У входа в эту книгу

1210_0

Непростое дело — дать читателю понятие о творчестве иноязычного поэта. Еще сложнее показать поэзию целого народа в ее историческом развитии. Такую попытку после мно-гих лет литературной деятельности предпринял Александр Лазаревич Жовтис, в переводах которого вышла целая антология корейской поэзии с древнейших времен до конца XIX в. Напомним, что поэту принадлежат еще 15 сборников, представляющих как стихотворцев далекого прошлого Страны Утренней Свежести, так и современных авторов, а также советских корейских литераторов.

В книге, которую вы открыли, А. Л. Жовтис выступает со своим творческим отчетом. Затаенный смысл названия, под которым идут собранные здесь стихи,— «Отражения» — заключается в том, что переводчик, а точнее, автор поэтических переводов деликатно и как бы исподволь настаивает на своем понимании проблемы. Перевод для него не повод писать стихи на тему оригинала или варьировать эту тему до неузнаваемости, а способ отразить — зеркально чисто отразить— оригинал в стихии родного языка. Забота о верности оригиналу идет рука об руку с заботой о чистоте и красоте русской речи и русского стиха.

Многообразны слагаемые работы поэта-переводчика — от конкретной филологической интерпретации той или иной строки оригинала до общего истолкования основ мировоззрения поэта, от ясного осознания эстетической концепции литературы эпохи до верно найденной ритмической формы, словосочетания, интонации, эмоционального настроя произведения.

Говорю об этом потому, что перед нами переводчик, обладающий не только большой культурой слова, но и культурой вообще — в самом широком ее понимании…

Обычно читателя, знакомящегося с переводной книгой стихов, интересует, пишет ли переводчик оригинальные стихи. В подавляющем большинстве случаев он получает утвердительный ответ. Настоящий мастер перевода всегда «поэт в душе» («Блажен, кто молча был поэт…» — сказал Пушкин).

Оригинальные стихи A. Л. Жовтис писал только в ранней юности на двух языках — украинском и русском. Затем он посвятил свое творчество «высокому искусству» перевода на украинский и русский языки. Но русские переводы с годами вышли на первое место.

Важное значение для A. Л. Жовтиса имела встреча с С. Я. Маршаком. Переводы с английского, сделанные начинающим автором, студентом-первокурсником, Самуил Яковлевич разбирал со свойственной ему тщательностью, с тем пристальным вниманием, которое всегда отличало его отношение к поэзии. И в дальнейшем Александр Жовтис показывал наставнику то, что делал. Первая книга переводов с корейского, а затем и последующие были высоко оценены С. Я. Маршаком, о чем он не раз говорил друзьям-литераторам Вс. Рождественскому, П. Топеру, А. Гатову и писал A. Л. Жовтису в своих письмах (см., например, в восьмом томе собрания сочинений С. Я. Маршака).

Как после английской поэзии Александр Жовтис перешел к корейской литературе?

Со средневековой поэзией Кореи познакомил А. Жовтиса его университетский преподаватель философии П. Пак Ир. С его помощью Александр Жовтис начал переводить поэтов XIV—XVIII вв. Первая публикация (совместная — А. Жовтиса и П. Пак Ира) состоялась в 1954 г. в журнале «Дальний Восток» (№ 5), а в 1956 г. в Алма-Ате вышла книга «Корейские шестистишия», впервые представлявшая советскому читателю лирику в жанрах сиджо и чансиджо. За ней последовали «Корейские лирики», «Цветок багульника» Ким Соволя, «Песня над озером» и другие — целый «свод лучших произведений, созданных корейским народом. В русских изданиях это результат кропотливого напряженного труда А. Л. Жовтиса и его друзей-соавторов, видных советских корееведов М. И. Никитиной, Л. Р. Концевича, Л. Е. Еременко – знатоков языка, литературы, культуры Кореи. Лишь их совместные многолетние усилия могли привести к успеху.

Поэт-переводчик стремится сохранить в своих работах общечеловеческую содержательность корейской поэзии, универсальность ее идей, тонкую афористичность и традиционную форму. Так строжайший стих сиджо (три длинные строки, представляемые по-русски в трех двустишиях) он не переводит разбитой на графические строки прозой, как это подчас делают иные переводчики (скажем, европейский сонет передали бы, например, разностопным ямбом или октаву —раешником!). Существует своего рода творческая этика, определяющая наше обращение с оригиналом: «свободным» переводчик может быть только в пределах, возможных для данного автора, его времени, стиля, образной системы.

Указанные требования достаточно четко формулируются теоретиками. Надо помнить, однако, что конкретная реализация их всегда в руках поэта-интерпретатора, сами же «пределы точности» и «верности» определяются по-разному, далеко не однозначно (причин здесь много!). Вот почему читатель, знающий оригинал, в иных случаях оценит русский текст как «вольный перевод» или даже назовет его, как предлагают некоторые литературоведы (в том числе Л. Р. Концевич), «стихотворным переложением». В конце концов вопрос о терминах — не самое существенное, важно, решена ли задача сохранения духа подлинника и обладают ли русские стихи поэтической силой и выразительностью (известны ведь многие переводы, в которых все «правильно», а поэзии нет и в помине!).

В этой связи следует сказать об одной особенности переводческого искусства Александра Жовтиса: он не терпит стилевых коктейлей. Ему ведомы градация, или иерархия стилей, свойства каждого из них. Неукоснительное и последовательное соблюдение стилевых норм оригинала, основ его эстетики мы находим в переводах, подписанных этим именем.

Классическая поэзия Кореи дается в публикуемой книге частично по жанрам (как и в предыдущих изданиях) и в то же время в согласии с хронологией, что в конечном счете создает картину в движении и одновременно в статике. Читатель заметит, что в этих стихах иногда повторяются мотивы, образы, художественные детали. Это с первого взгляда. Тот же с виду мотив, то же образное решение, но пристальный взор обнаружит различие. В одном случае (неизвестный автор) две бабочки и две иволги ассоциируются с двумя влюбленными, которые хотят «сто лет» быть вдвоем; в другом — те же две бабочки и две птицы внушают автору (Чон Чхоль) мысль о том, что «живые существа всегда вдвоем — и только я один на белом свете». Одна тема рождает неисчислимую вариационность.

Система отношений банального и оригинального в классической поэзии народов Дальнего Востока иная, чем в европейской поэтической традиции. Она в известном смысле ближе к нашему фольклору (с его «руки белые», «волки серые», «песни звонкие»), чем к письменной литературе. Здесь, пожалуй, одна из причин длительного непонимания восточной поэзии европейцами. Истинное понимание ее пришло тогда, когда читатель овладел «кодом» ее, когда научился чувствовать оттенки смысла, воспринял образную прелесть и своеобразие этих стихов. Если прежде корейская, китайская, японская поэзия для широкого (по Асееву — Большого) читателя представлялась чем-то единым, общим, нерасчлененным, то теперь — явный признак повышения нашей культуры — его же привлекают самобытность и неповторимость каждой из них. Ушла пресловутая экзотика, как только пришло понимание характера и сути восточной поэзии.

В корейских сиджо, принадлежащих известным и неизвестным авторам корейского Средневековья, мы находим строки, очарование которых в сочетании бытовой подлинности с выходом в беспредельность:

Чтоб покормить быков, я рано встал,

Две-три звезды еще горели в небе,

И вереница желтых облаков

Тянулась над широкою долиной…

В такой минуте счастье земледельца,

Крестьянской нашей жизни благодать!..

(Ким Суджан)

Столетие пролегло между нами и автором этих строк — переводчик нас соединяет. И стих его, строго организованный русский стих, звучит современно. Смещение времен? Нет, умение сочетать древнее и новое, чужедальнее со своим… А вот еще одно стихотворение:

Зачем, старик, несешь ты эту ношу?

Давай-ка лучше я ее возьму!

Я молод и силен и груз тяжелый,

Взвалив на плечи, донесу легко.

А ты с собой повсюду старость тащишь,—

Она ведь и сама — тяжелый груз.

(Чон Чхоль)

У переводчика было несколько печатных вариантов этого стихотворения. Он предпочел приведенный. У меня душа лежит к варианту, напечатанному в книге «Песня над озером». Но у А. Л. Жовтиса своя мера оценки своих вариантов — он в конечном счете представил все сиджо в белых пятистопных ямбах, т. е. в традиционном для русской литературы размере философской лирики.

Стихи корейских поэтов разных веков и десятилетий (разных жанровых форм) складываются в лирическое повествование, в песнь, в которой улавливаешь дух народа. Лирика, сатира, эпические мотивы создают определенный колорит — к этому и стремился переводчик.

Создание колорита — сверхзадача переводческих сводов. Надо долго вживаться в оригинал, проникаться его духом, чтобы в результате возник, воссоздался колорит поэзии этого (именно этого, а не другого) народа. А ведь в «корейских» книгах А. Жовтиса мы встречаемся со многими десятками поэтов, писавших и на старинном ханмуне (кореизированная форма китайского письменного языка), и на старокорейском языке, на котором созданы сиджо, чансиджо («длинные сиджо») и каса — своего рода лирические поэмы, основоположником жанра которых был Чон Гыгин (XV в.). Книга «Отражения» дает возможность познакомиться и с другими мастерами каса, например с Пак Инно.

Пак Инно (1560—1642) представлен в книге разными жанрами, в том числе и отрывком из его знаменитой каса «Песня о мире», посвященной успешному окончанию Имджинской освободительной войны корейского народа против японских самураев (1592—1598). Созданная в эпоху, когда войны и набеги были обычным для феодального общества явлением и источником дохода, она прославляет мир и мирный крестьянский труд:

Пахаря за мирною сохою

Пусть прославит песнею поэт!

Пусть правитель правит справедливый

Десять тысяч лет страной счастливой,

Государством прадедов моих!..

Хочется обратить внимание читателя на таких поэтов XIX и XX вв., как Ким Саккат, странствующий философ, поэт-сатирик, шутник, о котором соотечественники до сих пор рассказывают разные смешные истории, и Ким Соволь, поэт нового времени (1903—1934), писавший свободным стихом и оказавший немалое влияние на все последующее развитие национальной литературы.

Среди произведений советских корейских поэтов мы находим стихи, наследующие традиции, но более всего перекликающиеся с вольными ритмами других народов. Приведу для примера стихи Мён Донука на близкую нам тему — Пушкин.

Старости он не знал,

Но пережил всех друзей-современников,

Даже Вяземского.

Прядь его темных волос

(В медальоне Тургенева)

Не поседела…

И голос его не стал глухим!

Стихотворение движется от одной тонко подмеченной детали к другой, как в старых сиджо, но динамика внутри стихотворения раскованная, интонационно нам близкая, современная.

Весьма интересны «Короткие верлибры» того же автора, в которых очевидны и древний лаконизм, и современная образность.

Всю жизнь,

Как на велосипеде,

Жму на педали:

Ведь если колеса перестанут вертеться —

Упаду.

Содержание стихотворения и его главная мысль не демонстрируются, они упрятаны от внешнего взгляда, как вишневая косточка. Но пристальный читатель найдет почти в каждом из них свежую мысль. Иногда она возникает по аналогии, иногда же — по контрасту, как в стихотворении Ли Ыннёна «Говорят влюбленные»:

…она ему «не надо!» скажет,

А он совсем иное слышит… Он

Значению прямому слов не верит,

Плач не считает плачем,

Смех — весельем…

Язык любви — здесь все наоборот!

…Совсем иной мир открывается перед нами в стихах казахских поэтов, которых А. Л. Жовтис переводит уже более тридцати лет. Житель Алма-Аты, воспитатель научной и поэтической молодежи, профессор Педагогического института им. Абая, он принимает активное участие в литературных деяниях республики. Он хорошо знает историю, культуру, жизнь казахского народа, его богатейший фольклор, который в свое время привлек внимание самого Пушкина. Знает казахскую традицию и пути, по которым шло ее обновление.

Еще в студенческие годы Александр Жовтис принял участие в подготовке академического собрания произведений Джамбула — и один из выполненных им тогда переводов («На джайляу!») неоднократно перепечатывался, в частности в школьных и вузовских пособиях. Стихотворение выдержало испытание временем, в силу того что это был честный перевод — без тех конъюнктурных, а то и спекулятивных «добавок», которыми обильно уснащали в те времена некоторые переводчики русские тексты произведений прославленного акына.

Переводил А. Л. Жовтис и Абая, и Жакана Сыздыкова, и Султанмахмута Торайгырова, и Касыма Аманжолова, и Абдильду Тажибаева, и совсем молодых, начинающих поэтов, которые (например, Ибрагим Исаев) стали известны русскому читателю благодаря переводчику. Широко представлена работа А. Л. Жовтиса в общеизвестной «Антологии казахской поэзии» (М., 1958), во многих сборниках и на страницах периодической печати. Его перу принадлежат переложения казахской народной лирики. Некоторые из этих переложений можно прочитать в предлагаемой книге. Быт, обычаи, верования, шутки и горести казахов запечатлены в простых на первый взгляд, но глубоких по содержанию стихотвореииях-песнях.

Есть смысл обратить внимание на такие произведения, как «Серый меринок», «Агаш аяк», «Шестнадцать девушек», или на старинную, записанную этнографом еще в 1824 г. песню «Видел ли ты…».

Сквозь тысячи километров, сквозь годы доносится до нашего слуха жалоба дочери, вынужденной покинуть старого отца:

Пыль на платье на бархатном моем.

Уезжаю за тридевять земель.

Кто ухаживать будет за отцом?

Кто расстелит ему на ночь постель?

Как теперь он останется один?

Нет снохи, чтобы старому помочь!

Для него я всегда была как сын,

А сегодня я всего только дочь!

Это не восемь строк лирической миниатюры, а четыре действия психологической драмы. Житейская достоверность нашла свое выражение в монологе выдаваемой замуж и покорной судьбе девушки, в интонации этого монолога.

А вот другой монолог — на сей раз говорит акын Нуркей (судя по содержанию, стихи эти созданы в первые десятилетия нашего века):

Комары над речкой вьются, над дорогой пыль.

Я — Нуркей, и я, бывало, объезжал коней!

И сейчас Нуркей сильнее, чем автомобиль,

У меня, акына, песня — этим я сильней!

Справа лес, а слева поле, впереди арык.

Прежней легкости в походке у Нуркея нет.

Подхожу к аулу, слышу: «Там пришел старик!»

И никто из них не скажет: «К нам пришел поэт!»

Нам передается боль человека, живущего поэзией, служащего поэзии, но слывущего на миру просто стариком. Чувства его можно понять…

Давно уже внимание А. Л. Жовтиса привлекло творчество самого значительного из поэтов послеабаевского периода — Султаимахмута Торайгырова (1893—1920). Еще недооцененный художник трагической судьбы, «казахский Лермонтов», он прожил тоже всего двадцать семь лет. Всесоюзному читателю поэзия Торайгырова стала известна в значительной мере благодаря переводам A. Л. Жовтиса. Еще в первом на русском языке алмаатинском издании конца 50-х годов лирика поэта была представлена в его переводах, а в 1979 г. вышла подготовленная А. Л. Жовтисом книга в издательстве «Художественная литература».

Неоднократно возвращался переводчик к своим русским интерпретациям Торайгырова, не уставая их править. В результате перед нами предстает интересный и яркий поэт и мыслитель (например, в страстном, исполненном энергии духа стихотворении «Зачем я живу?» или в удивительной по словесной живописи зарисовке «На кочевку!»).

Казахский раздел «Отражений» не отличается антологической стройностью и столь широким охватом материала, как корейский: по объему он меньше. Но в контексте книги и этот раздел демонстрирует творческие достижения переводчика.

Поначалу Александр Жовтис, как практик и теоретик (см. его статью в сборнике «Мастерство перевода». М., 1964), отстаивал необходимость формальной близости русского стиха к стиху оригинала — даже там, где налицо явные расхождения стиховых систем. Со временем он стал стремиться к функциональной близости стиховых компонентов перевода к тем «формантам», которые определяют изобразительность и художественную выразительность оригинала. При этом некоторые специфические особенности казахского стиха поэт воспроизводит подчас с большой точностью. К примеру, в стихах Абая или Торайгырова используется традиционная «восточная» рифмовка (редифная рифма, рубай, монорим). И если, читая стихотворение Абая «В русской школе сейчас…» или Торайгырова «Светлый луч, любимая…», мы замечаем, что в них несколько десятков строк «прошивают» только две или три рифмы, то вы можете не сомневаться в том, что именно так и рифмовали эти стихи казахские классики. А ведь воссоздать монорим нелегко… Не говорю же о том, что поэт не позволяет себе в переводах произведений старых мастеров использовать приблизительную, неточную рифму (модную и супермодную), опять-таки не из «нелюбви» к ней, а помня о задаче сохранения единства стихотворного стиля.

Главным в языке переводного произведения остается верность ведущей установке оригинала — притом без крайностей, допускаемых ныне (от варваризмов до неологизмов так называемого европейского толка). Реалии национального происхождения допускаются в стихи в тех случаях, когда они несут необходимую идейно-смысловую нагрузку, оправданы образным заданием, а не демонстрируют пресловутую экзотику (с непременными «курай», «кыз» и прочими аксессуарами псевдостиля и псевдоколорита). Указанные принципы относятся не только к переводам A. Л. Жовтиса из казахской и корейской поэзии. О них можно говорить и в отношении раздела, посвященного поэтам Ганы.

Поэты молодой африканской страны (Квези Брю, Копи Си, Адали-Морти и др.) пишут на языках своих племен хауса, эве, ашанти и др. Пишут и по-английски. Тематический и образный диапазон их стихов достаточно широк. У нас идет процесс узнавания этой младописьменной, но имеющей глубокие корни в фольклоре литературы. Одним из переводчиков, постигающих поэзию Ганы, стал Александр Жовтис. Его поиск продолжается.

Если корейская поэзия на русском языке у А. Жовтиса вся нерифмованная, а в казахской изысканность рифменных отношений — одна из важнейших формальных особенностей, то стихи ганских поэтов в большей своей части — верлибр (англ. free verse), т. е. система, в которой отсутствуют и строго заданный метр, и сколько-нибудь последовательно выдержанная рифма. Средства ритмико-интонационной выразительности используются здесь «на выбор», по-разному в разных случаях (в пределах одного стихотворения).

Споры о свободном стихе, или верлибре, о его роли и перспективах в современной русской поэзии, время от времени вспыхивающие на страницах наших журналов и научной периодики, далеко еще не закончились.

Верлибры поэтов Ганы дают возможность почувствовать мастерство А. Жовтиса в передаче этого с виду самого легкого, но по существу самого трудного для воспроизведения стиха. Трудного потому, что отказ от традиционных средств выразительности всегда осложняет для художника его задачу. Гёте говорил Эккерману, что жесткая форма стихотворной речи как бы позволяет «обманывать», создавать впечатление, будто «что-то есть» там, где мысль скудна, где отсутствует подлинно поэтическое содержание. Мне думается, что удача A. Л. Жовтиса в передаче верлибров связана с его многолетними исследованиями в области этой широко распространившейся в XX в. версификационной формы.

Хотелось бы упомянуть и о других направлениях творческой работы переводчика, о переводах, в «Отражениях» не представленных. Читателю должно быть известно, что Александр Жовтис переводит поэтов Англии и США (Ките, Киплинг, Лонгфелло, Сэндберг и др.), много занимается украинским фольклором, классической и современной поэзией Украины, что ему принадлежит стихотворное переложение памятника Древней Руси  «Слово о Мамаевом побоище, или Задонщина», которое в свое время напутствовал в печать такой знаток древнерусской литературы, как Н. К. Гудзий.

Ученый-стиховед и теоретик перевода, Александр Жовтис вместе с тем далек в своих работах от «академизма». Он дает именно поэтический перевод, свободный в развертывании мысли, такой перевод, в котором может и не быть соответствия строки переложения строке оригинального текста, но всегда есть более существенное для искусства — общее движение образа, дух поэзии подлинника. Оригинал как бы рождается заново в русских стихах.

Для настоящей книги, готовя ее, А. Л. Жовтис снова правил многократно переиздававшиеся стихи, проявляя к себе требовательность и взыскательность. Эта книга для него — очередное и притом очень важное испытание. Читателю может быть и не видна эта работа. Но поэт-переводчик вершил ее, думая о нем — о читателе, думая заботливо и почтительно.

Лев Озеров

Источник: Из поэзии Востока ОТРАЖЕНИЯ переводы Александра Жовтиса, Москва 1987 г.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »