет без меня», – мелькнули мысли, и ей стало почему-то грустно-грустно и легко. Она промокнула глаза салфеткой и пошла к дочери на кухню.

Ужин удался на славу. Марина с Джоном перепробовали все: винегрет, салат с селедкой и грибами и гребешок в остром соусе. Джон только и делал, что  причмокивал от удовольствия да нахваливал счастливую Джулию.

– Соскучился по настоящему борщу и котлетам, – оправдывался он, – руки сами тянутся, хотя умом осознаю, что чревоугодие не лучшее из качеств, присущих человеку. Спасибо Джулия!  Еще немного и я не смогу встать из-за стола. Вам придется выкатить меня за дверь – он поднялся и сказал, обращаясь к Марине,

– Может, проводишь меня до ближайшего отеля?

Они уже обсудили  этот вопрос в самолете, и он настоял, что будет жить в гостинице. Марина и сама осознавала, что спать  втроем в одной комнате даже теоретически  невозможно.

– Хорошо, Джон. Сейчас пойдем.

– Мама! Можно, я поживу у подруги?  И родители её согласны, они всю осень на даче будут, –  девушка смущенно посмотрела на взрослых.

–  Ты  умница, Джулия!  Но мы с мамой уже обо всем договорились.  Может, проводишь меня, потом вернетесь вместе. И мне так спокойней будет.

 Ближайшей оказалась маленькая,  уютная гостиница «Лотос» на тихой,  вконец разбитой машинам улице. Они поднялись в номер, посидели с полчаса и потом Джон проводил их до выхода.

 Дома Юля  с мамой до поздней ночи что-то примеряли, рассматривали все мамины покупки и те, что подарил Джон, поочередно крутились  перед зеркалом, хохотали, рассматривая на мониторе фотки.

– Ну, посмотри, пожалуйста, мама! Как на мне этот топик, а цвет подходит? А джинсы мне тоже Джон купил? Девчонки обзавидуются, – звенел в комнате счастливый голос. Ей шло все. Она была в том возрасте, когда чарующий свет девичьего обаяния отражался на всем, к чему она прикасалась.

Они болтали о разных пустяках, не беспокоясь о плохом или  хорошем, о прошлом или будущем, но чувствовалось во всем, что здесь давно живет счастье. Настоящее счастье, которое не зависит от материального наполнения, но является непременным следствием духовной щедрости и необусловленной любви…

Светало. Вершины сопок в золотисто-розовой ауре. Над речкой местами белая вуаль тумана. Вода у берега прозрачная, каждый камешек как на ладони.  Серебристой тенью мелькнула в заводи рыба, чуть дальше на перекате против течения фонтанчики брызг,  на нерест спешат. Марина с трудом  вытянула на берег огромного кижуча.  Плетенка натянулась струной, вот-вот не выдержит. Кинулась, схватила под жабры, еле-еле оттащила от воды. «Вот повезло! Отнесу домой, покажу Юле, обрадуется наверно», – сердце частит от удачи.  Рыба еле поместилась на дне прозрачного  стодвадцатилитрового полиэтиленового вкладыша.  Росистая тропинка от берега, на каждой травинке по солнышку, – Марина проснулась, тело легкое и сожаление оттого, что сон не досмотрела. «Надо запомнить, рассказать Джону», – она еще немного понежилась  в постели и встала. Пора собираться на работу.

 

 

                    ***

                Стал беззащитным, как дерево. 

И таким же спокойным 

Внутри….

А листья  – мыслями в небо,

Листья – птицами  с ветром,

Листья – с любовью к корням…

                                (из дневника Саши)

                                  

        – Если отождествлять себя с деревом, а мысли с листьям, то получается, что корни это сердце, – откликнулась Живущая-в-грезах

        «Все дерево  – одно сплошное сердце, открытое дождям, ветрам и звездам», –  подумала Странница

 

                      ***

«Здравствуй осень! Так случилось, я сама в него влюбилась, и во мне звенят колокола. Неужели все возможно. Отчего мне так тревожно, я такое счастье не звала.

Осень,  осень, что мне снится, расскажу я  желтым листьям, улетая  с ветром к облакам. Я не знаю, как случилось, что сама в него влюбилась и его поверила словам».

Володя стал часто появляться  у Валентины.  Там для него постоянно находилось дело: выкопать картошку, поправить калитку, залатать крышу… Отец Вали не мог нарадоваться на нежданного помощника. Он всюду следовал за Володей, лез во все, советовал… и прямо светился счастьем. Потом его охватило беспокойство.  Ему стало казаться, что дочка, по глупости лет своих или по женскому недомыслию, «упустит такого мужика» и однажды за ужином решил произвести разведку.

– Сколько горю не горевать, а жить-то надо. Не век же одной-то быть. Вот не станет нас, и останешься одна с дитем на руках. А так глядишь,  и нам как-то спокойнее будет. Правильно я говорю? – он повернулся к жене, в надежде найти поддержку.

– Ну,  на что вы там намекаете и переглядываетесь! – Валентина знала, что родители, боясь обидеть ее, будут ходить вокруг да около, и решила взять инициативу в свои руки. – Рассказывайте, что вы надумали?

Тут в бой вступила тяжелая артиллерия,

– Это про Володю он. Беспокоится за тебя. Все уши мне прожужжал.  Боится, не примешь ты его, – мама коснулась руки дочери, – а ты подумай, дочка. Вижу – любит он тебя, да сказать не может.

– А я другое вижу. Понравился он вам. А он не такой, как вы думаете. Раньше за каждой юбкой ухлестывал, Дон Жуан местный, красавчик, – она в сердцах положила ложку,  встала из-за стола и ушла в комнату.

– Хорошо, что поговорили с ней. Теперь все ясно стало. Иди, успокой ее, тоже мне разведчик нашелся! – жена стала прибирать посуду.

– Да что там ясного, только расстроили девочку.

– Небезразличен он ей, вот и расстроилась. Ладно, пошли вместе. –  Мама заглянула в комнату, присела на кровать.

– Ну не со зла же мы, переживаем за тебя.  А что было, то уже давно прошло, – то ли про неудавшийся разговор, то ли про Володю сказала мама и обняла дочь. Когда зашел отец с Максом на плечах,  обе, обнявшись, плакали.

– Опять сырость развели, – пробурчал он, не зная, что сказать…

Дом быстро сиротеет без мужских рук, без мужской заботы.  А в каждом мужчине заложена тяга к созиданию,  и, если не реализовать ее, душа   вянет.  Володя теперь приходил в дом на Садовой улице  просто помочь старикам. Копившаяся годами мужская суть – заботиться и защищать, быть сострадательным и щедрым, любить и творить,   требовала выхода. Ведь  любовь не в том, что ты хочешь получить, но в том, что ты можешь дать.  Она живет не в объекте любви. Щедрость души – это и есть состояние любящего мужчины.

Как весеннее половодье  уносит все ненужное, наносное, оставляя чистыми берега,  так и любовь к Валентине очищала Владимира. Теперь они часто гуляли по  парку, любуясь сказочным разноцветьем сахалинской осени. Шли по тропе здоровья  к самой дальней окраине парка, где возле старой сосны иногда их встречала маленькая белочка Микки, любившая полакомиться кедровыми орешками и сушеными семечками.  Говорили обо всем, пока Макс  собирал букеты из пылающих кленовых листьев, или  карабкался по валунам и корням старого тиса к беседке на  вершине рукотворного холма.  А сегодня Максим, увидев среди ветвей кедра полосатую спинку бурундука громко, казалось на весь парк, закричал:

– Мама, папа, смотрите! Вон там, – Валентина испуганно оглянулась на Володю, и на ее глазах выступили слезы.  У Володи от неожиданности, от любви и благодарности к маленькому, доверчивому существу так дрогнуло сердце, что он просто растерялся, потом нежно взял  холодные руки Валентины:

– Валя! Я не решался сказать об этом раньше. Спасибо сыну. Валя! Я люблю тебя, люблю вас. Пожалуйста, не отвергай мою любовь, и… может, согласишься стать моей женой? Давай  туда втроем пойдем и все ему расскажем.   Он нас поймет …

Она посмотрела в его глаза, а  губы сами собой слились в спасительном поцелуе.

– Не ругай Макса, ладно! Я все равно усыновлю его, – они шли домой, а малыш вприпрыжку  бежал впереди, распугивая воробьев и случайных голубей.

– Мне трудно решиться пойти туда с тобой. Что я скажу?

– Они понимают все без слов, так мне сказал   Саша, мой друг, еще со школы. Я тогда во втором классе учился, а он в пятом. На переменах пацаны деньги забирали у нас, попробуй не отдай, так отметелят. А я слабенький был, болел часто, ростом ниже всех в классе. Вот и отыгрывались на мне, то пинка дадут, то подзатыльник ни за что, просто так. Боялся их страшно, в школу не хотел идти. А кому пожалуешься? Узнают, еще хуже будет. Так вот Саша и заступился. Потом в секцию меня записал.  Его  в школе уважали. У него уже дан был по дзюдо. Отчаянный, никого не боялся.  С тех пор и дружим. Чуть окреп и с пацанами все нормально стало. Уважают силу. Почему он именно за меня вступился, до сих пор не знаю. Пожалел, наверное.

Знаешь, у корейцев какое-то иное отношение к смерти. Они не говорят – умер, а употребляют в общении «вернулся».  У них и на Новый год  поминки, и в день кончины, и на родительский день.  С покойными  общаются, будто они рядом.  Сам  видел. В четвертом классе тогда учился. Как-то спрятались мы с Сашей у него дома в  комнате, подглядывали. Гадалка зашла  с посохом, на маленькой перекладине колокольчики.  Ходит по кругу, шепчет что-то, стучит посохом об пол, а потом передала его кому-то из родных. Колокольчики как зазвенят, а женщина, Сашина тетя, он потом объяснил, что она не родная сестра матери, а сводная,    стала вещать не своим голосом, кататься по полу. Страшно смотреть.

        И что интересно, ведь нормальный мужик Саша, образованный, а пойдем за грибами, так он с деревьями разговаривает, трогает их, сядем перекусить, он «лес кормит» – крошки отламывает и разбрасывает, и на рыбалке «речку слушает», – рассказывал  Володя, стараясь отвлечь подругу от грустных мыслей.

– И ты веришь в это?

– Еще год  назад я  бы ответил тебе, не раздумывая, а сейчас не знаю, что  и сказать. Может, прав Саша, когда говорит, что мы  живем в мире иллюзий, живем, не ощущая проявлений и реакции тонкого мира.    В последнее время столько всего произошло.  Мысли приходят, будто не мои. Какие-то диалоги слышу. Дошел до того, что к Марине, психологу нашему, сходил, совсем запутался.

– Помогла она тебе?

– Наверное, помогла. Вроде ни о чем таком не говорили, а как-то легче стало.  Сел у нее в кабинете  на диванчик, музыку слушал, и сразу мысли, зачем я пришел, что может  сказать, если у нее самой судьба не складывается. Женщины говорят, что живет она с дочкой, больше никого из родных нет.  Так вот она чай заваривает, вдруг слышу:  «Разве возраст или дети могут стать преградой для счастья?». Оглянулся, вроде и не она сказала, не смотрит на меня, чашечки на поднос ставит, а голос ее прямо в голове,  словно мысли мои прочитала. Чуть было не ушел. Мурашки по спине вот такие, – он показал  большим и указательным пальцами  расстояние со спичечный коробок. Тебе первой рассказываю, прямо мистика какая-то.

-Так ничего важного для себя ты и не услышал?

– Она спросила, чем я могу заслужить любовь и что  могу  дать любимой женщине, – Володя усадил уставшего Макса на  плечи, и они стали о чем-то шептаться.

– А ну выкладывайте, что вы еще надумали, –  шутливо потребовала Валя, – шепчетесь там без меня. В душе ее распускались цветы нежной благодарности.

– В следующий выходной мы собираемся в Сити-Молл.  Хочешь – присоединяйся к нам, –  и оба с надеждой посмотрели на нее. Она утвердительно кивнула. Мужчины переглянулись и дружно воскликнули «Ура!».   По городу, вниз по Сахалинской  в сопровождении двух любящих  сердец  шла счастливая женщина, направляясь к пешеходному мосту через реку Рогатку.  Как мало нужно женщинам для счастья!

– Ты слышишь слова, а я на ретрите у мастера Сюи Минтана свою прошлую жизнь увидела, –  Валентина прижалась к руке Володи и заглянула ему в глаза.  – Представляешь, город из белого камня, улица тянется к морю,  прохожие, в основном женщины, одеты в сари. Ткань белая, а по краям узенькие, синие полоски. Мужчины кто как. В лавках сидят одетые в белое, а на улице – в набедренных повязках, худые, загорелые. Одни с корзинами, рыбой пахнут, другие тележки катят, фрукты на них желтые в пупырышках, горшки глиняные. Вдруг все разом остановились.  Из боковой улицы паланкин – рослые мужики по четверо с каждой стороны.   Остановились около меня.  А я себя не вижу, просто есть и все. Заглядываю внутрь, даже  полог шелковый не шелохнулся, вижу, девочка лежит,  будто спит, лет десять ей, вся в цветах. Присмотрелась, так это же я, мертвая. Меня хоронят! Несут к морю, а там уже плот с высоким помостом качается на волне. По углам факела горят, дымок то серый, то черный. И не страшно совсем.  Тут я очнулась, сижу в медитации, вроде и не спала, а все как во сне.  Подошла потом к мастеру, а он говорит: «Не бойся. В этом нет плохого.  Такое случается в глубокой медитации или под гипнозом». Потом узнала, оказывается, не у одной меня  видение было.

– А у меня друг, Саша, я рассказывал тебе о нем, тоже ходит на медитации. Он практикует Дзен. Они каждую неделю в своем центре встречаются. Как-то сказал мне, что знает возраст, в котором он может уйти. По мне, так лучше не знать этого…

Прощаясь у калитки, Валя не позволила обнять себя.

– Потом, как сходим к нему. Ладно. Не обижайся, так будет лучше, а иначе получается вроде сама себя обманываю, – и, приложив указательный палец к губам, другой рукой решительно закрыла за собой калитку.

                      Словно прощаясь,

Машет последний листок

Желтой ладошкой.

……………………….

                     Все  мы когда-то уйдем…

Грустно.  Жалко детей…

                               ***

         С возрастом мы уподобляемся одиноким деревьям.  Каждого готовы одарить  тенью своего опыта  и безмолвно смотреть  в глаза одиноких звезд. 

                                                         (Из дневника Саши)                      

         «Корни одиночества старых деревьев год от года всё ближе  к своим  глубинным источникам»,- подумала  Странница.

          – А не заслонит ли тень опыта солнце молодым деревьям? – спросила Живущая-в- грезах.

         – Деревья ходят, – ответило Облако.

         – Если деревья ходят, где же их корни?

         – В почве их ума.                                

        Чаще всего облака появляются там, где глубина моря сливается с бездонностью неба.  Облака  это воплощенная мечта моря о небе.  Ведь у всего есть своя неповторимость, свое предназначение и своя мечта. Без мечты нет смысла существования. Море  смотрит глазами облаков на нас, на цветы и  травы.  Море живет в облаках, а звезды и облака живут в море.  И ничего в том удивительного нет.  Бывает, и человек сливается небом или морем, и все-что-есть живет в нем, и  становится он неповторимым и цельным как облако. И тогда его глазами смотрит вечность. Такие не умеют жить наполовину. Они проживают себя полностью, и когда растворяются в небе,  и когда изливаются дождем.

В забытом окне

Гирлянда бумажных птиц

Вдруг покачнулась.

………………………….

В вечность непрожитых дней.

Вместе теперь улетим.

 

                          ***

      – «Бывает, что я как рыба,  выброшенная  на берег, раздирая рот, жадно глотаю обжигающий воздух и с мыслью мгновенно забытой, лечу навстречу желто-золотому. Потом океан случайной волной смывает меня, и я, наполняясь дыханьем, вижу в окне облака,                                                            и радость  снежинкой  тает на сердце.   Значит есть еще время снова поднять паруса                                                           на бумажном кораблике счастья».

– Джону снилась гора. Высокая – до самого неба. Он видел сияющую вершину, видел заросшие лесом крутые склоны глазами огромной птицы. Виток за витком, описывая бесконечную спираль, белый орлан поднялся к границе вечных снегов.  Здесь он решил отдохнуть, готовясь, в который раз, подняться к  вершине. Прошлый опыт не внушал особых надежд – небо не держало крылья.  Птица не задумывалась, зачем ей это сияние, не ведала, что это и есть ее  стезя,  путь, без постижения которого терялся смысл  существования. Птицы всегда естественны в своих желаниях. Им не свойственно думать. Ведь у всего и всякого во вселенной есть свое предназначение, даже если не знаешь об этом.  Орлан упорно летал к горе, с каждым разом поднимаясь все выше и выше. Что толку  изо дня в день парить над озером, распугивая своим присутствием чаек и ворон.   Джон  расправил крылья, собираясь взлететь со скалы, как услышал рядом громкое журчание ручья и чьи-то слова: «Предназначение это не цель и не средство».  Откуда здесь ручей? Он огляделся, ручья нет, но журчание стало сильней…

Телефон не унимался. С трудом возвращаясь из иной реальности, он поднял трубку.

– Привет, Джон! Где ты был? Второй раз звоню, – мелодичный голос Джулии унес последние остатки сна. – Мама ушла на работу, велела накормить тебя и погулять с тобой по городу. Приходи скорей, все уже готово.

– Здравствуй, Джулия, –  Джон посмотрел на часы. – Ого,  половина девятого!  Я сейчас, мигом. Он положил трубку и пошел умываться. Его не покидало ощущение полета. Джон не помнил, как подошел к дому Марины и поднялся на третий этаж. Он все еще парил у  границы вечных снегов, каждой частицей могучего тела стремясь к ослепительному сиянию.

«Там, наверху, у крыльев не будет привычной опоры.   Эти попытки, возможно, придадут  им  иные свойства, но есть ли у меня на это время.  А что, если  отказаться от опоры на внешнее?»

– Ну, проснись, пожалуйста, Джон! Кофе стынет. Тебе со сливками? – девушка вопросительно посмотрела на него и, приняв молчание за согласие, потянулась к полочке над головой.

Они спустились к Lenina street, посидели в скверике возле областной библиотеки, около мэрии сфотографировались у памятника вождю мирового пролетариата и пошли по Коммунистической avenu в сторону краеведческого музея. Обилие атрибутов коммунистического прошлого удивило  Джона, но еще больше его поразила спокойная, доброжелательная аура городских улиц. Ласковое солнце в кронах деревьев, несуетливые машины, неспешные прохожие. Он фотографировал все подряд. «Мелодия островной столицы», – так он мысленно озаглавил серию снимков. «It’s my love…» – зазвучала из сумочки мелодия телефонного звонка.

– Извини, Джон!.. Да, мамочка… Это тебя, –  Юля передала телефон Джону.

– Привет, Соня-Джо! Я обнаружила новую грань твоего таланта. Спать до десяти утра способен не каждый. Мне, в связи с возникновением, как сказал мой босс, «исключительных обстоятельств», продлили отпуск на две недели, но с условием, что ты придешь поболтать с ним. Он из Анкориджа, что на Аляске… – Юля деликатно отстала от Джона, чтобы не слышать их разговор.  Мужчина оглянулся и призывно махнул рукой.

– Джулия! Знаешь, где находится  ресторан «Элит парк»?  Нас пригласили  на обед к часу, знакомиться с боссом. Успеем дойти?

– Успеем. Минут за двадцать дойдем. А музей придется отложить на потом.

– Чем только не пожертвуешь ради вкусного обеда, – шутливо вздохнул Джон.

 Обед затянулся  и плавно трансформировался в прогулку по  парку. Босс, сославшись на занятость, уехал в офис, а Юля убежала к подруге.

Бабье лето – самый лучший сезон на острове. Лес,  кое-где полыхающий красным и желтым, томно нежился в лучах ласкового солнца. Вдали от шумных аттракционов, по грунтовой дорожке, посыпанной мелкой крошкой битого кирпича,  молодые мамы гордо катили коляски. На редких скамейках дремали голуби. У самодельных, изготовленных из пластиковых бутылок, кормушек  суетились воробьи и синички.  Изредка откуда-то с неба, медленно кружась, опускался на  траву спелый лист.  Джон с Мариной вышли к реке, спустились к роднику и по тропинке вдоль берега вышли к озеру.  Говорить что-либо не было нужды.   Молчание окутало их  пеленой доверия, объединяя чувства и случайные мысли. Как часто мы прячем свои чувства или их отсутствие за потоком ненужных слов.  Настоящий друг не тот, с кем можно  болтать без умолку, но тот, с кем хорошо молчать.  Настоящие чувства не нуждаются в лишних словах.                                          

           Слова разъединяют, молчание сближает,  безмолвие – объединяет…

              Суть совершенства

Внутри каждого существа, внутри каждой вещи,  растения или явления изначально заложена суть его совершенства.

                                               (Из дневника Джона)

– В чем же  проявляется  совершенство кривого дерева?- спросила Живущая-в-грезах.

– В его стройности, – отозвалась Странница.

– Но дерево кривое и это неоспоримый факт, –  возразил Прохожий.

– Оно кривое снаружи, – улыбнулась Странница. – Видимое глазами – всего лишь часть целого. 

Свет фонарей,

Снежинки как мотыльки…

Вот так бы и мне

Лететь, лететь…

На свет твоего сердца

И таять.

                                               

                                 ***

Лето выдалось, как никогда, теплым. Соседи по даче еще в июне уехали  на материк  к родственникам,  «погреть косточки», оставив хозяйство на попечение Холкиных.  Елена Николаевна с мужем, «не желая  попусту терять время на проезд», переселилась на дачу. Да, если прямо сказать, в последние два-три года, когда дети подросли, летом дома они только ночевали. Муж с утра уезжал открывать теплицы и потом  ехал на работу. Вечером вместе с женой снова на дачу. Правда, раньше в этом особой нужды не было, выручали соседи. Зато как сладко спалось под   крытой оцинкованным листом, кровлей деревянного теремка, в которую стучались дожди, звезды и, сорванные случайным ветром,  листья, растущей у окна березы. Как  упоительно сиделось  в беседке, лениво отмахиваясь веточками полыни от назойливых комаров, глядя на малиновый ломтик заходящего солнца. Прямо над головой небо темнело, а редкие облака окрашивались в красно-розовые цвета всех оттенков, от яркого до дымчато-прозрачного. Золотистые пучки лучей устремлялись в пространство между облаками, очерчивая их ослепительно белой каймой. О чем-то пел помятый, сверкающий одним боком, чудом сохранившийся в сарайчике у свекра, самовар. От запаха чая заправленного сушеными листочками мяты и смородины, кружилась голова.  Томная нега и счастливая грусть, витающая в воздухе, наполняла сердца. Всякий, живущий от земли, в такие минуты чувствует пронзительную неповторимость земного существования, зреет  душой.

 Да, год выдался особенным. Волнений и переживаний хватило на всех. Началось с того, что Алеша влюбился, потом почти до выпускных экзаменов выбирал  профессию.  И сразу следом ЕГЭ,  последний звонок,  костюм к выпускному, теплицы, помидоры, цветы,  документы в институт, томительное ожидание и небывалый урожай клубники, огурцов…

 В начале августа  появились соседи, утомленные невиданной жарой и страшными пожарами. Рассказывали о сгоревших  селах, о ночных дежурствах, о мародерах и прочих страшных вещах.  Алешу зачислили в СахГУ на «бюджетку». Его первая настоящая любовь, как часто случается в жизни, ни чем не закончилась.  Просто случилась весна. Елена Николаевна видела страдания сына, ей было больно за него, но она уже знала, что каждому суждено пройти через свой опыт.  Возможно, в будущем искренние, чистые чувства  станут восприниматься им как счастье. Ведь была любовь, пусть краткая, как вспышка молнии, но она была. Была и осталась трепетным огоньком в его юном сердце.

Любовь не приходит и не  проходит. Она живет в самой сокровенной глубине сущности человека, пока он есть.   В конце лета жизнь вернулось в свое привычное  русло. А поздней осенью у сына появилась новая подруга, но  этот факт никого, кроме будущего журналиста, уже не волновал.

Разве удержишь

Тень уходящей любви.

Высохли розы.

                   …………………

Что же  теперь сторожить

          Прошлого счастья следы?

 

 

 

                              ***

          – О, сколько  мудрецов, героев, властелинов мира и кумиров  забытыми лежат в затерянных могилах! – воскликнул Учитель.

                        (Из бесед монаха Суёна с Настоятелем)

Утром следующего дня на площади у железнодорожного вокзала Марина с Джоном сели на рейсовый автобус и менее чем через час оказались в  поселке Весточка.  «Зона» начиналась почти сразу за поселком и отчетливо обозначала себя прозрачным маревом.  В воротах, между  двумя каменными валунами было Нечто, разделяющее пространство на до и после.  Джон,  прикоснувшись сначала к левому, потом к правому камню прошептал мантру очищения, прошел несколько шагов и остановился.

– Что-то не так? Забыла сказать тебе. Лягушка в иные дни  не допускает к себе чувствующих.  После сканирования,  вон в той аллее, она закрывается.  Не в физическом смысле, – Марина повернулась к Джону. – Мы пойдем друг за другом. Я впереди, а ты повторяй все за мной и рассказывай обо всем, что увидишь. Okey! А что ты шептал в воротах, почему мы остановились?

– Вот здесь, под нами, не очень глубоко движется вода. Слева направо, чувствуешь? Подземная река, а над ней и вместе с ней поток энергии белого тумана.  Видишь муравейники? Там пересечение  потоков энергий Ым и Ян создает завихрение, идет тепло. Муравьи любят селиться в таких местах.  Ты помнишь мантру очищения, что дал тебе Учитель?

– Такое не забудешь, – Марина склонила голову, сложила ладони у груди и трижды нараспев произнесла: – Аум Ах Хум Со Хва.

– Вот для таких случаев она самая подходящая. Входить  чистыми  в храмы, церкви, дольмены, пирамиды и другие «места  силы» –  это общее правило, закон для ищущих. Количество повторений мантры должно быть кратно трем. Три, шесть, девять, сто восемь или три тысячи раз. Сто восемь – число, особенно почитаемое на Востоке.  Единица олицетворяет Абсолют или, как сказали бы здесь, – Бога, ноль – это Совершенство Творения, а восьмерка означает Вечность.  Пошли дальше, – Джон медленно, словно прислушиваясь к чему-то происходящему внутри себя,  пошел по тропе за Мариной.

 – Кстати, при чтении этой мантры полезно визуализировать фиолетовое свечение внутри и вокруг тела, исходящее из Манипуры – чакры солнечного сплетения. Ну а то, что все необходимо начинать слева, ты прекрасно знаешь.

–  Знаю, знаю! Учили! Левая сторона символизирует духовное начало, а правая материальное, телесное.  «Приходят от духа, уходят от тела», – вот что сказал мне Наставник.

Марина так резко обернулась, что мужчина чуть не налетел на нее:

– А еще он говорил, что пустота, закрученная слева направо, считается положительной и несет добро, тогда как  закрученную справа налево пустоту, принято считать отрицательной, несущей зло. Но такое добро и зло это ярлыки, существующие для удобства нашего ума, а на самом деле нет ни добра, ни зла, и само кручение есть ничто иное, как не кручение. Правда, я до сих пор до конца не могу понять, как кручение может быть не кручением.

– Слова, описывающие нашу вселенную, не могут адекватно отразить явления  иной реальности.

Дальше их ждал Тингра.  Сначала камень шевелился, «плавился» под руками Джона, потом он  «раскрылся» и в центре «сияния» показалась женщина в белой накидке, а рядом стоял ребенок.

– Иногда он отвечает на вопросы, – пояснила Марина, почувствовав его замешательство.  – Спроси  о чем-нибудь, – посоветовала она.

– Все уже сказано, – Мужчина поднялся и поклонился Тингре, словно живому существу.

                    ***

Мысли  кружатся  птеродактилями.

Небо  в клювах зубастых.

Каждое  слово сторожат

Крылья, натянутые до боли,

До звона,  до крика,

Не вырваться.

Кто я?

Где родники чистые?

Губы  шепчут слова неслышные.

Взглядом касаюсь,

Царапая  стекла оконные,

Птиц одиноких,

Похожих, на листья осенние.

                        (Из дневника Джона)

 

                     Тингра

                               ***

          В каждой ракушке плещется море, набегающее волной на берег моего сердца.

                                                           (Из дневника Саши)

Двое медленно шли по тропе. Лягушка чувствовала связь между ними и «знала», что они знают, что она чувствует.  Мелодия  их сердец сливалась  с песней ее души, заполняя пространство яркими аккордами созвучия, недоступными для обычного слуха.  Она, не спрашивая, вошла своими образами в их молчаливый диалог,  и трое стали одним. Они посидели на Солнечной поляне, полюбовались величественным замком, потом все вместе, обнаженными вошли в чистое, струящееся тело Айички и ее целительная сила стала вливаться в их естество.

          С теплой головы Лягушки просматривалась гряда скал располагавшихся друг за другом, подобно планетам солнечной системы.   Джон в позе лотоса устроился  на самой макушке, прикрыл глаза и растворился  в камне. Марина  легла на ложе шаманки,  которое ей оказалось впору. Умиротворенность и тишина окутали  их  сине-бело-фиолетовой аурой. Когда Джон  через час по земному исчислению вернулся, Марина сидела рядом и, свесив с обрыва загорелые ноги, играла с мошкой. Рой никак не хотел подниматься  выше скалы.

– Тебе нравится это место? – она повернулась к Джону и, проследив за его взглядом, спросила: – ты что-то видишь там?

– Пирамида в полнеба прямо перед нами, зовет, привораживает.  Посмотри, как смотришь ауру. Видишь? – мужчина  рукой показал на сопки. – Там  основание, а вершина вон там, где парит птица.

«Где парит птица» – повторил внутренний голос.  Джон снова увидел себя, сидящим на камне,  у границы вечных снегов.

 –  Нужно отказаться от опоры на внешнее, – повторил  он вслух.

– С кем ты разговариваешь? – удивилась Марина. – Ты же мне пирамиду показывал.

– Я  и сам в неведении, какие-то образы, мысли. Здесь,  на острове,  открывается во мне нечто. Вчера я понял, что хотел сказать мне Учитель. Не отказываться от жизни ради другой жизни, ради просветления – вот смысл его напутствия. Тишина, которую я искал, находится во мне. Тишина храма – это не моя тишина. Все, что происходит с нами, должно произойти, должно быть прожито и осмыслено, ибо этот опыт нужен мне, а значит, нужен вселенной. Видела пирамиду?

– Кажется, видела, – она с сомнением пожала плечами, –  меня тянет туда.

– Сон мне приснился вчера, в первое утро, как прилетели на остров. Хотел рассказать тебе и забыл его напрочь, словно и не было. И вдруг, сейчас, за мгновение он вернулся. Потом тебе все расскажу, только напомни, ладно.

– А ты мне напомни, тебе чтобы я напомнила, – пошутила Марина. Джон продолжил, словно  не слышал:

– Думаю, что это были знаки; и камень, и птица, и пирамида. И здесь я оказался не случайно. Нас ждут перемены.  Может,  зовет Она нас? Помнишь, как в Пусане мы зашли в BEXCO и оказались внутри пирамиды. Выставка была из Египта. А потом в кафе на Кванали прямо  у входа лежали два мокрых сфинкса. Море штормило, брызги через набережную  до самого крыльца.

– И у нас он есть, только один, посмотри, – Марина  показала на камень у подножия скалы, напоминавший своими очертаниями сфинкса.

– А может, и не  стоит нам странствовать в поисках пирамиды, как Юноше, помнишь у Коэльо в «Алхимике», если она всюду перед нами? Не будем загадывать.

– Я два года назад уже побывала там. Перед самым Новым годом по «горящим» путевкам неделю были с подругой в Египте. Повезло, всего-то за триста долларов, а дорога до Москвы и обратно за счет фирмы. Придем домой, покажу тебе фотки. Слышишь, туристы идут сюда. Раньше редко кто здесь бывал, а теперь каждый день экскурсии. Мусор везде, окурки…

– Хорошо здесь! Уходить не хочется, будто в храме побывал.  Возносит, и ты один на скале среди звезд. И взгляды,  чувствую, не одни мы здесь.

За воротами воздух оказался другим. Джон проверил ощущение, снова зашел и вышел из «Зоны». Внутри воздух казался прохладней, снаружи ощущение свежести терялось. Они поблагодарили Лягушку, поклонились камням и пошли через поселок к остановке автобуса.

– Мое солнышко! Давай споем мантру совершенной мудрости Гвансеым Босаль –Внимающей Звукам Мира.

Марина, в знак согласия, кивнула головой.

– Начнем вполголоса в такт шагам, на счет три. Раз, два, три…

 –  Ом Мани Падме Хум, Ом Мани Падме Хум…

Они ушли и остались, оставили часть себя. Остались в памяти камня, и он знал, что Двое унесли с собой частицы его души. Отдавая, Души всегда прирастают, становятся цельными, гармоничными.

                  Все просто.

                  Там, в глубине,

За туманом страстей и желаний,

                   Нежно плещется море души,

Сливаясь с вечностью неба.

И мысли – как облака,

И слова – жужжание пчел,

И ветки – зеленые пальцы земли,

И жизнь – сладкий утренний сон,

И любовь…                                      

                                ***

Учитель сказал: «Боишься быть счастливым, не рождайся! Быть  несчастным в раю, это выбор твоего ума».

           (Из бесед монаха Суёна с Настоятелем)         

Прошло бабье лето, осень залила дождями город, лужи ночью стали покрываться коркой льда, а Валя все никак не могла решиться пойти с Володей туда, к нему. Володя не торопил, не напоминал, хотя и горел желанием познакомить ее с родителями. Да и мама, давно принявшая его выбор, спрашивала о Максе.  Но Валя  все откладывала на «потом». Наконец это «потом» наступило. Они пришли на кладбище пасмурным ноябрьским днем после обеда, ближе к вечеру. Осторожно положили у изголовья букеты белоснежных хризантем. Валентина осталась стоять, положив руку на обелиск, а Володя, чувствуя ее желание остаться наедине со своим прошлым, отошел чуть  в сторону.

      «Я пришла, как тебе обещала. Осень уходит, на кронах прозрачных деревьев ни листьев, ни птиц.   У холодного камня, душой припадая к могиле твоей, я пришла… попрощаться. Если хочешь – суди, самой строгой и праведной мерой.   Если можешь, прости…, я уже не одна, ты прости, если можешь.

         Скоро зима. Ну, а после – весна, она непременно придет,  даже если сейчас ветра принесут нам снега, даже если сейчас  на щеках замерзают  слезинки».

        Она молчала, склонив голову, ее худенькие плечи вздрагивали, и казалось Володе, что это его душа беспомощной птицей бьется о холодный камень. Потом, повинуясь ее знаку, он подошел к Валентине, взял ее за руку:

– Ты не беспокойся за нее, брат. Я ее не обижу. И Макса вырастим, обещаю, – сказал и увел плачущую женщину к машине. А за спиной то ли луч света отразился в хризантемах, то ли снежинка легла на могилу.  Они оглянулись, но все внешне было как всегда. Только тяжесть спала с души. Всю дорогу они молчали, а подъехав к дому, она на миг прижалась к его плечу,

– Уезжай, завтра я позвоню.

        Руки прохладной нежное касанье

        Мне снится, лишь глаза прикрою…

        Как долго тает снег на перевале!

                    Если хватит любви

Осенью призрачней дни и желанья короче.  В памяти льдинки забвенья, на крыльях  мечты седина.  Тропинками птиц, в облаках растворяясь, уйду навсегда и меня уже не найти. Ни в стылых домах, в чьи окна стучатся кометы, усталой морзянкой  тревожно в сердцах отзываясь. Ни в море бездонном, где чайки   ныряют лениво, пытаясь достать до луны.  Ни в робком дожде, омывающем чистым дыханьем усталые стебли цветов.  Но когда на рассвете ветра перестанут терзать облака  и солнца лучи вновь разбудят надежду, я парус, наполненный светом,  в полнеба раскрою  и стану с тобой у руля, если хватит любви. Если хватит любви… и дыханья…  

                           

Даже  если  печаль

Черной вуалью накроет

Так, что слепнут глаза.

Даже когда одиночество

Такое, как у звезды,

Забытой

В сердце черной вселенной,

                 Там, в глубине бездонности нашей,-

Слышишь! – не тает эхо надежды.

                 Даже когда печаль…

                                       ( Из дневника Саши)

 

                                    ***

Две недели это целая жизнь. Марина заново открывала для себя Сахалин. Остров с Джоном был немного другим, романтичным, полным любви. Неповторимая природа, озаренная светом счастья, явила влюбленным новые ландшафты, новые грани своего совершенства. Они встречали рассвет на мысе Великан, когда из темно-синей зеркальной глади моря, под тихое шуршание ракушек и разноцветной гальки всплывало рубиновое солнце.  Ловили кету в устье Найбы, фотографировались все вместе и отдельно, каждый со своей добычей и отпускали ее в реку, пусть живет. За Таранаем ночью после шторма в свете фонарей собирали гребешок. Там же на берегу залива готовили его по фирменному рецепту Марины – в уксусе с морковью, луком и чесноком,  по очереди пробуя кисло-сладкий деликатес. Спали кто где: Марина с Джоном в палатке, Володя с Валей в машине, а Саша с женой Ириной у костра. Потом напросились в гости, на дачу к Холкиным, перепробовали все заготовки Елены Николаевны, пекли в костре картошку, пили чай из старинного тульского самовара, пели вместе с соседями песни. Через два дня все вместе на машинах  поехали  в Даги, купаться в родоновых источниках, ловить в чистых ручьях удивительно вкусную мальму. И все благодаря Володе и его другу Саше, который, казалось, знал о Сахалине почти все и все умел. Умел ловить рыбу, готовить уху, собирать янтарь, слушать лес и смотреть на звезды. И всю жизнь учился играть на гитаре. Как-то вечером в  свете костра, под убаюкивающий шепот волны, качающей сонную дольку луны, он читал стихи любимых поэтов: «Самое главное в жизни, это умение дотрагиваться до снежинок …», «…Я завидую тем, кому нынче хватило любви…».

  Сказать, что Джон был  восхищен островом, значит не сказать ничего. Но всё в этой жизни когда-нибудь кончается. И хорошее, и не очень. Закончился отпуск, Джон улетел в Америку, и жизнь пошла своим чередом, вернулась в привычное русло.  Перед самым отъездом Джона Марина во сне снова поймала рыбу. Красивую, серебристую, сильную. Вечером все собрались в ее тесной уютной квартире. Пришли все. И Валя с Володей, и Саша с Ириной, и Елена Николаевна. За ужином хозяйка с удивлением рассказала присутствующим о странном видении, Джон  вспомнил  сон о  птице, но никто не придал этому никакого значения. Только Саша, обняв на прощанье нового друга, загадочно улыбнулся и сказал: «скоро увидимся». И на это у него были основания.  Он знал, что такой сон предвещает беременность. За неделю до этого Джон сделал Марине предложение. Он хотел уехать вместе с ней, но она отказалась.

Женщина всегда загадка. Новая жизнь пробудилась под ее сердцем, напоминала о себе, но он об этом не знал, и такое положение устраивало Марину. Она хотела побыть одна и во всем разобраться. Хотела ясно осознать свои желания, сделать выбор. Родить, когда уже чуть-чуть за сорок, не каждая решится.

            Не повторяется любовь,

              И чистых снов прозрачное мерцанье,

              Наверно не вернешь.

              И только лишь у грани листопада

              Ушедших дней,

              Мне б имя прошептать твое,

              И с выдохом последним  прокричать

              Чуть слышно, мама.

                         Рыбы

                   (Знак зодиака)

Счастливая рыба, забыв о страданьях, бездумно резвится в неводе жизни, а грустная следует тенью за ней, размышляя о бренности жизни в воде. Потом, неизбежно, вдруг грустная рыба, забыв о страданьях, бездумно резвится в неводе жизни, счастливая следует тенью за ней, размышляя о бренности  жизни в воде. Иногда, они вместе находят свой путь в океан, а чаще всего, они попадают на стол, чтобы Тот-Кто-Их-Ест мог бездумно резвиться в неводе жизни своей.

                                              (Из дневника Джона)

 

                        ***

          Один за другим

Лепестки хризантемы

Неотвратимо…

—————————

Вот так и годы мои

Ушли  безвозвратно.

– Жизнь всегда права. Иной раз и свет белый, кажется, не мил,  так прихватит судьба, что лучше не жить.  Но проходит время и  в глубине окаменевшего сердца незаметно прорастают цветы нежности. Все  на земле меняется, и если следуешь жизни, не  страшась потерь, путь не кончается. Каждому, еще до рождения, даны  силы  обрести себя.  Ничто во вселенной не бывает лишним: ни камень, ни цветок, ни человек.

Через неделю, в воскресенье, Володя привез Валентину  и Макса знакомиться с родителями. Приглушенно прозвучала мелодия звонка, послышались торопливые шаги, дверь распахнулась:

– Проходите, заждались вас,  – пожилая, хрупкая на вид женщина принялась раздевать  мальчишку.

–  Как тебя зовут?

– Максим. А у меня еще бабушка есть и дедушка, – малыш доверчиво улыбнулся.

–  А меня можешь называть баба Таня.

– Теперь у меня баб много. И вы, и баба Света.

Все рассмеялись.

– Проходи, дочка, в комнату, – пригласила мама, обращаясь к Валентине.

– Мама, может, сначала я познакомлю вас?  Это Валентина, я тебе рассказывал о ней, – Володя повесил ее пальто и отступил к двери. Прихожие в наших квартирах явно не рассчитаны на появление гостей.

– Валя, – представилась гостья.

– А я Татьяна Ивановна, а  супруг  мой Виктор Иванович, очень легко запомнить, – мама обняла Валентину и повела  в комнату, где был накрыт большой круглый стол.

– К обеду вас ждали, Володя обещал. Ничего, сейчас все подогреем, – Татьяна Ивановна  заторопилась на кухню.

– Подождите,  я  помогу вам, – убежала за ней Валентина.

– Ну вот, Максим, теперь здесь одни мужики остались.  Хочешь попробовать салат? – повернулся к мальчику Виктор Иванович. Присмиревший Макс кивнул головой. Сильные руки подняли малыша с дивана, куда его усадила мама, и через мгновение он оказался на коленях у деда. С кухни прибежали женщины, Володя разлил в фужеры вино и все отпили по глоточку за знакомство…

Жизнь продолжалась и  счастье явило всем, и Володе с Валентиной, и их родителям, и Максу свои новые грани, придавая неповторимое очарование человеческому существованию.    От людского счастья  мир становится светлее.

Свадьбу уговорились сыграть  через месяц, перед самым Новым годом, двадцать пятого декабря. Дату счастливого дня определил Саша, сверившись  с лунным календарем, и произведя  на маленьком калькуляторе одному ему понятные расчеты.

                             ***

           Наше обыденное сознание с готовностью принимает идею   о случайной, неуловимой природе счастья и, как следствие,  естественное стремление быть счастливым поменяется постулатом о неизбежности страданий.   Отсутствие ясного понимания  природы счастья сводит жизнь  к бездумной погоне за материальным наполнением  и чувственными удовольствиями, или  к полному отказу от материального и чувственного, что  одинаково приводит к потере проживания. Ты вроде бы здесь, но  твоей жизни здесь нет, она отложена на будущее.

                       (Из дневника Джона)

 

            

           – Идея о возможности проживания в постоянной радости кажется мне совершенно абсурдной, – сказала Живущая-в-грезах. – Счастье это вершина чувств, это полет!

       – Наличие пути к вершине и процесс восхождения  так же важны, как и сама вершина, – возразила Странница.

       – Счастья не достигают, к нему возвращаются не возвращаясь.  Полет это обычное состояние и естественное свойство, – безмятежно прошептало  Облако. –  Выбирайте пути, ведущие к счастью, и избегайте путей, ведущих к страданиям. 

                                                                                                                                                                     

                         ***

– Каждая встреча – событие не случайное.  Она результат нашей кармы.     Если мы едины с Миром, в нас не могут возникнуть  желания, нарушающие его гармонию. В нашей вселенной  человек может изменить свою карму. Древние знали об этом, но  люди стали рабами своих мыслей и эмоций и предпочли забыть  Знание. Неуемные желания, гнев и неведение подавляют наше ясное сознание, превращая  жизнь в боль и страдание. Спросите себя, – зачем мне  эта боль, почему я не могу жить без страданий, какой в этом смысл? Почему мы не находим согласия даже с теми, кого мы любим? Разве так уж трудно быть самим собой,  так, как дерево всегда дерево?

Мастер, ожидая окончания перевода, внимательно смотрел на лица слушателей. Он уже привык к тому, что в России на его выступления собирается преимущественно женская аудитория, но в этом зале мужчин было много, почти треть из двухсот собравшихся на ретрит. Сахалин понравился ему, и он приехал сюда во второй раз. Здесь у него были друзья. Люди на острове казались менее привязаными к материальному, он чувствовал их потенциал и стремление.

Переводчица умолкла, наступила пауза. Когда тишина стала физически ощутимой, Шифу  продолжил:

– Мы это результат наших мыслей. Происходящее в глубине нашего сознания имеет  отражение за пределами жизни тела.    Однажды, когда мышление будет остановлено и  ум станет неподвижным, он вдруг исчезнет.  И вы  услышите неслышимое, и увидите невидимое.   Вы окажетесь в своем настоящем доме, в том, где вы были и будете  всегда.   И  все Сутры, Библия, Веды и Коран окажутся истинными, такими, как журчание  воды и шелест ветра, молчание гор и пение птиц.  Всё, что вы видите или чувствуете, всё, как оно есть, будет истиной.

Сейчас мы некоторое время будем медитировать, чтобы получить ответ на такой вопрос. Что я хочу обрести за эти семь дней?

Сядьте удобно, прикройте глаза, спина прямая…. Расслабьтесь…

После пяти дней непрерывных занятий Елене Николаевне стало казаться, что мир, в котором она жила  до сих пор, потерял свою реальность.  Работа, отношения, проблемы, – все, что ранее заполняло ее сознание, вдруг стало иным, незначительным.  Ей казалось, что она перестала понимать слова, которыми обменивались прохожие. Нечто другое оказалось в центре мира.  Ее собственная жизнь, которая музыкой звучала в теле. Она чувствовала, как каждый вдох наполняет  весь организм, каждую клеточку живительной энергией, получала упоительную негу от каждого шага, каждого движения. Постоянно блуждающие мысли, заполнявшие сознание, стали таять и вместо думания  проявилось предчувстие.  После очередного занятия, она рассказала обо всем Валентине, которая  и позвала ее на ретрит. Они общались  вечерами по дороге домой. В первый же день мастер пересадил всех подруг и знакомых подальше друг от друга, чтобы каждый мог сконцентрироваться только на собственной практике. Он делал такое почти каждый день «чтобы место не привыкало к человеку».

– Знаешь, и у меня такие ощущения. Выхожу вечером после медитации и чувствую себя инопланетянкой, – сказала Валентина. – Живу  внутри самой себя, иногда страшно становится. Вчера звонил Володя и предложил сходить в театр на «Очень простую историю»,  она ему чем-то понравилась, так я сразу не могла понять, о чем идет речь.

– У тебя с ним серьезно?

– Кажется, да.

– Люди меняются, может, и он созрел для серьезных отношений. Ну, все. Завтра увидимся, – Елена Николаевна шагнула на ступеньку автобуса и взмахом руки попрощалась с Валей.

Прошло несколько дней после отъезда мастера. Ощущения духовного подъема и отрешенности от мира стало таять до тех пор, пока все пройденное не стало казаться сном. Знания и навыки исчезли в глубинах памяти,  все вернулось в свое привычное русло.

Вернулось все, но жизнь стала чуточку иной. События, случившиеся в сознании Елены, Валентины и других практикующих, не прошли бесследно. Их  меньше тревожили перемены. Они менялись и незаметно для себя становились другими.  В их сердцах прорастали цветы сострадания и любви. Никогда не поздно научиться любви, если начинаешь с себя.  За две недели до  Рождества Холкины  обнаружили в почтовом ящике конверт с красочной открыткой.

Уважаемая Елена Николаевна!

Уважаемый Григорий Алексеевич!

Приглашаем Вас на церемонию регистрации нашего брака, которая состоится 25 декабря 2009 года в 15-00 часов во Дворце бракосочетаний. Торжество (свадьба) будет проходить в ресторане гостиницы «Мегапалас»  с 18-00 часов.  Надеемся, что Вы придете разделить с нами нашу радость.

                                      Валентина, Володя.

       

                      ***

       Мы получили бесценный дар – жизнь в нашей самости.  Как мы им распорядимся: реализуем себя,  или растратим дар понапрасну?   Второй  такой жизни нет. В любом случае – Game over!

                                              (Из дневника Джона)                                  

– Значит, мое существование неповторимо? – спросила Живущая-в-грезах. – А как же реинкарнация и что станет с моей душой?

– Мое – не бывает вечным, – сказала Странница. – Души не возвращаются.

– Куда же они уходят?

– Тают,  словно облака,  – сказали Цветы. –  И не печалься о волнах, гонимых ветром, они уходят – море остается.

                  Улыбнуться своей грусти

         Есть в жизни неиссякаемая радость. Радость от  дождя и ветра,  радость от детей, от неба  чистого и белых облаков.

    Чем можем поделиться мы, коль нет в нас радости и умиротворения?  Что нужно нам, чтобы радоваться звездам и цветам? Даже далеко от дома знакомые созвездья и  луна  ласкают сердце и дают покой.

Мы можем улыбнуться своей грусти. Улыбкой  можно одарить другого, и свет улыбки нашей, пройдя через сердца, радостью нежданно возвратится. Печалясь, мы становимся  печалью.    

        (Обращение  Настоятеля, посвященное дню рождения Будды)

                ***

Серое небо,

Холодное  солнце,

Дождик кленовый

В окна

Стучит и стучит…

Встречу ли снова тебя

                   На той стороне печали?

– А вечерами тень, сливаясь с облаками, летит к тебе, чтоб скрасить одиночество  свое и смотрит на зашторенные окна.  Холодными губами сдувая  с крыш колючие снежинки,  седая ночь твои  слова уносит,  волнами сугробов заметая память… и мысли тайные  бездумно возвращая в осень.

И где-то там, за стенами  души,  дожди слепые плачут,  деревьев чуткий сон, тревожа без нужды… И с каждым днем темней глаза печали и ночи все длинней…

 Джон звонил каждую неделю, говорил о своих чувствах, о  желании создать семью.  Он мечтал о ребенке от нее. Прошло два месяца. Мужчина купил домик в маленьком городке недалеко от монастыря  Дзен-Маунтин,  нашел для Юли место в колледже, а Марина так и не сказала ничего определенного. Нет, внутри себя она уже знала, что родит и вырастит ребенка, даже сказала об этом Юле, которая от неожиданного известия, казалось, потеряла дар речи,  но потом кинулась к маме и крепко-крепко обняла ее.

Ближе к Рождеству он позвонил в очередной раз,

– Дорогая! Звоню из Нью-Йорка. Я все знаю. Уже оформил визу и через день буду у тебя.  А Джулию не ругай!   Это я все время названивал ей на сотовый и все выпытал.  Мы уже решили, на  каком отделении она будет учиться. Умница такая, доверилась мне. У нее будет брат, а у нас появится сын. Спасибо тебе, моя любовь! Я тебя обожаю! После праздников мы все вчетвером поедем домой. Все, пока! У меня самолет через три часа.

Она снова ничего не пообещала ему, а мысли  сами по себе уже определяли, что нужно взять с собой в дорогу. Женщина и в мыслях всегда остается женщиной. Начать жизнь заново  трудно, но еще трудней оставить прошлое. А еще через день Володя принес ей в кабинет пригласительный билет на свадьбу.

– Спасибо, Володя! Обязательно приду разделить с вами счастье. Только можно я буду не одна?

– Конечно, можно! Наверное, Джон возвращается, – догадался Володя. – Вот Валя обрадуется, и Саша тоже. Мне кажется, что они говорят на одном языке.

– Кто, они?

– И Джон, и Саша, и Валя, и Елена и ты, Марина.

– И ты, Володя. Нас всех объединяет единая человеческая суть. Любовь и стремление к счастью.

– Мы все едины и состоим из одного и того же, – шептали Деревья

– Мы смотрим на звезды вашими глаза и отражаемся в ваших чувствах. Мы то, что вы о нас думаете, – говорили Камни

– Мы крылья вашей мечты.

– Вы то, что объединяет нас.

– Вы наша мечта…

Птицы, Травы, Цветы, Дожди, Земля… Небо.

————————————-

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »