Тимофей Хван. «ЧЕНЧУН». Мелодии давно забытых дней

Чен Чун

Ансамбль “Ченчун” в Москве

Тимофей Хван

Тимофей Хван

В середине 60 годов обрастающая жирком корейская диаспора в СССР вспомнила о своих культурных корнях и востребовала зрелищ. Великая русско-советская культура не могла полностью удовлетворить витиеватую натуру корейцев. Широкие напевы русской души радовали душу корейца, но изредка в его начиненной мелизмами натуре возникала тоска по руладам корейской пентатоники. Насмотревшись на стройные корабельные сосны в русской живописи, душа корейца рвалась обозреть согнутую в три погибели, из последних сил зацепившуюся за утес корейскую сосну.

К тому времени, многократно были пропеты народные песни, корейские танцы больше походили на хоровод девушек перед повторным замужеством. Традиционная корейская живопись обозревалась через редкие печатные издания.Изолированность обеих частей Кореи от Советского Союза, привела к тому, что практически единственной возможностью приобщиться к своей, родной культуре были корейские диссиденты. Их влияние на развитие культуры корейской диаспоры в те времена было велико.

Появляющиеся, как грибы после дождя, само – деятельные коллективы богатеющих корейских колхозов, таких как, имени Димитрова, “Политотдел”, “Полярная звезда”, “Правда”, имени Свердлова, испытывали жесточайший репертуарный голод. Такие же проблемы были и у профессиональных коллективов “Каягым” и “Ариран”. В этих условиях корейские диссиденты выглядели как десантники, спасающие корейскую диаспору от культурного застоя.

В области музыкального искусства большой вклад внёс Вон До Ик. Грамотный и фанатично преданный музыке человек. Очевидцы рассказывали, как он на чердаке колхозного клуба, где он временно проживал, с одержимостью обреченного, писал свою симфонию. Одновременно он работал музыкальным руководителем в колхозе имени Свердлова, больше известном среди корейцев как “Сиенго” (Синёндон).

Это был период острого соперничества между колхозами “Политотдел” и “Сиенго”. Эта соперничество носило всеобъемлющий характер и сыграло огромную роль в развитии обоих хозяйств.В те времена, колхозы обменивались концертами своих самодеятельных артистов. Руководимая Вон До Иком, самодеятельность неплохо противостояла политотдельской, руководимой в то время профессором Ташкентской консерватории, композитором Пак Ен Дином. В отличие от бокса, обмены “культурными” ударами не лишали сознания, а повышали сознательность людей. Десятки, а то и сотни колхозников, участвуя в самодеятельности, приобщались к творческому процессу, создавая благодатную среду на которой выросли многие звезды эстрады Советских корейцев. Позже, когда взошла звезда колхоза “Политотдел”, Вон До Ик переехал в “Политотдел” и некоторое время работал там музыкальным руководителем. Затем обучал девушек игре на каягыме в одноименном ансамбле. Многие из его воспитанниц до сих пор помнят его требовательное “си-и-дяк” или “три-сытыри”. Перу Вон До Ика принадлежат, кроме вышеуказанной симфонии, несколько корейских песен.

«Диссидентство» Вон До Ика, и таких же его друзей, не имело политический окраски, скорее всего, они были бытовыми диссидентами. Не было никакого смысла, менять одну политическую систему, на такую же. Лидером в этой среде, был Хо Ум-Бэ, – литературный псевдоним Хо Дин. Проживал в Москве. В Ташкент приезжал редко. Пользовался непререкаемым авторитетомсреди корейских невозвращенцев.

В области танцевального искусства блистала женщина удивительной красоты – Хван Ден Ок. Её хореографические композиции долгое время оставались в репертуарах “Каягыма”, “Арирана” и самодеятельных ансамблей, вызывая у зрителей неописуемый восторг. Её осанка сразу выдавала в ней профессиональную танцовщицу. С её появлением в среде советских корейцев, отношение к корейским танцам изменилось. Танцы стали разнообразнее. Бесконечная ходьба по сцене с веерами в руке сменилась более осмысленными движениями.К сожалению, её пребывание в СССР было недолгим. Не найдя, среди советских корейцев своего принца, она уехала. По слухам она вышла замуж за австрийца. С отъездом Хван Ден Ок танцевальная культура советских корейцев надолго лишилась возможности обновлять репертуар. Отдельные попытки местных хореографов восполнить этот пробел, кончались неудачей. Не было ощущения законченности танцевальных композиций, как у Хван Ден Ок. В лучшем случае, набор бессмысленных движений. Все это продолжалось до тех пор, пока в перестроечные времена к нам не “высадился” культурный десант из Северной Кореи в лице двух выдающихся хореографов Кореи Ким Хэ Чуна и Ким Ен Сона. Эти два молодых человека, без преувеличения, произвели революцию в танцевальной культуре советских корейцев. За короткое время пребывания в СССР, они сумели растормошить танцовщиц “Ченчуна” так, что во время их выступления на сцене дворца Дружбы народов, самый большой концертный зал Узбекистана, не раз взрывался бурными аплодисментами.

К сожалению, эта была лебединая песня “Ченчуна”. После этого выступления ансамбль больше не давал больших концертов и тихо исчез в тумане экономического хаоса, а в 1999 году «Ченчун» и вовсе прекратил свое существование.

…Свет мотоциклетной фары высветил на обочине фигуру человека, обреченно стоявшего у трехколесного мотороллера. Это был наиболее пустынный участок дороги, соединяющий колхоз «Политотдел» с колхозом имени Свердлова. Здесь движение транспорта было очень редким, особенно ночью. Местные жители называли его «Алексеевский поворот», по имени человека,погибшего на этом повороте. Когда мой видавший виды мотоцикл остановился около водителя мотороллера, чувство благодарности в его взгляде переливались через внутренние уголки глаз в виде прозрачной жидкости.

После короткого консилиума мы пришли к заключению, что причина неисправности – бобина – катушка зажигания. Он быстро достал тряпочку, смочил ее и приложил к бобине. Последовавшее за этим урчание мотороллера в очередной раз доказало преимущество коллективного разума. С чувством исполненного долга и с плохо скрываемым видом человека, довольного собой, я сел на свой мотоцикл и рванул вперед.

Не успел я обойти мотороллер, как сквозь рев моторов, раздался душераздирающий крик. Это мой новоявленный спутник ласково просил меня не покидать его. В силу своей природной мягкотелости я согласился, несмотря на то, что очень спешил.

Эта ночная встреча оказалась для нас обоих знаменательной. Позднее мы оба оказались причастны к судьбе ансамбля «Ченчун». И в какой-то период наша жизнь так или иначе была связана с этим ансамблем.

Моего ночного спутника звали Николай Васильевич Ким, в то время он работал в «Политотделе» директором стадиона, одновременно играл на скрипке в колхозной самодеятельности.

Очень коммуникабельный и легкий на подъём, благодаря своим качествам он стал очень близок к председателю колхоза «Политотдел» Хван Ман Гыму. Правда, жил Николай Васильевич в соседнем колхозе – имени Свердлова, откуда ездил на работу в «Политотдел». А я, наоборот, работал в колхозе им. Свердлова, а жил в «Политотделе».

Вскоре, он получил жильё в «Политотделе», и, имея несколько преувеличенные представления о моих душевных качествах (что значит оказать маленькую услугу), сделал всё возможное, чтобы я вернулся в свои родные пенаты.

Вернувшись в свой колхоз, я добросовестно, по крайней мере, мне так казалось, начал работать в доме культуры, одновременно подрабатывая в средней школе, где кроме уроков пения вел музыкальный кружок.

Вскоре, заболевшие самой модной болезнью того времени – «битломанией», ребята этого кружка вознамерились переплюнуть «битлов». Как оказалось, то же самое пытались сделать не только мы, но и ребята из колхозной самодеятельности. Естественно, мы чуточку не доплюнули.

Здраво рассудив, что для одного колхоза двух ансамблей, пытающихся переплюнуть «битлов», многовато, мы по предложению Евгения Тимофеевича Хвана (сына Хван Ман Гыма, тогда мы звали его просто – Женькой) решили объединиться. К тому времени у колхозных ребят появились кадровые проблемы. Иннокентий Хван ушел гитаристом в профессиональный ансамбль «Каягым», Ли Владимиру, скорее всего, музыка была противопоказана по творческим соображениям.

В отличие от многострадального полуострова – нашей исторической родины, – наше объединение прошло без излишней канители, а результатом стало то, что в душу наших соплеменников надолго поселилось слово «Ченчун». Мы были обречены на это название, потому что самому старшему из нас было 22 года, а младшему едва исполнилось 12 лет. А «Ченчун» в переводе с корейского означает «юность». Поэтому особых возражений не было, когда я предложил это название. Всем, в том числе и мне, казалось: пройдет год-два и никто не вспомнит об этом ансамбле. Но чтобы его участники выходили на пенсию по возрасту?! Боюсь, что сам Рей Бредбери даже после третьей бутылки, не додумался бы до такого.

Как бы то ни было, «Ченчун» начал своё долгое плавание в следующем составе: Герасим Кан – ученик 10- го класса (бас-гитара), Феликс Ким -тоже 10-классник (соло-гитара), Валерий Ким – 18 лет (ударник), Юрий Тё – ученик 6-го класса (клавишные), Евгений Хван – 22года (ритм-гитара).

В таком составе мы исполнили две песни на сцене политотдельского дворца культуры, выступая вместе с художественной самодеятельностью колхоза. К моему удивлению, зрители встретили нас очень неплохо. Это обстоятельство позволило нам получить доступ к инструментам и аппаратуре большого колхозного ансамбля, и проводить репетиции на сцене дворца. К тому же худсовет выделил нам ещё два дополнительных номера в концерте художественной самодеятельности колхоза.

Для юных ченчуновцев впереди замаячила реальная перспектива стать знаменитостью колхозного масштаба, это был неплохой стимул. А мне пришла в голову неожиданная идея написать песню, которая была бы только «Ченчуновской». Не скажу, что меня долго преследовали муки творчества. С помощью своей юношеской наивности (наглости) я просто перевел первую, пришедшую в голову мелодию на нотную бумагу. Затем долго уговаривал своего отца – Хван Чен Сона – написать текст к этой песне. Впоследствии эта песня действительно стала визитной карточкой «Ченчуна», пока этот ансамбль назывался вокально-инструментальным ансамблем или ВИА.

Со стороны может показаться, что становление «Ченчуна» было усеяно только розами. На самом деле это далеко не так. Сколько раз наш юношеский максимализм сталкивался с холодной расчетливостью бывшего разведчика – Николая Николаевича Дюгая, который в то время был директором колхозного дворца культуры.

О способностях этого человека ходили легенды. Хван Ман Гым говорил про него, что ему достаточно схватить кончик хвоста у мышки, чтобы у той была уже свернута шея. Все, с кем он общался в то время, считали, что он плохо слышит. Самое удивительное, что эта его особенность проявлялась избирательно. Когда к нему обращались с каким-нибудь предложением, он картинно, подставлял свою ладонь к уху, переспрашивал несколько раз, и если это предложение не совпадало с его желанием, он, не моргнув глазом, «соглашался» с тем, что на улице неплохая погода. Само предложение, как вы поняли, никакого отношения к атмосферным явлениям не имело.

Как-то мы обсуждали с Вон До Иком (музыкальным руководителем колхозной самодеятельности), какое заднее панно использовать на предстоящем концерте, как из кинобудки раздался зычный голос Николая Николаевича: “Никакого задника не будет». Те, кто бывал в этом зале, знают, что на таком расстоянии услышать чей-то разговор человеку с обычным слухом очень сложно.

Чутьё разведчика подсказывало ему, что в лице «Ченчуна» на музыкальные приоритеты его поколения надвигается угроза, и он всеми силами противился этому. Он был против увеличения количества концертных номеров для «Ченчуна», постоянно высказывал своё недовольство тем, что слишком много внимания правление колхоза уделяет этим юнцам. В его представлении певцы должны встать смирно, положить руки на уровне живота (не ниже), вложить одну ладонь в другую, и, закрыв глаза, самозабвенно петь о платонической любви. А тут юные сорванцы, прикрыв гитарами свои ещё неокрепшие мужские достоинства, шумно горланят на сцене.

Но жестокое время устанавливало свои законы. Более чем благосклонное отношение зрителей к ансамблю делали своё дело. Концерт за концертом «Ченчун» увеличивал свою квоту на выступлениях колхозной самодеятельности. А наши человеческие отношения с Николаем Николаевичем становились всё более напряжёнными.

Сейчас, спустя 30 лет, я могу с полной уверенностью сказать: не было бы Дюгая, не было бы «Ченчуна». Потому что его критическое отношение ко всему, что мы делали, заставляло нас к каждому своему выступлению относиться с максимальной отдачей. Мы не имели права на ошибку. Любая такая ошибка могла обернуться для нас большими неприятностями. Всё это привело к тому, что у нас выработалась привычка раз за разом, до умопомрачения репетировать концертные номера.

В то время петь под фонограмму считалось неприличным. А живое исполнение накладывало на исполнителей дополнительные трудности. Всегда существовала угроза срыва. А я знал, случись такое, Дюгай не упустит шанса воспользоваться этим.

Человек очень талантливый, Николай Николаевич (Дю Сон Хак) прекрасно, без суеты, организовывал все культурные мероприятия. При нем художественная самодеятельность колхоза получила наибольшее развитие. Прекрасно рисовал. Знал несколько языков. Иметь такого единомышленника было бы верхом мечтаний. К сожалению, мы оказались по разные стороны баррикады под названием «время». Мне порой становится стыдно за свою былую несдержанность по отношению к нему, к сожалению, исправить это уже невозможно. Он ушёл из жизни где-то в начале 90 годов.

Вскоре ушедшего в армию бас-гитариста Герасима Кана заменил демобилизованный оттуда же однофамилец по имени Владимир. С его приходом вокальные возможности ансамбля существенно повысились. Два первоклассных вокалиста – Евгений Хван и Владимир Кан – могли стать той силой, которая помогла бы поднять ансамбль на новый уровень. Но для этого, нам как воздух, нужна была усилительная аппаратура. С этой целью мы обшарили все склады Министерства культуры. Постоянно интересовались у приезжих ВИА, не продаст ли кто нам свою аппаратуру или инструменты.

Из-за повального увлечения молодёжи вокально-инструментальными ансамблями, дефицит на аппаратуру был острейший. Поэтому наши попытки найти что-либо оканчивались неудачей. Только популярный в то время ансамбль «Весёлые ребята» предложил нам свой усилитель для озвучивания голосов. Но эти весёлые ребята назвали такую веселую цену, от которой хотелось плакать.

Мы были в отчаянии. Даже когда узнали, что на базу Минкультуры поступило несколько комплектов венгерской аппаратуры «Beag», шансов получить их практически не было. Тем более что они еще до поступления на склад уже были распределены. Желание получить эту аппаратуру у нас было так велико, что мы решились обратиться за помощью к Хван Ман Гыму.

Эту миссию мы возложили на Женю Хвана, который был не только солистом «Ченчуна», но и третьим сыном нашего выдающегося соплеменника.

К счастью, на этот раз Хван Ман Гым, который не делал для своих детей никаких поблажек,

Сын с отцом сделали невозможное… Вскоре, мы с большим удовольствием вдыхали особый аромат красок этих усилителей и звуковых колонок. Нам он тогда казался, намного, приятней аромата французских духов.

С приобретением этой аппаратуры я понимал, что от нас будут ждать большей отдачи. Наши злопыхатели уже усердно тренировали мышцы своего лица, для придания ему свирепого выражения: вот, мол, пацанам купили такую дорогую аппаратуру, а толку – никакого. К тому же надо было думать и о расширении географии наших выступлений. Поэтому мы дали согласие на участие в Ташкентском областном конкурсе советской патриотической песни, который планировался в городе Янгиюль.

Это было первое конкурсное испытание «Ченчуна». На нашу беду, мы приехали в г. Янгиюль первыми и пришлось выступать первыми. В любом другом деле быть первыми почетно, но только не на конкурсе. Мы это ощутили в полной мере. До позднего вечера после нас ансамбли из Ангрена, Алмалыка, Ташкента, Чирчика и других городов области, оспаривали право стать лучшими музыкальными патриотами. Наши «патриотические» надежды в тот день то взлетали, то падали, изрядно потрепав нам нервы. В итоге мы оказались вторыми. Объективно это был успех, но настроение у нас было подавленное. Причина была не в том, что мы рассчитывали на большее. А в том, что занявший первое место ансамбль Ташкентского сельхозинститута «Гульдаста»,используя возможности высшего учебного заведения, сумел собрать неплохой коллектив. Их выступление было ярким, запоминающимся, победа была безоговорочной. Нам надо было ещё много работать, чтобы приблизиться к их уровню. Конечно, мы знали, что они только числятся студентами или лаборантами, а их основным занятием была музыка. Но это было слабым утешением длянас.

Мне тоже хотелось, чтобы мои ребята имели такую же возможность. Каждый раз мне приходилось уговаривать руководителей соответствующих служб и подразделений колхоза отпустить их на выступления. А выступлений становилось всё больше и больше. Не было ни одного собрания или праздника областного и республиканского масштаба, где мы не выступали.

Естественно, это не могло нравиться руководителям хозяйственных служб колхоза. Они всячески старались избавиться от нас. А терять работу никому не хотелось. В таких условиях мне приходилось выслушивать много разных нареканий. То сантехник Владимир Кан не залатал где-то трубу, а маляр Валерий Ким не вышел на работу. То школа по каким-то причинам не освобождала от занятий Юрия Тё. Единственным руководителем, который без всяких слов отпускал нашего солиста, работавшего монтером, был начальник АТС колхоза Владимир Ким, и то потому, что терпеть не мог пустые разговоры.

Но, несмотря ни на что, наши репетиции шли почти каждый вечер. Для чего это делалось, мы сами тогда не знали. Было просто ощущение, что всё это скоро понадобится. К тому же в армию уходил Феликс Ким, а нового гитариста – Валерия Кима – надо было еще «натаскивать».

Для удобства, нового Валерия мы переименовали в «Кудряша», поскольку один Валерий у нас уже был, а кудрявые волосы нового Валерия не оставили нам другого выбора.

Шёл 1972 год, когда «Ченчун» принял участие ещё в одном конкурсе. Название конкурса «Молодые голоса» нам ни о чём говорило. Мы думали, что это очередное штатное мероприятие обкома комсомола. Единственное, что отличало этот конкурс от других подобных, он был телевизионным. Каково же было наше удивление, когда мы узнали что этот конкурс – аналог популярнейшего тогда, конкурса «Алло, мы ищем таланты!». Наверное, организаторам надоело это телефонно-высокопарное название, и они решили изменить его. Об этом мы узнали уже после того, как «Ченчун» без особых проблем прошёл в следующий тур.

Позднее я понял, что судьба сжалилась надо мной, избавив меня от лишних переживаний на первом, областном туре конкурса. Потому что дальнейшие события, связанные с «Ченчуном», в моей жизни ассоциируются с колоссальными тратами нервной энергии. Для моей нервной системы такая нагрузка привела к тому, что надолго после этого музыка стала для меня злой мачехой.

Уже первый республиканский тур стал источником переживаний. Когда составлялась программа выступлений, музыкальный редактор предупредил меня, что первый тур вы сможете пройти, исполнив корейскую песню, но, если хотите пойти дальше, нужно обязательно исполнить, или русскую или узбекскую песню. Помню, услышав этот диалог, парнишка, по виду узбек, который стоял рядом, разразился тирадой о вопиющей несправедливости по отношению к корейцам, и начал стыдить редактора.

Честно говоря, я был готов к такому повороту событий. Потому что трудно было представить, как узкоглазые корейцы будут представлять Узбекистан на всесоюзном конкурсе, да ещё с песней на непонятном, басурманском языке. Я безропотно согласился, хотя душа моя кипела от возмущения.

…Выбор пал на узбекскую песню. Она принадлежала перу замечательного узбекского композитора И. Акбарова и называлась «Кайдасан». Эта песня была в то время довольно популярной в Узбекистане и исполнялась народным артистом Узбекистана Батыром Закировым. После недолгих раздумий, я решил переложить её для ансамбля, слегка изменив гармонический рисунок песни.

Как и предполагалось, первый тур республиканского конкурса мы прошли, исполнив песню «Ченчун». После выступления ко мне подошёл звукорежиссер телевидения и сделал комплимент, что наше «живое» исполнение по качеству не хуже студийной фонограммы. Жюри конкурса во главе с известным композитором Э.Салиховым сочло возможным пропустить нас дальше.

На втором туре, который проходил в концертном зале «Бахор», перед началом, как и полагается, объявили состав жюри, и председателем этого жюри был И. Акбаров. У меня всё похолодело внутри. Ни один уважающий себя композитор не любит, когда в его произведение вносят какие-то изменения. Даже если не было бы этого, выказав свою симпатию, он рисковал быть обвиненным, в предвзятом отношении. Какие мысли в тот вечер терзали душу бедного Икрам-ака, одному богу известно. Был только один судья, который мог перечеркнуть все последствия негативных обстоятельств – это зрители. Я помню, как просил судьбу ( в бога я не верю) чтобы она была благосклонна к нам. Тогда в таком варианте песня «Кайдасан» исполнялась впервые, и прогнозировать возможную реакцию зала было невозможно. Ко всему прочему мы шли под тринадцатым номером. И как бы в насмешку, ведущий объявил, что у нас в колхозе проживают тринадцать тысяч человек, тринадцать национальностей и площадь составляет тринадцать тысяч гектаров. Было, отчего впасть в уныние.

К счастью, зал принял нас бурными овациями, я поднял руку в сторону И. Акбарова, как бы приглашая его, как автора, разделить с нами этот успех. У меня отлегло от сердца, на нашей стороне уже зрители и сам И.Акбаров (какому композитору не понравится успех его творения?). Но ещё целый час, пока не выступили оставшиеся участники и совещались члены жюри, моя душа занималась самоедством, поглощая в огромном количестве свою собственную нервную, энергию.

И когда этой энергии осталось только на то, чтобы от души выругаться на неофициальном русском языке, на сцену вышёл И. Акбаров. Он медленно стал перечислять тех, кто прошел на всесоюзный конкурс. Уже были названы три ансамбля из четырёх имеющих право участия на этом конкурсе, потом он неожиданно начал перечислять солистов прошедших в следующий тур. Такие перескакивания с одной номинации на другую могли означать только одно: жюри сочло необходимым отправить защищать музыкальную честь республики только трем ансамблям.

Но я, к счастью, ошибся. И. Акбаров просто напоследок заготовил нам несколько тёплых слов в наш адрес. В начале я подумал, что он извиняется перед нами за то, что жюри не по своей воле, «зарезало» нас, но потом торжественно, насколько ему позволяла его безмерная застенчивость, объявил, что «Ченчун» по праву получил путёвку на следующий тур.

Наши ярко-голубые пиджаки вместе с их содержимым (с нами) подпрыгнули вверх, зал усердно массировал ладони. Мы были на седьмом небе от счастья. Позже, Икрам Акбарович подошёл ко мне, пожал крепко руку и сказал, что ему очень понравилось наше исполнение, но в одном месте… я, сразу прервал его и сказал, что знаю про это и что очень извиняюсь за свою наглость. На что он уже виновато произнес: «Ну что вы, так даже лучше».

Выход на всесоюзный, зональный конкурс по тем временам, несомненно, был большим успехом. С этого момента, руководство колхоза сильно заинтересовалось нашим дальнейшим продвижением в рамках конкурса. Шутка ли, самый главный телеканал Советского Союза будет показывать наши загорелые лица и прищуренные глаза на всю огромную страну. Нас спешно освободили от основной работы. Поселили в доме футболистов и велели день и ночь готовиться к выступлениям на конкурсе. С этого момента до окончания конкурса мы работали, с утра и до позднего вечера. К тому же в состав ансамбля влились Авель Ким (труба) и Иннокентий Хван (саксофон).

Примерно через месяц приехала телевизионная бригада с центрального телевидения, ответственная за проведение зонального конкурса. Должны были начаться предварительные прослушивания. Нам предписано было подготовить пять песен, из которых музыкальная редакция выберет одну. Предстояло найти ещё три песни, помимо «Кайдасан» и «Ченчун». После мучительных поисков мы остановили свой выбор на песне И. Акбарова «Газли» и ещё на двух советских песнях, названия которых я не помню.

Наученный горьким опытом, я не стал искушать судьбу и счёл за благо обратиться к нему самому. Он откликнулся на нашу просьбу и приехал вместе со своей супругой, – бывшей актрисой театра Советской Армии. Мы показали свой вариант аранжировки и исполнения. Ему понравилось. Но были замечания со стороны его супруги. Постепенно, замечания супруги стали превращаться врежиссерскую работу. Терпеливый и застенчивый Икрам-ака не выдержал и, обратившись к ней с мягкой улыбкой, произнес: «Можно подумать, что ты написала эту песню, а не я. Мне нравится. И всё». На что она с кокетливой улыбкой ответила: « А я что, сказала, не нравится? Я просто хочу, чтобы было ещё лучше». В их отношениях чувствовалась какая-то необъяснимая теплота. Этот диалог уже немолодых людей тронул меня до глубины души. Моё знакомство с Акбаровым убедило меня в мысли, что его музыка – это отображение его огромной души и доброты. Я благодаренсудьбе за то, что она свела меня с этим замечательным композитором и человеком. Своё уважение к нему и к его творчеству я сохраню до конца своей жизни.

Музыкальная редакция остановила свой выбор на «Кайдасане». Зональный конкурс проводился в Ташкенте. Это немножко меня огорчило. Я не был уверен, что мы сможем пройти в финал, а видеть в зале огорчённые лица своих соплеменников, мне не хотелось. Единственное, что меня обнадёживало, это то, что выбрана песня «Кайдасан». Возможная реакция зала на неё была уже прогнозируемой. Нам объявили, что конкурс пройдет в спортивном зале «Юбилейный». В то время это был самый большой зал республики. Это обстоятельство меня тоже насторожило. Мощностей обычных концертных усилителей для такого зала явно было недостаточно. А усилители, которые стоят в обычных залах, хоть и обладали достаточными мощностями, но никуда не годились по своим частотным характеристикам. Они предназначались только для речевого оповещения. К тому же мы не могли регулировать чувствительности наших микрофонов. Микшерные пульты находились в радиорубке, высоко под сводами этого огромного сооружения. А мы привыкли перед каждым выступлением тщательно настраивать свои микрофоны. Пришлось во время прогонных репетиций бегать в радиорубку и просить операторов сделать то, сделать это. Хорошо, что в то время водка была недорогая.

И вот тревожный гул переполненного, огромного зала. Волнение, которое охватило нас, едва ли было меньше волнения молодой девушки перед первой брачной ночью. Наши лица выражали запредельный испуг. Вспотевшие вдруг руки машинально тянулись к носовым платкам. Не хватало воздуха. Казалось, ещё немного, и нас вынесут вперед ногами, совсем в другую от сцены сторону.

Наконец объявили наш выход. Теперь настала очередь проявить себя нашей, доведенной до автоматизма, выучке. Долгие, изнурительные репетиции сделали своё дело. По внешнему виду никто не догадался бы, что ребята вот-вот готовы вспомнить своё мокрое, пеленочное детство.

Но всё прошло хорошо. Как я и ожидал, зал очень тепло встретил нас. Закончились выступления. Теперь оставалось ждать, сумеет ли жюри, вопреки желаниям зрителей, «зарезать» нас или?.. Скорее всего, жюри не посмеет на глазах у миллионов телезрителей принять какое-то конъюнктурное решение. Так я рассуждал, когда зачитывался список финалистов, и не ошибся. «Ченчун»завоевал право поездки в Москву на финал конкурса «Молодые голоса». Сильнейшее нервное напряжение, которое сопровождало меня в те дни, сменилось легкой грустью и ощущением пустоты. Впереди была Москва. Там уже перед нами стояла другая задача. Не опозорится, выступить достойно.

На следующий день Хван Ман Гым, который тоже немало пережил, болея за нас, решил на радостях пригласить композиторов М. Таривердиева и Л. Афанасьева – членов жюри конкурса – в наш колхоз. После традиционного обеда разомлевшие гости пришли осматривать дворец культуры. В то время это был третий по величине киноконцертный зал республики. Удивленные, они долго ходили по сцене, хлопали в ладони, проверяя акустику зала, при этом, не переставая восхищаться личностью нашего председателя колхоза. Слово «колхоз» в представлении горожан всегда ассоциировалось с бескультурьем и прочими малоприятными вещами. Но то, что они увидели в «Политотделе», полностью переворачивало их привычное мировоззрение. К тому же Хван Ман Гым был из тех людей, которые буквально завораживают своих собеседников бесконечным обаянием и житейской мудростью.

Спустя три дня после описанных событий меня вызвали в ЦК комсомола и объявили, что ансамбль награждается золотой медалью фестиваля советской молодёжи и представлен к премии комсомола Узбекистана.

Через месяц, уже в новеньких, финских костюмах горчичного цвета, в галстуках, мы сидели в салоне самолёта, готовые к полёту. Для полноты картины нам не хватало только кубинских сигар во рту. Вся экипировка была сделана по инициативе Хван Ман Гыма. Он заставил директора универмага В. Малиновского обшарить склады облпотребсоюза и найти лучшие костюмы.

Импозантный вид наших ребят породил слухи среди ташкентских музыкантов, что Хван Ман Гым за выход в финал, подарил нам по автомобилю. Может быть, у него и было такое желание, но тогда это было невозможно. Нам пришлось довольствоваться только костюмами и думать о том, как Москва встретит наши задубевшие на солнце корейские лица.

Поселили нас в гостинице «Юность». Судя по названию, эта была наша гостиница. Ведь «Ченчун» переводится с корейского языка как юность. Принадлежала она ЦК ВЛКСМ. Как только я зашёл в свой номер, зазвонил телефон. Это Хван Ман Гым со своего политотдельского кабинета интересовался, как мы долетели, нормальная ли гостиница. Если неважная, то он советовал перейти в гостиницу «Минск» где для нас уже забронированы места, но я ответил что гостиница приличная, и необходимости в переезде нет.

До московских «каникул», – для нас они действительно были каникулами, – большинство своих ребят я знал только как музыкантов. Здесь я стал открывать в них другие человеческие качества. Скажем, «Кудряш» до безумия обожал мороженое. И мой запрет на потребление мороженого, (в целях сохранения горла от простуды) сделал его почти несчастным. Можете себе представить, при таком разнообразии этих лакомств в Москве, и не иметь даже возможности хотя бы, языком облизнуть и ощутить во рту прохладную, растворенную слюною, сладость… Он был мужественным человеком. Но, несмотря на всё своё девятнадцатилетнее мужество, на второй день пребывания в столице подошел ко мне и, покрыв все лицо морщинами, – с их помощью он обычно изображал улыбку, – жалобно просил снять с него эти бесчеловечные, с его точки зрения, ограничения. Доводы, что он не вокалист, ему казались, очень убедительными. На что мне пришлось ответить: «Пока ты будешь лизать своё мороженое, другие ребята слюной захлебнутся». Представив себе на секунду такую ужасную ситуацию, «Кудряш» понял, что не только он один любитель мороженого. С этого момента он старался вместе с другим не поющим, Валерой-барабанщиком, держаться в стороне от ребят. Особенно, если поблизости находился киоск с мороженым. Когда мы строем шли осматривать достопримечательности Москвы он шёл последним, держа за спиной мороженое и украдкой ел её. Иногда он просыпался раньше других, воровато оглядываясь по сторонам, быстрым шагом семенил к киоску с мороженым. Несмотря на утреннюю прохладу, на большой скорости заглатывал их, обтирая рукавом свой рот. Вытащить платок не было времени, могли застукать.

Однажды вечером у меня зазвонил телефон. В трубке более чем ласковый женский голос стал делать комплименты в адрес моей внешности. Помня, о том, как соседский бульдог при виде меня гордо поднимал свою голову, осознавая своё внешнее превосходство, я насторожился. Голос был мне незнаком, но интонация не оставляла никаких сомнений, – это был Владимир Кан. Немного подыграв ему, я остановил его и сказал что гомосексуалистских наклонностей у меня нет, тем более к такому уроду, как Владимир Кан. Ответом был неудержимый хохот. Через минуту, он зашелко мне в номер и подозвал меня к окну. Там внизу, принарядившись, вышагивал один из наших ребят в ожидании девушки, назначившей ему свидание голосом Владимира Кана. Через полчаса, возмущенный поступком незнакомой москвички, он зашел к нам и разразился бранью. Но, увидев наши хитрые физиономии, которые едва сдерживали смех, понял, что стал жертвой розыгрыша.

Большинство ребят впервые оказались в Москве, и мы постарались выкроить время для посещения достопримечательностей столицы. Мы с огромным удовольствием осмотрели Третьяковку, пообедали в ресторане «Седьмое небо», познакомились с обитателями зоопарка. Но больше всего нам нравились аттракционы парка им. Горького. Но знаменитые московские очереди портили нам жизнь. Выстоять эти очереди было очень сложно. Поэтому мы решили на время забыть русский язык и превратиться в японскую делегацию, представившись работниками японских парков, которые приехали в СССР с целью перенять их бесценный опыт. Роль переводчика была доверена Иннокентию Хвану. Таким образом, нам удалось опробовать, как сейчас говорят на халяву, все интересные аттракционы парка вне очереди, кроме плавучего ресторана, где поднаторевшие в таких делах швейцары, не очень поверили в японскую родословную ребят и попросили их своими телами удлинить и без того длинную очередь. Но это обстоятельство уже не огорчило ребят. Всё самое интересное они уже посмотрели и поэтому в самом веселом расположении духа вернулись в гостиницу.

Между тем в телетеатре, где должен был пройти финальный концерт, продолжались репетиции. Предстояли два выступления по первому каналу центрального телевидения. После всех просмотров, нам предложили, в первый день выступить с песней «Ченчун» и на второй день «Кайдасан», что, в общем, нас устраивало. Выступления прошли прекрасно. Москвичи приняли нас хорошо. По странному стечению обстоятельств мы были единственными представителями монголоидной расы на этом конкурсе. Поэтому многие нас принимали за китайцев. В те годы, москвичи не были избалованы салатами из моркови, и поэтому отличить китайца от корейца не могли. Помню, во время репетиции ко мне подсел один грузин и начал рассуждать о том, что идеологические установки у Мао Цзедуна и И. В. Сталина близки, и они вроде бы как братья. А наша задача продолжить их дружбу. А чтобы всё это не выглядело голословным, предложил намотдать им гитару для совместного пользования.Такое грандиозное, идеологическое оформление маленькой просьбы, тронуло меня до глубины души, и я отказал ему.

Настал предпоследний день пребывания в Москве, когда Авель Ким решил купить себе новую трубу. Естественно, денег ни у кого уже не было. И он дал телеграмму домой с требованием выслать срочно деньги. Но пока телеграмма шла в Ташкент, и пока деньги шли обратно в Москву, Авель ждал на почте, мы сидели уже в самолёте и через иллюминаторы вглядывались в просторы лётного поля, не покажется ли где Авель. И он показался. С возгласами, которыми обычно привлекают внимание водителей отъезжающих рейсовых автобусов, он на всех парах мчался к самолёту. Пилот самолёта, наверное, тоже когда-то работал водителем автобуса, по привычке притормозил отход трапа. Авель, к радости всех пассажиров самолёта, влетел в салон. Естественно, слово «козёл» в моём исполнении было не самое плохое, что услышал он от меня в тот день.

И вот под аккомпанемент этого приключения наш самолёт взлетел и через 4 часа приземлился в Ташкентском аэропорту. На лётном поле нас ждали с цветами наши земляки и поклонники. Всё это, вместе с ярким июньским солнцем, осталось в нашей душе, как самый запоминающийся эпизод нашей юности, нашего «Ченчуна», замечательного детища незабвенного Хван Ман Гыма.

 Источник: Литературно-художественный альманах Ариран-1937

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »