Цикл «Пять друзей» Юн Сондо (1567-1671)

Ковальчук А.Б. Цикл «Пять друзей» Юн Сондо (1567-1671) // Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего Востока. Тезисы XII научной конференции (Москва, 1986). Ч. I. — М.: «Наука» ГРВЛ, 1986. С. 204-210. Из библиотеки Л.Р. Концевича.

pyat-druzej-yun-sando-kollazh

А.Б. Ковальчук

Традиция создания стихотворных циклов в корейской поэзии на родном языке имеет глубокие корни. Известны циклы хянга VIII и X веков; первый цикл сидао из четырех стихотворений, посвященный временам года, был создан в период становления жанра в ХV в. поэтом Мэн Сасоном. Однако в последующие столетия обращение к циклической форме сиджо встречается сравнительно редко и, в основном, в творчестве крупных авторов, таких как Ли И (1536-1584), Чон Чхоль (1537-1594), Пак Инно (I56I-I642). Единственный из авторов сиджо, в творчестве которого отдельные стихотворения являются исключением, а цикл – нормой, это – Юн Сондо. Его сиджо, по общему признанию, – вершина развития жанра. К сожалению, наследие этого выдающегося поэта до сих пор не было предметом специального изучения в отечественном корееведении. Нет пока и печатных работ, в которых бы анализировались особенности поэтических циклов сиджо вообще и Юн Сондо в частности.

Цикл “Пять друзей” входит составной частью наряду с другими малыми циклами и отдельными стихотворениями в большой цикл из восемнадцати стихотворений, носящий название “Новые напевы в горах”. Он создан поэтом в 1642 г. “Пять друзей” известны по переводам А.А. Ахматовой и А.Л. Жовтиса (что избавляет нас от необходимости полного цитирования). Оставляя на будущее рассмотрение связей этого малого цикла с контекстом большого цикла, в который он включен, его места в творчестве поэта, его звуковой организации и т.д., мы в данном сообщении затронем лишь некоторые аспекты его содержания.

Цикл “Пять друзей” состоит из шести стихотворений. Первое – вступительное. В нем названы пять элементов мира, отобранных поэтической традицией для образной передачи идеи вечного, неизменного. Поэт именует их своими “друзьями”:

У меня друзей – несколько.
Вода и скала, сосна и бамбук.

Над Восточной горой луна поднялась.
Она мне милее всего!

Туора! Кроме этих пяти –
Разве что-то нужно еще?

/6, 148/

Каждое последующее стихотворение посвящено одному из упомянутых “друзей” поэта. Во втором сиджо поэт воспевает “воду”, противопоставляя ее «облаку», меняющему свой цвет (“бывает, и оно темнеет”), и “ветру”, звук которого непостоянен (“бывает, и он кончается”). Их поведение определяется ситуацией, поэтому, несмотря на прекрасные цвет и звук, которые поэт ценит сами по себе, в друзья они не годятся. Они не сохраняют свои достоинства (цвет) или вообще их теряют (звук). Им чуждо постоянство. Зато этим качеством наделена “вода”:

И хороша, и никогда не кончается…

/6, 149/

В третьем стихотворении, посвященном “скале”, “скала” противопоставляется “цветам” и “траве”. Первые легко опадают, вторая – не успеешь оглянуться, уже пожелтела:

Цветы отчего,
Расцветя, легко опадают?

Трава почему
Зеленеет, вроде бы, да тут же и – желта?

/6, 150/

Быстрота и легкость, с которыми “цветы” и “трава” меняют свой облик, не по душе поэту. И он славитт “скалу” за то, что она – единственное неизменное на фоне их легких и скорых метаморфоз.

Мы видим, как развивается тема “изменчивости, непостоянства”. В этом стихотворении акцентируется уже не сам факт изменчивости, как было в предыдущем, а – легкость и стремительность, с которыми растения умудряются менять свой облик. Эти перемены происходят в пределах весны – осени. Они, таким образом, обязаны ходу времени в рамках определенных сезонов года.

Развивается и тема “неизменности”. “Скала”, в отличие от “воды”, представляющей бесконечное движение и непрерывный звук, воплощает в себе вечную статику и полное отсутствие звука. Последнее качество “скалы” в данном сиджо не раскрывается, но первое (благодаря противопоставлению “цветам”, за счет утраты лепестков легко меняющим форму, и “траве”, быстро меняющей цвет) предстает как верность своей форме и своему цвету, проявленная на фоне весенне-осенних метаморфоз растений, т.е. – в пределах весны – осени.

В четвертом стихотворении, обращенном к “сосне”, уточняются

связи изменчивости растений с ходом времени в пределах весны – осени. Ход времени проявляется в температурных колебаниях: тепло сменяется холодом. Именно эта смена влечет за собой изменение цвета и формы цветов и лиственных растений:

Если тепло, цветут цветы.
Если холодно, облетают листья.

/6, 150/

Казалось бы, растения, в принципе, если не оправдываются поэтом, то, по крайней мере, заслуживают снисхождения, поскольку все растущее прямо зависит от тепла. Сравнение растений с камнем является как бы не вполне корректным по отношению к первым, и поэт переходит полностью в “растительные координаты”. Однако среди растений обнаруживаются такие, которым нипочем “снег и иней”, как например, “сосна”. И тот факт окончательно убеждает поэта в непростительности образа действий цветов и лиственных растений.

“Сосна” с наступлением холодов не меняет ни цвета (она так же зелена, как и в теплое время), ни формы (она не сбрасывает листву, когда выпадает иней и снег). “Сосна не реагирует не только на осенние холода (когда облетают листья), но и на зимние (когда иней и снег – обычное явление). То есть введение этого образа в стихотворение переводит проблему “изменчивости – неизменности” в пределах весны – осени в проблему “неизменности” в пределах целого года.

Тема “изменчивости”, уточняясь и развиваясь, все теснее соприкасается с темой “неизменности”. Сопоставимые элементы мира уже не так далеки друг от друга, как “облако” и “вода” и не так наглядно несходны, как “цветы” и “скала”. В четвертом стихотворении они равно принадлежат к растительному миру. Растение же с его зависимостью от тепла – холода больше всего напоминает человека. Различная выживаемость растений, способность некоторых из них сохранять себя, преодолевая те невзгоды, которые лишают цвета большинство растений и меняют их форму, напоминает ситуации в человеческом обществе: не поступаются своими принципами в трудное время немногие, и они составляют духовную и нравственную его элиту. Отсюда – понять причины стойкости растения означает приблизиться к ответу на вопрос, в чем причина нравственной стойкости человека.

Поэт находит причину стойкости “сосны”:
На большой глубине корни прямы твои,
В этом все дело – так я понимаю!

/6, 150/

Соотнесенность с “прямизной” (“кодын-джуль”) – вот главное в характеристике “сосны”. Это – свойство ее корней, ее скрытое достоинство, о котором догадывается поэт. Именно обладание этим свойством позволяет “сосне”, вытерпев осенние и зимние холода, преодолеть барьеры между временами года и стать, таким образом, неподвластной ходу времени в пределах года.

В пятом стихотворении воспевается растение, “прямизна” которого не является скрытым качеством, она – очевидна всем. Это – “бамбук”:

А твоя прямизна – кто ее стимулирует?
И нутро твое – почему пусто?

Таков ты, и зеленеешь все четыре времени года.
Вот что мне нравится!

/6. 151/

Уяснив причину, благодаря которой растение принадлежит к избранным, неподвластным ходу времени, и выбрав “бамбук” как растение особенное, воплощающее в себе “прямизну” и сопутствующую ей пустотность, поэт отмечает, что именно благодаря этим качествам он “зеленеет все четыре времени года”. Тема “изменчивости” почти полностью приглушена. О ней напоминают первые два полустишия, в которых говорится об особенности “бамбука”, невозможности точной классификации применительно к нему: он “и не трава, и не дерево”. В стихотворении торжествует “неизменное”. Его воплощает “бамбук” – растение, применительно к которому (в отличие от сосны) вопрос о преодолении сезонных барьеров даже не ставится: он зелен весь год, и таков – благодаря “прямизне” и пустотности.

Заключительное стихотворение цикла посвящено “луне”:

Такая малость (букв.: маленькая вещь) высоко взойдя,
Десять тысяч вещей – все освещает.

Средь ночи сияние
Только у тебя. Разве есть у кого-то еще?

Смотришь, но слов не произносишь.
Ты – мой друг!

/6, 151/

“Луна” занимает совершенно особое место в традиционной корейской поэзии. Она – уникальный элемент мироздания. Источник света в ночи, с высоты освещающая все и вся, “луна” в полнолуние понимается как представитель вечности и проводник в вечность. Причастность к ней (ее созерцание, освещенность ее светом и т.д.) обеспечивают человеку выход в вечность, помогают перешагнуть границу того временного круга, который очерчен “солнцем”. (О связи “луны” с вечностью в сиджо см. /3, 218-261; I, 16-17/, о корнях этих представлений и о связи “луны” с вечностью в хянга см. /4, 15-51 и др./). В стихотворении она – молчаливый “друг” поэта, т.е. у поэта с ней налажен самый тесный контакт. Сравним отношение поэта к “сосне” и “бамбуку”: в первом случае поэт “понимает” причину независимости “сосны” от хода времени в рамках рубежных для других растений сезонов – весны и осени, во втором – ему “нравится” постоянное и наглядное проявление качеств “бамбука”, которые делают его неподвластным течению времени в пределах года. “Другом” же поэт называет “луну”, близкий контакт с которой приобщит его к вечности. Шестое, заключительное стихотворение цикла – апофеоз “неизменного”, который подготовлялся постепенно, по ходу всего цикла, и приобщение к нему поэта.

Проблема “неизменности” решается в цикле в двух планах: в общем – в плане природных и общечеловеческих ценностей и в личном – в плане утверждения поэтом своих жизненных принципов. Видимо, общечеловеческим является критерий: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто – ты. Выбирая в “друзья” последовательно “воду”, “скалу”, “сосну”, “бамбук” и “луну” и давая характеристику каждому из них, поэт выстраивает шкалу своих внутренних ценностей. (Мы не касаемся здесь вопроса о том, насколько она соответствует традиционному для культуры представлению об элитарной личности).

Вопрос о нравственной ценности личности в цикле связан самым тесным образом не только со временем, но и с пространством. Так, первой среди “друзей” поэта является “вода”. Между тем, “вода” в древней и средневековой корейской поэзии на родном языке – единственный элемент мира, моделирующий горизонталь – низ. Последний среди “друзей” названа “луна”, “взошедшая над Восточной горой”. “Луна” же представляет в корейской поэтической традиции “абсолютный верх”. “Луна” – высшая мыслимая точка пространства. Ее движение вверх в полнолуние (в цикле она “восходит над Восточной горой”, “высоко взойдя, светит”) прочерчивает вертикаль. Таким образом эти два элемента задают пространственные координаты цикла. Остальные – также принадлежат вертикали, и их последовательность в цикле отвечает установившейся пространственной иерархии: “сосна” и “бамбук” в ритуале и поэзии обычно связываются с верхом, с вершиной горы или скалы /I, 16; 4, 98 и др./.

В сиджо, особенно пейзажных, несмотря на краткость стихотворений этого жанра, воспроизводится белее или менее целостная модель пространства. В сиджо же данного цикла, взятых в отдельности, ее проследить трудно. Однако стихотворения цикла, взятые в совокупности и рассмотренные как единый текст, дают основание говорить о воссоздании в цикле “Пять друзей” единой пространственно-временной модели мира, гармонически завершенной.

Она находится в самой тесной связи с личностью поэта, с его системе ценностей, отражающей и повторяющей эту общую модель.

ЛИТЕРАТУРА:

  1. Бамбук в снегу. Корейская лирика УШ-Х1Х веков. Пер.сор. М., 1978.
  2. Корейская классическая поэзия. Пер. Анны Ахматовой. М., 1956.
  3. М.И. Никитина. Луна и Солнце как элементы пространственно – временной системы сиджо.- Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего Востока. М., 1977.
  4. М.И. Никитина. Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом. М., 1982.
  5. Чосон мунхак са (История корейской литературы) .Пхеньян, 1954.
  6. Чхонгу ёнон сон (Выбранное из “антологии/ “Вечные слова Страны зеленых холмов”), Пхеньян, 1954.

***

Источник: РАУК – Ковальчук А.Б. Цикл «Пять друзей» Юн Сондо (1567-1671)

Наши новости в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.