Судьба свободного человека

Из автографа заявления Хан Дина

Из автографа заявления Хан Дина. Кадр фильма “Моя жена советская гражданка”

Геннадий ДОРОНИН

Человек, не имеющий гражданства, лишенный права избирать­ся и избирать, не могущий претендовать хоть на какую-нибудь руководящую должность, обязанный, куда бы он ни приехал – в командировку, на отдых, в гости к теще, отмечаться в милиции, вынужденный всюду ощущать свою отверженность. Даже обложка паспорта у него иного цвета, чем у всех граж­дан СССР. Он эмигрант…

Кто добровольно выберет такую судьбу?.. Впрочем, иногда гово­рят, что миллионы людей вкусили горечь иммиграции по собствен­ной воле. Вряд ли это так. Остав­ляют родную землю всегда вынуж­денно, с болью в сердце – кто ищет благополучия, кто счастья, а кому дороже всего свобода…

Двадцатый съезд КПСС во мно­гих душах поселил надежды. На демократию, на достойную жизнь, на правду… Мнилось, что мы от­крыты всему миру, а он распахнут навстречу нам. Не случайно вре­мя это окрестили «оттепелью», правда, чуть позже стали обяза­тельно добавлять «хрущевская», дескать, мы все здесь ни при чем…

«Оттепель» согрела сердца не только населения одной шестой земного шара. Поддались на ее соблазн и немало иностранцев – тех, кто в это время оказался в СССР – в основном студенты. Сре­ди них и кореец Хан Дэ Ён, про­шедший ад братоубийственной войны. Он учился во ВГИКе и пос­ле окончания института отказался вернуться в КНДР. Через несколь­ко лет он возьмет себе псевдоним Хан Дин и станет известным писа­телем, драматургом. Жизнь его оказалась соразмерной веку.

Мы познакомились с ним в кон­це семидесятых – начале восьми­десятых годов в тогдашней Алма-Ате. Я жил и Уральске и привозил в редакцию журнала «Простор» свои рассказы, не очень надеясь быть опубликованным. Участие в моей писательской судьбе принял Юрий Михайлович Герт, талантли­вый прозаик, автор известного тог­да романа «Кто, если не ты». Он вел со мной долгие беседы, несколько раз приглашал к себе домой, где тоже пытался вложить в меня хоть чуточку писательского разумения. В те годы опубликоваться в «Прос­торе» для молодого литератора (а молодыми наши писатели были до пятидесяти лет, а потом переходи­ли в разряд «известных», если до этого не умирали, или не станови­лись «маститыми», а то и «широко известными», «замечательными», а некоторые и «народными») было очень почетно. «Простор» читали, любили, подписывались на него.

В редакцию «Простора» я захо­дил, как в святилище. Там в коридо­ре могли встретиться совершенно невероятные люди. Знаменитые пи­сатели, ученые, всякие лауреаты, и что невероятнее всего – вели они себя простецки, не так, как рассказывали о них книжки серии «Жизнь замечательных людей». Они сыпали анекдотами, хохотали, иногда захо­дили в писательский бар «Каламгер» и просили рюмочку «свежести».

И вот в один из моих очередных приездов я познакомился с Хан Дином, кажется, с помощью Юрия Михайловича, который представил меня ему. Первое, что я отметил про себя, – необыкновенную мяг­кость и деликатность этого чело­века. Но чувствовалось, что за его плечами много всего нелегкого, что деликатность его – от знания того, как плохо может быть чело­веку в этой жизни.

Не могу сказать, что мы сдру­жились, но он с интересом отнес­ся к моему скромному творчеству, при встрече всегда интересовался успехами, хлопотал за меня в Сою­зе писателей. Он был на пятнад­цать лет старше меня, и мне льсти­ло, что известный корейский дра­матург уделяет мне столько вни­мания. Он дал мне свою визитную карточку, по тем временам это была редкость, и я всем ее показывал, гордясь знакомством с нас­тоящим писателем. Когда вышла моя первая книж­ка, я послал ее Хан Дину, он от­кликнулся доброжелательно, хотя, как я теперь понимаю, это был аванс.

Потом мы встречались, много разговаривали, но я так никогда и не решился узнать, как же он, окончивший знаменитый кинема­тографический институт – ВГИК, оказался в Казахстане. И больше того – как он оказался в Совет­ском Союзе, ведь его русская речь с явным акцентом говорила, что родился он не в Талгаре. Узнал я это спустя многие годы.

Он родился в Пхеньяне 17 августа 1931 года в семье известного ко­рейского драматурга Хан Тхя Чена… Отец был знаком лично с Ким Ир Сеном, неоднократно встречался с ним. Хан Дэ Ен был старшим из пяти детей в семье… Еще до войны он успел окончить два курса университета в Пхеньяне на отделении русского языка и литературы.

Когда разразилась корейская война, ему шел только девятнад­цатый год… Он встал под знамена войск Ким Ир Сена, храбро сра­жался, веря в то, что идет святая борьба за независимость, объеди­нение разорванной войной роди­ны. На этой войне, которая навсег­да изменила его судьбу, вошла в его жизнь, он был ранен в руку… Это произошло неподалеку от Сеула. Сухая военная сводка гла­сит, что он был наводчиком артил­лерийского орудия ЗиС-3. Уже в 50-м году ему было присвоено зва­ние младшего сержанта, а в 51-м он получил офицерские погоны, стал младшим лейтенантом и был направлен в редакцию газеты «Ко­рейская народная армия», где был корректором. В марте 1952 года по приказу главнокомандующего Корейской народной армии он де­мобилизовался и вернулся на тре­тий курс университета, в котором прежде учился.

В 1952 году в Пхеньяне прохо­дил конкурсный набор студентов для учебы в Москве, и молодой человек, едва успев сменить воен­ную форму на гражданскую одежду, принял участие в нем, выдер­жал и приехал в шумную столицу Советского Союза. И поступил во ВГИК на сценарный факультет.

Вообще, писать он начал доволь­но рано, может быть, сказался при­мер отца, да и война вошла в его душу неутолимой болью, и боль эта просилась наружу. Не случайно даже его дипломная работа назы­валась «38-я параллель» – именно по этой параллели проходила и про­ходит разделительная линия меж­ду двух Корей, так и не подписав­ших мирного договора. Забегая вперед, скажу, что позже драматург эту дипломную работу положит в основу пьесы «Дерево нельзя раскачивать». Действие пьесы разво­рачивается во время сильного на­воднения, и на одном дереве оказы­ваются два тезки – два Кима. Ал­легория достаточно прозрачна.

В 1956 году после знаменитого доклада Никиты Хрущева на XX съезде КПСС началось брожение в умах. Тогда казалось, что рушат­ся основы тоталитаризма, что СССР – именно та страна, где воз­можна свобода – и личная, и твор­ческая. И Хан Дэ Ён отказался возвращаться в КНДР. Уговари­вать его приезжал даже консул, но слово молодого литератора было твердо. И ему был выдан паспорт без гражданства, и он жил с ним вплоть до 1976 года. Паспорт гражданина СССР он получил только вместе с сыном, которому тогда как раз исполнилось 16 лет. И лишь в 1977 году драматург был принят в Союз писателей СССР, будучи уже автором многих пьес, с успехом шедших на сцене Государственно­го республиканского корейского театра музыкальной комедии.

В 1958 году, окончив институт, он получил направление на работу в Барнаул – на местную телестудию.

Здесь в моем рассказе появляет­ся новый герой – Зинаида Иванов­на Ветрова…

В 1958 году она работала препо­давателем русского языка и лите­ратуры… До этого окончила Чаплыгинский учительский институт и в 1955 году была направлена на целину. Время тогда было такое – целинное, горячее, романтическое. А отпуск Зина проводила в Москве, где жило много ее родственников. В 58-м году тоже там отдыхала. Но отпуск подошел к концу, и она отправилась на Ка­занский вокзал. У кассы к ней по­дошел молодой человек и спросил:

– Не поможете ли мне взять билет до Барнаула? Как мне вооб­ще добраться до него?..

Говорил он с сильным акцентом. Когда узнал, что она тоже собира­ется в Барнаул, стал интересовать­ся тамошней жизнью, погодой, спрашивал, какие теплые вещи нужно брать с собой, сильны ли на Алтае морозы?.. Показал Зи­наиде свой диплом выпускника ВГИКа и направление. Завязался разговор.

Зинаида Ивановна рассказала, что больше от нее он отойти не смог… Так иногда судьба сводит людей – в одну минуту и на всю жизнь.

Когда 26 марта 1959 года они пришли в барнаульский загс, то секретарша не удержалась, спросила:

–  Что вас заставляет выходить замуж за корейца?

Зинаида Ивановна тоже ответи­ла вопросом:

–  А вы знаете, что такое лю­бовь?..

В Барнауле супруги прожили пять лет, сначала ютились в обще­житии, а потом получили одно­комнатную квартиру – целых во­семнадцать квадратных метров.

Зинаида Ивановна рассказыва­ет, что на телевидении поначалу работа у мужа заладилась. Дело было новое, интересное. Но посте­пенно выяснилось, что творческо­му человеку нелегко каждую не­делю «выдавать» по передаче, да еще и совершенно разноплановые – и об успехах в сельском хозяй­стве, и о свершениях в промыш­ленности. Командировки, съемки, подготовка сценариев – все закружилось, перемешалось. Были и трудности с языком, ведь все про­граммы приходилось готовить на русском.

Помог, как это часто бывает, случай. В Кзыл-Орде выходила га­зета на корейском языке – «Ленин Кичи», и в этой газете работал Юрий Данилович Тен, или правиль­нее – Тен Шан Дин, который был знаком с отцом начинающего драматурга, а некогда, в сороковых, преподавал в университете в Пхеньяне и помнил любознательного студента. У них завязалась перепис­ка, и Хан Дэ Ён даже выслал на суд своему учителю свой первый рас­сказа – «Скворец». Тот рассказ одобрил, и он был напечатан в од­ном из номеров газеты «Ленин Кичи», которая имела тогда статус межреспубликанского издания.

В результате Хан Дэ Ён полу­чил приглашение в Кзыл-Орду, в редакцию этой газеты. Ему пред­ложено было место редактора ли­тературной страницы. Он принял предложение.

– Он уехал, а я осталась одна, – вздыхает Зинаида Ивановна. До сих пор она помнит письма мужа, полные любви, заботы, нежности. «Здравствуй, Зина! Сегодня последний день октября. Я полу­чил, наконец, твое письмо. Я его так ждал. Теперь успокоился. Ра­боты у меня очень много. Сейчас я один – в редакции с утра до ве­чера. Вопрос о квартире неизвес­тен. Квартиру еще не получил и неизвестно когда получу. Конеч­но, было бы несравнимо лучше жить в Барнауле, если бы у меня была работа. Здесь все надо начи­нать с начала. Надо издавать еже­месячный корейский журнал. Тог­да я соберу сюда пишущих ребят. Буду работать, работать, много ра­ботать. Буду работать изо всех сил. В театре, в газете и на радио. Пожалуйста, пиши чаще. Береги себя и Андрейку. Вы для меня самые дорогие, без вас не могу жить. Вы – дороже меня. Праздник прове­дите весело и счастливо. Целую тебя и сына. 31 октября 1963 года».

Два года прожили они в разлуке. И он писал ей нежные письма. И очень много работал. Зинаида Ива­новна рассказала, что перу мужа принадлежат четырнадцать перево­дов, не считая оригинальных пьес, которых тоже больше десяти. Он перевел на корейский язык бес­смертного «Гамлета» Шекспира, «Дом Бернарды Альбы» Федерико Гарсиа Лорки, «Первого учителя» и «Материнское поле» Чингиза Ай­тматова. Кроме того, переводил Мольера, Мустая Карима, Мухтара Ауэзова…

– По некоторым его переводам до сих пор ставятся спектакли, они имеют успех у публики, – грустно говорит Зинаида Ивановна, – вот только имя переводчика часто не попадает в афиши… Это обидно…

Наконец, Зинаида с маленьким сыном Андрейкой приехала в Кзыл-Орду. Поселились на съемной квар­тире, терпели нужду, лишения. Она устроилась учительницей в одну из школ, и ей удалось получить толь­ко семь часов в неделю, заработок ее равнялся тридцати рублям, он получал 80 рублей – они едва сво­дили концы с концами.

И опять помог случай, спутник бессребреников. В той школе пре­подавала русский язык и литера­туру Нина Ильинична – Зинаида Ивановна не может вспомнить ее фамилию, но молится за нее. Так вот, муж Нины Ильиничны работал в горисполкоме и помог с по­лучением квартиры.

В 1964 году была поставлена первая пьеса Хан Дина. Она назы­валась «Мачеха» и поднимала ост­рые нравственные проблемы. Фа­була пьесы такова: после смерти жены мужчина остается с двумя детишками на руках и женится вторично. Мачеха всю свою щед­рую душу вкладывает в воспита­ние ребят. Но отец оказался чело­веком слабохарактерным, запил, все больше отдалялся от семьи, часто куда-то надолго уезжал, и однажды, когда вернулся домой, то захотел забрать детей. А они твер­до сказали ему: «Мы от мамы ни­куда не уйдем!» Спектакль, по­ставленный по этой пьесе, имел большой успех.

Пять лет прожили они в Кзыл-Орде – до 1967 года, а потом по­требовался переезд в Алма-Ату. (Я употребляю те названия насе­ленных пунктов, которые они но­сили в то время.) Корейская газе­та и корейский театр были пере­дислоцированы в тогдашнюю сто­лицу республики. К тому времени в семье было уже двое детей – Андрей и Дмитрий.

И опять Хан Дин поехал один, а Зинаида Ивановна еще более полу­года оставалась в Кзыл-Орде, квар­тирные проблемы как будто пре­следовали семью. Опять пришлось драматургу, уже достаточно извест­ному, поселяться в чужом углу, ждать, когда же ему предоставят жилье взамен сданного в Кзыл-Орде. Но ожидание затянулось, пришлось семье покупать кварти­ру кооперативную. И наконец они переехали в нее – трехкомнатную, довольно просторную. Последнюю его квартиру…

В это время он работал уже за­ведующим литературной частью корейского театра. Много писал, но издавался мало. Единственная его книга на корейском языке вышла только в 1988 году в изда­тельстве «Жазушы». В эту книгу были включены пять пьес Хан Дина. Остальные остались «за бор­том» сборника.

– Семь пьес драматурга до сих пор не опубликованы в книгах. Некоторые из них печатались в га­зетах, некоторые остались в руко­писях, а одна была утеряна, – го­ворит Зинаида Ивановна. – Почти все они были поставлены на сце­не… Не поставлена пьеса «Ищи свой цветок»… В центре нее – исто­рия слепой женщины, которая за­нималась выращиванием цветов. Это трагическое, но жизнеутверждающее повествование… Он очень долго работал над этой пьесой.

Писатель как бы слился с при­думанным им миром. Он принял­ся за разведение цветов, даже из Москвы привозил кактусы, семе­на диковинных цветов. Балкон его дома превратился в благоухающую оранжерею. Но этого мало – Хан Дин засадил цветами и небольшой участок за домом, учился составлять икебану, погрузился в цвето­водческие журналы и книги… Но, к сожалению, пьеса эта никогда не была поставлена.

Хан Дин умер в 1993 году… За две недели до его смерти ему было присвоено звание заслуженного деятеля искусств Казахстана. А уже в следующем году его вдова принялась хлопотать об издании всех пьес драматурга, литератур­ного наследия замечательного пи­сателя. Она говорила, что ни од­ной строчки Хан Дина не издано на русском языке. Нельзя ли из­дать хотя бы небольшую книжку?

– Я принесла папку с произведе­ниями мужа, в которой помимо прочих была и пьеса «Взрыв», – гово­рит Зинаида Ивановна. – В свое вре­мя (1985 год) она была удостоена премии имени Беимбета Майлина. Редактором книги стала Людмила Алексеевна Коптева. Эта женщина оказалась и порядочной, и умной, и сердечной, и понимающей; она была у нас дома, даже ночевать остава­лась, смотрела рукописи Хан Дина, восхищалась его прозой.

Наконец, в издательстве «Жазушы» в 2000 году вышла книжка, в которую вошли четыре пьесы, рас­сказы Хан Дина. Но в ней не на­шлось места пьесе-лауреату. Зинаида Ивановна пыталась выяс­нить – почему такое произошло, но внятного ответа не получила и по сей день. Более того, рукопись пьесы «Взрыв» потеряна, и невоз­можно выяснить, где, на каком этапе – в издательстве ли, типографии ли… Все попытки Зинаиды Ветровой найти ее пока не приводят к результату. Но она надеется, что рукопись все-таки разыщется в театральном или каком ином ар­хиве… «Ведь корейский театр, до сих пор ставящий пьесы драматурга, даже не уведомляя меня об этом, где-то берет тексты этих пьес», – говорит она.

В судьбе творческого наследия писателя словно продолжилась его собственная нелегкая судьба. Нелегко и сегодня объяснить, почему на наших пространствах так трудно приходится людям творчес­ким, талантливым? Может быть, у них острее общественное зрение, им невозможно быть счастливыми, если рядом есть несправедливость, если кто-то в беде… Или, может быть, сами придумывая десятки судеб, они привыкают нести ответ­ственность и за судьбы реальные?.. Нельзя ответить на этот вопрос од­нозначно, возможно, художники, писатели, как увеличительные стекла, фокусируют на самих себя трагедии времени?.. Но почему только трагедии?..

– В 2001 году мне вручили гоно­рар за книгу, – продолжила Зинаи­да Ивановна, – 60 тысяч тенге. Для меня эта сумма была огромной, посудите сами, ведь моя пенсия тогда составляла около трех тысяч… А у сына моего ни квартиры, ни работы… Трудно говорить…

Хан Дин работал в театре до 1977 года. Потом его пригласили в Союз писателей Казахстана литератур­ным консультантом по корейской литературе. В этой должности он проработал до 1991 года. Потом его вдруг назначают главным ре­дактором газеты «Коре ильбо». Но перед этим ему пришлось стать членом КПСС. Сегодня это даже звучит диковато, но в Советском Союзе редактор любого издания не мог быть не коммунистом.

Зинаида Ивановна тоже в свое время прошла через эту процеду­ру, прежде чем получила назначе­ние директором школы. Было это еще в Барнауле. Причем сначала ее не приняли, узнав, что ее муж – кореец, отказавшийся вернуть­ся в КНДР.

–  Когда мы только пожени­лись, – вспоминает она, – Хан Дэ Ён предупредил меня, что ни­кому и никогда нельзя говорить, кто он такой, откуда; нельзя хоть кого посвящать в подробности нашей жизни… Он знал, что нам будет трудно… Когда меня спро­сили во время приема в партию: «Кто твой муж?», то я ответила: «А этого я вам не скажу». Теперь смешно звучит, но тогда нам было не до смеха.

В «Коре ильбо» ему пришлось в буквальном смысле слова дневать и ночевать. Работы было очень мно­го. Он едва находил время, чтобы забежать в больницу к заболевшей тогда жене. Он и сам к тому времени был серьезно болен и просил у ру­ководства, чтобы его освободили от этой изнуряющей газетной работы. «Иначе я умру!» – говорил он.

Прооперировали Хан Дина в Москве. После этого он прожил только пять месяцев…

Отношения с большинством пи­сателей складывались у Хан Дина прекрасно. Только книг с дарствен­ными надписями авторов у него собралась целая полка.

…Много в их жизни было доб­рого, радостного, по-настояще­му счастливого. Разве можно за­быть восьмидесятый год, гастро­ли театра в Москве? Гастрольные спектакли шли тогда на сцене легендарного Малого театра. Из них два были поставлены по пьесам Хан Дина – «Живой Будда» и «Приключения Зайца». И третья постановка – «Кобланды» Мухтара Ауэзова в переводе Хан Дина. Эти постановки имели по­трясающий успех, московская взыскательная публика по дос­тоинству оценила искусство ко­рейского театра из Алма-Аты. Пьесу Хан Дина «Приключения Зайца» было рекомендовано рас­пространять по всем театрам Советского Союза. Журнал «Театр» тогда очень высоко оценил пье­су «Живой Будда», отметив, что жестокие события десятого века, в котором развивается действие, легко экстраполируются на со­временность, что постановка и остра, и злободневна.

В 1986 году он был делегатом VIII съезда писателей СССР, вы­ступал с его трибуны. Говорил о том, что корейская советская литература на грани исчезновения, почти совсем не издаются книги на корейском языке. И его голос был услышан, книги стали печа­таться, даже поступило для этого специальное оборудование из Японии. Зинаида Ивановна рас­сказывает, что японское телеви­дение сняло фильм о драматурге.

А как все корейские литераторы радовались, когда в Москве, в изда­тельстве «Советский писатель», вышел сборник на русском языке – «Страницы лунного календаря». В нем были напечатаны рассказы Хан Дина, Анатолия Кима, Лаврентия Сона, Александра Кана, Ли Дина и других. Кстати, среди лите­ратурных сподвижников Хан Дина двое носят такой же псевдоним, как у него, – Хо Дин и Ли Дин.

Но, пожалуй, наивысшим счастьем для него был каждый выход книги на корейском язы­ке. «Он не уставал ездить по рай­онам Алма-Атинской области, – говорит Зинаида Ивановна, – вы­езжал в Кзыл-Орду, по крупицам собирал произведения талантли­вых корейских литераторов. При его содействии было издано пять или шесть таких книг… Он счи­тал это своей главнейшей задачей…»

Его ценили, уважали и как та­лантливого драматурга, и как мягкого, сердечного человека. Он умел быть настоящим, верным другом. И еще Хан Дин был боль­шим книгочеем, мимо хорошей книги пройти не мог. Литератур­ные интересы его были самые разносторонние – от философии Соловьева до беллетристики  Набокова. В те годы всеобщего запойного чтения он выписывал десятки журналов – «Новый мир», «Дружба народов», «Театр»… Очень любил корейские мелодии, часто слушал их магнитофонные записи. А ежегодно 15 августа со­бирались у него самые близкие друзья отметить дату освобожде­ния Кореи от японских захватчи­ков, тогда можно было услышать, и как поет сам Хан Дин, хотя го­лоса у него особого не было.

Я спросил Зинаиду Ивановну, не предпринимались ли попытки уве­ковечить имя писателя, не назва­ны ли его именем школа, улица, хотя бы переулочек?

– Нет, – коротко ответила она. И добавила: – К 80-летию театра встал вопрос о присвоении ему почетного имени. Но имя Хан Дина, столько сделавшего для этого театра, даже не вспоминалось. Есть такая плохая черта в людях – зависть…

И больше об этом мы не гово­рили.

По-прежнему идут переведен­ные им пьесы, но имени его на афише почему-то не ставят.

Впрочем, совсем недавно Зинаи­да Ивановна сообщила довольно приятную для нее новость: ей по­звонили из театра и попросили согласия возобновить одну из пьес Хан Дина. Она дала свое согла­сие… Кажется, это случилось впервые. Но она пока не торопится радоваться…

Каждую осень Зинаида Ива­новна сажает на могиле Хан Дина цветы: «Пусть они растут, цве­тут, он так их любил…»  И по вес­не тюльпаны, нарциссы тянутся к солнцу; яркие цвета, зелень как будто утешают грусть. Они слов­но говорят: все будет хорошо, все будет…

Я спросил у Зинаиды Иванов­ны: что обозначает псевдоним – Хан Дин? Она ответила:

– Хан – фамилия… А Дин мож­но перевести, как «свобода».

Человек, который однажды и навсегда выбрал свободу, творче­ство и любовь…

Источник: Журнал Простор

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »