В. С. Хан. Диаспорные среды

Обложка Диаспорные среды

АКАДЕМИЯ НАУК РЕСПУБЛИКИ УЗБЕКИСТАН ИНСТИТУТ ИСТОРИИ

В.С. ХАН

ДИАСПОРНЫЕ СРЕДЫ

По материалам г. Ташкента. Этносоциологические исследования 2000-2012 гг.

Ответственный редактор доктор исторических наук Р. М. Абдуллаев

Ташкент

2013

УДК: 372.893(072)

ББК: 74.266.3 Х – 21

В.С. Хан. Диаспорные среды (По материалам г. Ташкента. Этносоцио- логические исследования 2000-2012 гг.) / Отв. ред. Р. М. Абдуллаев. – Таш­кент: Из-во «Tafakkur», 2013. – 88 с.

Книга посвящена этнокультурным процессам в диаспорной среде г. Ташкента и адаптации этнических меньшинств в условиях независимого Узбекистана. На основе данных, полученных в полевых исследованиях разных лет, рассматри­ваются этнокультурные, языковые, психологические и другие процессы, про­текающие в этих группах. Ставится вопрос о выработке мер, направленных на дальнейшую интеграцию этнических меньшинств в современное социально­политическое и этнокультурное пространство Узбекистана.

Книга рассчитана на социологов, этнологов, историков, представителей национально-культурных центров, а также тех, кто связан с проведением госу­дарственной национальной политики.

Утверждено к печати Ученым Советом Института истории АН Респу­блики Узбекистан.

УДК: 372.893(072)

ББК: 74.266.3

Книга подготовлена на основе материалов грантов Государственного ко­митета по координации развития науки и технологий Республики Узбекистан: проект «Этнокультурные процессы в современном полиэтническом городе (эт- носоциологические исследования на материалах г. Ташкента)» (2003-2005 гг.) и проект «Традиции и инновации в обрядовой культуре национальных диаспор современного Узбекистана (на материалах Ташкента)» (2009-2011 гг.); а также других коллективных и индивидуальных разработок, включая полевые данные диссертационных исследований членов отдела этнологии Института истории АН РУз с 2000 по 2012 гг.

Автор благодарит Швейцарское бюро по сотрудничеству за финансовую по­мощь в издании книги.

Ответственный редактор:

Р.М. Абдуллаев, доктор исторических наук, директор Института истории АН Республики Узбекистан.

Рецензенты:

А. А. Аширов, доктор истор. наук, заведующий отделом этнологии и культурной антропологии Института истории АН РУз.

А.Т. Сабиров, кандидат истор. наук, директор Координационно-методического центра по изучению новейшей истории Узбекистана при Минвуз РУз.

ISBN 978-9943-24-045-2

© В. С. Хан, 2013

С О Д Е Р Ж А Н И Е

Введение                                                                                                 5

  1. Национальная политика: достижения и уровень адаптации этнических групп                14
  2. Оценка состояния межэтнических отношений……………… 35
  3. Трудовая деятельность: этнокультурное измерение . . . . 42
  4. Высшее образование………………………………………………………. 45
  5. Языковая компетентность……………………………………………….. 49
  6. Традиции и обычаи……………………………………………………………….     59

VII. Этническое окружение. Межнациональные браки……… 63

  1. Национально-культурные центры………………………………. 73

IX. Взгляд в будущее……………………………………………………………… 77

Заключение                                                                                         80

ВВЕДЕНИЕ

Одной из значимых тенденций второй половины ХХ – начала XXI вв. является интенсивный процесс диаспоризации большин­ства стран мира. Если в 1960 г. во всём мире насчитывалось 75,5 млн. человек, проживающих за пределами страны своего рождения, то в 2000 г. – 176,6 млн., а в конце 2009 г. их стало уже 213,9 млн. Согласно оценкам экспертов ООН, в настоящее время каждый 35-й житель планеты является международным мигрантом, а в развитых странах – уже каждый десятый.[1] В связи с этим вопрос о моделях сосуществования и взаимодействия этнических групп, культур и конфессий приобретает глобальный характер, а проблема понима­ния и конструктивного диалога различных народов и культур вы­двигается на передний план задач современной эпохи.

Этнические конфликты последней трети XX века и в нынешнее время, в том числе в Центральной Азии, с наглядностью показали всю опасность деструктивных форм этнополитических процессов, а также необходимость их своевременного анализа и принятия пре­вентивных мер. Особенно это актуально для многонациональных государств (таковыми являются и центральноазиатские страны), где межэтнические контакты имеют многоканальный и интенсивный характер, и для которых разнообразие и различные интересы этни­ческих групп – фактор как внутренней, так и внешней политики.

Кроме того страны Центральной Азии относятся к транзитным государствам, где политико-экономический ландшафт после распада СССР резко изменился, что поставило перед многочисленными эт­ническими группами вопрос об их дальнейшем жизнеустройстве.

Актуальность темы настоящей книги обусловлена тем, что:

—     проблема адаптации и интеграции различных этнических групп в новый социально-политический и этнокультурный ланд­шафт в независимом Узбекистане не становилась ещё предметом специального исследования;

—   изучение и мониторинг настроений этнических меньшинств в контексте их адаптации в Узбекистане позволят по-новому (с точ­ки зрения реально сформированных и формирующихся тенденций) взглянуть на пути возможной корректировки и совершенствования национальной политики.

Данная работа преследует следующие цели:

1)  Выявить степень адаптации этнических меньшинств в различ­ных жизненных сферах (владение государственным языком, доступ к высшему образованию, удовлетворённость работой и т.д.).

2)    Определить оценку исследуемыми этническими меньшин­ствами своего статуса в обществе и текущей национальной поли­тики.

3)    Выявить степень миграционных настроений и векторы воз­можной миграции.

4)    Определить факторы большей интегрированности исследуе­мых этнических меньшинств в современное этнокультурное про­странство Узбекистана.

Книга выполнена на основе материалов, собранных автором, а также сотрудниками отдела этнологии Института истории АН РУз и другими исследователями на протяжении 2000-2012 годов.

Основу настоящего издания составляют результаты исследова­ния, проведённого в 2012 г. членами отдела этнологии (В. Хан, Н. Азимова, А. Аширов, С. Давлатова, Г. Зунунова, М. Пайзиева, Б. Убайдуллаева, И. Ходжахонов) – на предмет адаптации и интегри­рованности этнических меньшинств в современное пространство Узбекистана (в рамках долгосрочной программы отдела по изуче­нию национальных групп республики). В качестве целевых групп были отобраны уйгуры, русские и корейцы. Выбор данных групп обусловлен следующими параметрами.

Во-первых, все они относятся к диаспорам, в отличие от таджи­ков, казахов и др., представляющих коренные народы. Во-вторых, конфессионально эти группы относятся к трём мировым религиям – исламу, христианству и буддизму. Данное обстоятельство представля­ется важным, поскольку зачастую напряжённость между различными этническими группами и их адаптивность связаны с конфессиональ­ными мотивами. В-третьих, они отличаются друг от друга по степени адаптации к Узбекистану, выраженной в длительности проживания в республике, языковой компетентности, культурной близости, со­циальном статусе и месте в социальной иерархии, миграционной активности и векторах миграции.

Так, появление уйгуров на территории современного Узбекиста­на отмечается в XV-XVI вв., а во второй половине XIX в. они уже составляют внушительную диаспору в Кокандском ханстве. Они – мусульмане-сунниты. Современный уйгурский язык, как и узбек­ский, принадлежит к карлукской группе тюркских языков, поэтому многие уйгуры свободно владеют узбекским языком. Они культурно близки к узбекам, и эта близость отражена в значительном количе­стве узбекско-уйгурских браков.

Русские – православные христиане, имеющие опыт массового проживания в Центральной Азии с середины XIX века. В XX веке в Узбекистане они составляли самый внушительный после титульной нации этнос и кроме того имели привилегированный статус – т. наз. «старшего брата» – в СССР. Историческая родина русских – Россия, которая и после распада СССР является самой влиятельной страной СНГ. Русская диаспора и сегодня – одна из крупнейших в Узбеки­стане и составляет значительную прослойку жителей столицы. Рус­ский язык по-прежнему является родным для многих этнических групп и выполняет функцию одного из ведущих языков межэтниче­ского общения как в республике, так и в СНГ

Корейцы, в отличие от уйгуров и русских, имели незначительные исторические контакты с Центральной Азией и были депортирова­ны в Узбекистан сравнительно недавно – в 1937 г. Исторически ко­рейцы представляют буддизм и конфуцианство, но в связи с потерей связей с исторической родиной их в большей мере, нежели другие этнические группы, затронула проводимая в СССР программа атеи­зации населения. Сегодня под влиянием южнокорейских миссио­неров среди верующих корейцев преобладают протестанты – бап­тисты, методисты, пресвитериане и др. В культуре корейцы также значительно отличаются как от узбеков, так и от русских.

В качестве методов исследования были использованы количе­ственный метод (анкетирование) и качественный (интервью). Была разработана анкета, которая включила 33 вопроса, разбитых на 9 бло­ков, и проведён анкетный опрос (100 корейцев, 100 русских и 100 уй­гуров). Кроме того были проведены интервью (на основе разработан­ного гайда) с 5-ю представителями от каждой этнической группы.

Особенностью настоящей книги является то, что результаты ис­следования представлены в сравнении с материалами коллективных и индивидуальных разработок членов отдела этнологии, проведенных в 2000-2011 гг. Причём в сравнительный анализ включены не только вышеупомянутые этнические группы (русские, уйгуры и корейцы), но и другие – таджики, казахи, дунгане, татары, немцы и армяне.

В 2001-2002 гг. автором было проведено анкетирование 400 ко­рейцев г. Ташкента и Ташкентской области с целью изучения этно­культурной идентичности корейцев Узбекистана. Анкета включала 10 разделов и 70 вопросов.[2]

В 2003-2005 гг. сотрудниками отдела этнологии (З. Арифханова – руководитель проекта, Г. Зунунова, Р. Назаров, М. Пайзиева, В. Хан) проводилось этносоциологическое исследование «Этнокультурные процессы в современном полиэтническом городе (на материалах г. Ташкента)».[3] Была составлена анкета, включившая 8 разделов и 116 вопросов по проблемам миграции, языка, трудовой деятельности, этнического сознания, общественной жизни, семейных отношений, материальной и духовной культуры. Опрошено 300 человек – по 50 представителей следующих национальностей: узбеков, русских, татар, казахов, корейцев и таджиков. По результатам исследования были опубликованы статья в российском этнологическом журнале и монография.[4] Материалы исследования широко использованы в настоящей книге для сравнительного анализа.

В 2009-2011 гг. сотрудники отдела этнологии (В. Хан – руково­дитель проекта, З. Арифханова, Н. Азимова, А. Аширов, Г. Зунуно- ва, М. Пайзиева, И. Ходжахонов, А. Каюмов), совместно с аспиран­тами М. Теном и Л. Пак, провели исследование на тему «Традиции и инновации в обрядовой культуре национальных диаспор совре­менного Узбекистана (на материалах Ташкента)».[5] Было анкети­ровано 350 человек – по 50 представителей от русской, немецкой, корейской, дунганской, татарской, уйгурской и армянской диаспор. Кроме того проведено интервью (с 6 представителями от каждой этнической группы).[6]

По некоторым диаспорам в течение последних 12 лет проводились отдельные исследования. Так, в 2001 г. вышла книга московского эт­нолога О.Брусиной о славянах Средней Азии.[7] В 2005 г. Ш. Атахано- вым была защищена кандидатская диссертация по среднеазиатским цыганам.[8] В 2007 г. вышла книга М. Савурова о дунганах.[9] В этом же году вышла брошюра Ш. Мухамедова о бухарских евреях.[10] В 2010 г. автором настоящей книги совместно с учениками, группой молодых ученых-корееведов (М. Тен, Л. Пак, М. Козьмина), газетой корейцев Узбекистана «Корё синмун», при поддержке активистов ряда корей­ских культурных центров и Центра корейского образования, было проведено обширное исследование (анкетирование и интервью) сре­ди корейцев г. Ташкента и Ташкентской области, охватившее более 1000 человек.[11] В 2008-2011 гг. М. Тен, сотрудник отдела этнологии и аспирант автора книги, провёл исследование и защитил кандидат­скую диссертацию (2011 г.) по этнокультурной идентичности корей­цев Узбекистана; был проведен анкетный опрос среди 500 респон­дентов – жителей Ташкента и Ташкентской области.[12]

Наряду с исследованиями по отдельным этническим группам выходили работы и справочно-энциклопедического профиля.[13]

Множественные эмпирические данные, полученные в результате этих коллективных и индивидуальных исследований на протяжении 12 лет, дают возможность проследить динамику и тенденции адап­тации различных этнических групп к меняющемуся социально­политическому и этнокультурному ландшафту Узбекистана.

Методологической особенностью всех этих исследований явля­ется обширная в этническом разрезе выборка респондентов. Причём она делалась либо в равном объёме с выборкой респондентов ти­тульной нации, либо без неё; т.е. этнические меньшинства, их ощу­щения и оценки являлись самостоятельными объектами изучения. Данное обстоятельство представляется принципиальным. Во мно­гих исследованиях, посвященных межнациональным отношениям, выборка исследуемых берётся в соответствии с пропорциональным представительством (или близко к нему) этнических групп в соста­ве населения республики, города или организации, где проводит­ся исследование. Безусловно подобный подход, где большинство опрашиваемых совпадает с этническим большинством, что состав­ляет 70-80%, оправдан в ряде ситуаций. Например, при изучении деятельности коммунальных или транспортных служб в столице. Здесь общие оценки, полученные посредством метода квотного представительства (вернее, его усечённого варианта), могут быть репрезентативными как для населения столицы в целом, так и для этнических групп в отдельности. Иначе говоря, данные, получен­ные в квотах, моделируют ситуацию в социуме (административно­территориальной единице) в целом. Однако в области националь­ной политики и межнациональных отношений, когда необходимо выявить их точечное восприятие различными этническими группа­ми, а также присущие этим группам этнические стереотипы и их оценку адаптивности своего существования в иноэтнической среде, подобная методология не может дать адекватной картины.

Например, в ходе одного из недавних опросов по выявлению меж­национальной толерантности ташкентцев (2008 г.) было опрошено 414 человек: 74,6% узбеков, 10,5% русских, 7% казахов, 3,5% татар. 2,6% таджиков, 1,8% представителей других национальностей.[14] Сама структура выборки такова, что любой более или менее консо­лидированный ответ узбекских респондентов будет автоматически означать более 70% удельного веса мнения ташкентцев. С одной сто­роны, с этим можно согласиться, если речь идёт о ташкентцах как арифметических единицах населения города и по таким вопросам, как состояние дорог или благоустройство столицы. Но поскольку речь касается межнациональной тематики, было бы неправильным считать, что оценка узбекских респондентов по данному вопросу отображает в целом общественное мнение многонационального го­рода (здесь понятие «многонациональный» имеет принципиальное значение), что автоматически вытекает из структуры выборки. В самом методологическом подходе изначально заложено искажение репрезентативности будущих результатов.

Кроме того не ясно, что означают 1,8% представителей других национальностей или, например, 2,6% таджиков. Это 7,4 человек в первом случае и 10,7 – во втором. Если первая группа представлена хотя бы двумя национальностями (что вытекает из множественно­го числа термина «представители»), скажем уйгурами и корейцами, то что будут означать процентные соотношения ответов в данной группе (например, 30% и 70%)? 2,2 уйгура и 7,5 корейцев? Дело даже не в дробности чисел. Мнение двух уйгуров и семи корейцев нельзя определять как 30% и 70% общественного мнения «других национальностей» Ташкента. Это слишком большое обобщение. И совсем уже странной будет картина, если в этой группе окажется

3    или 4 представителя «других национальностей». Тогда мнение одного человека будет означать 20 или 30 процентов общественно­го мнения «других национальностей» столицы. Если взять пример таджиков, то на стр. 22 указанной статьи читаем: «В национальном разрезе удовлетворённость от осознания себя гражданином стра­ны испытывают представители всех национальностей, в том числе 66,7% таджиков, 50% казахов, 66,7% славян».[15] Если 10,7 таджиков составляют 100%, то 66,7% будут равными 7,1% таджиков. Можно ли этот вывод назвать репрезентативным и научно корректным?

В другом месте, выявив высокий уровень осведомлённости таш­кентцев о существовании национально-культурных центров, эти ав­торы пишут: «Предполагается, что если человек знает о существова­нии своего национально-культурного центра, то он будет принимать в нём участие в его деятельности. Однако более половины таш­кентцев не принимают участия в работе национально-культурных центров (59,8%), каждый четвёртый принимает изредка (22,8%), а почти каждый пятый – принимает активное участие (17,4%)».[16] Не понятно, почему «однако», если учесть, что 74,6% опрошенных со­ставляют узбеки, в то время как речь идёт об участии в деятель­ности «своего национально-культурного центра». В этом случае приведённые цифры по своей сути неверны. Чтобы получить кор­ректные данные именно о такого рода участии, необходимо было за 100% принимать не всех опрошенных, а только представителей нетитульных наций, к которым вообще и может быть применимо понятие «свой национально-культурный центр».

Мы подробно остановились на данном примере, чтобы пока­зать, к каким казусным ситуациям может приводить метод квотного представительства, если не учитывать специфику предмета и задач исследования, особенно когда речь идёт о сравнительно небольших выборках. К сожалению, подобный подход весьма распространён в практике отечественных социологических исследований.[17] Скла­дывается впечатление, что авторы этих разработок заинтересованы не столько в реальной картине происходящих процессов в различ­ных этнических группах, сколько в создании некоей благополучной картинки.

Мне представляется, что ни проводимая государством нацио­нальная политика, ни реальное самочувствие этнических групп в Узбекистане не нуждаются в специально подогнанных «патриотич­ных» картинках. В вопросе создания атмосферы межнационального согласия и последовательности проведения антидискриминацион- ной национальной политики Узбекистан достиг результатов, кото­рым могут позавидовать многие страны мира, включая и бывшие республики СССР. Однако это не означает, что национальная по­литика должна быть статичной и что все проблемы в области меж­национальных отношений и, что чрезвычайно важно, в вопросе интегрированности этнических групп в современный социально­политический и этнокультурный ландшафт Узбекистана решены. От этих вопросов зависят ускоренная динамика развития страны (качественный рост кумулятивного эффекта от использования всех креативных сил общества) и, в конечном счёте, темпы большей ин­теграции народа Узбекистана как единой нации. Учитывая исто­рическую значимость этих задач, для того, чтобы найти способ их решения, необходима реальная картина тех процессов, которые про­исходят в различных этнических средах, независимо от того, какую направленность те или иные процессы обрели и в какие временные периоды. Точный этнополитический диагноз этих процессов – та необходимая эмпирическая и аналитическая основа, на которой мо­жет строиться выверенная национальная политика. Что касается опросов с заведомо заданными «патриотичными» результатами, то они только мешают в установлении такого диагноза.

Автор выражает благодарность коллегам за совместную работу в полевых исследованиях разных лет. Это – сотрудники, докторан­ты и аспиранты Института истории АН РУз: доктора исторических наук З. Арифханова и А. Аширов; кандидаты исторических наук Н. Азимова, Г. Зунунова, Б. Убайдуллаева, М. Пайзиева, С. Давлато- ва, И. Xоджахонов, А. Каюмов, М. Тен; кандидат философских наук Р. Назаров; докторант, кандидат исторических наук А. Рахманкулова и аспирант Л. Пак. Принимали участие в исследованиях также стар­ший преподаватель ТашГИВ М. Козьмина, главный редактор газеты «Корё синмун» Б. Ким, журналист О. Нафикова. Большое органи­зационное содействие оказали активисты различных национально­культурных центров (немецкого, армянского, корейского, русского, уйгурского, дунганского, татарского), а также сотрудники Центра корейского образования. Без творческого участия и помощи этих людей появление данной книги было бы невозможно.

Отдельную благодарность автор выражает Швейцарскому бюро по сотрудничеству за финансовую помощь в издании книги.

I. НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА: ДОСТИЖЕНИЯ И УРОВЕНЬ АДАПТАЦИИ этнических групп

Узбекистан является одной из немногих стран СНГ, избежавшей после распада СССР конфликтов на национальной почве. Консти­туция республики, в которой учтён опыт зарубежных стран с де­мократическим законодательством, содержит следующие статьи, лежащие в основе государственной национальной политики:

1)    Приверженность гражданскому миру и межнациональному согласию (Преамбула).[18]

2)  «Республика Узбекистан обеспечивает уважительное отношение к языкам, обычаям и традициям наций и народностей, проживающих на её территории, создание условий для их развития» (Статья 4).

3)    «Народ Узбекистана составляют граждане Республики Узбе­кистан независимо от их национальности» (Статья 8).

4)     «Все граждане Республики Узбекистан имеют одинаковые права и свободы и равны перед законом без различия пола, расы, на­циональности, языка, религии, социального происхождения, убеж­дений, личного и общественного положения» (Статья 18).

5)   «Свобода совести гарантируется для всех» (Статья 31).

6)   «Запрещается создание и деятельность политических партий, а равно других общественных объединений, … пропагандирующих … национальную, расовую и религиозную вражду, … а также вое­низированных объединений, политических партий по национально­му и религиозному признакам» (Статья 57).

7)      «Судопроизводство в Республике Узбекистан ведётся на узбекском, каракалпакском языках или на языке большинства на­селения данной местности. Участвующим в деле лицам, не вла­деющим языком, на котором ведётся судопроизводство, обеспечи­вается право полного ознакомления с материалами дела, участия в судебных действиях через переводчика и право выступать в суде на родном языке» (Статья 115).[19]

Необходимо отметить, что данные статьи являются не просто пунктами юридического документа, но во многом претворены в реальную практику государственной и общественной жизни. В Узбекистане зарегистрировано 140 национально-культурных цен­тров (НКЦ)[20], издаются газеты и журналы на 12 языках, ведутся на-

21

циональные программы на государственном телевидении и радио,[21] действуют национальные школы или школы с изучением тех или иных национальных языков,[22] функционируют творческие нацио­нальные коллективы и большое количество религиозных органи­заций, принадлежащих 16 религиозным конфессиям.[23] Создан Рес­публиканский интерцентр, координирующий деятельность НКЦ. Диаспорные группы беспрепятственно поддерживают отношения с посольствами, государственными и общественными организация­ми своих исторических родин. Среди представителей этнических меньшинств – обладатели звания «Герой Узбекистана»,[24] видные ученые, деятели культуры, известные предприниматели, спортсме­ны, руководители республиканских организаций различного профи­ля, послы, члены правительства, местных выборных органов, зако­нодательной палаты Олий Мажлиса, Сената.

Всё это значительные достижения, которыми страна может по праву гордиться и которые надо оберегать. Однако жизнь не стоит на месте – развитию и совершенствованию подлежат как государ­ственная национальная политика, так и комплекс межэтнических отношений в целом.

В последние десятилетия в научной литературе и в политической риторике часто говорят о толерантности и мультикультурализме, при­чём зачастую эти понятия употребляются почти как синонимы. Од­нако политика мультикультурализма лишь частично отражает содер­жание понятия толерантности. Кроме того, сегодня её нельзя назвать типом национальной политики, отвечающим вызовам XXI века.

Понятие мультикультурализма фиксирует наличие множествен­ности этнических групп и культур в данном социуме, а также госу­дарственную политику толерантного отношения к данным группам и культурам (как правило, зафиксированную в Конституции), а в ряде случаев и государственную помощь (льготы для этнических меньшинств, частичное финансирование программ по их разви­тию и т.д.). Однако сосуществование (даже мирное) различающих­ся культурных групп не означает конструктивного взаимодействия и гармоничных отношений между ними. Как показывает мировая практика, в государстве могут мирно сосуществовать различные эт- ноконфессиональные группы, но у них различная степень адапти- рованности и не все они интегрированы в социально-политическую жизнь данного общества. Эта проблема существует не только в развивающихся странах, но и в развитых государствах, например, во Франции, Великобритании, Германии, о чём свидетельствуют сравнительно недавние признания их лидеров о «провале политики мультикультурализма».[25]

В связи с этим рядом учёных вводится понятие интеркульту- рализма как концепта и политики, направленных на интеграцию различных культурных составляющих государства в единое целое. Как пишет известный британский теоретик интеркультурализма

Дж. Гундара, если «мультикультурализм» является дескриптивным термином для обозначения общества, населённого различными со­циокультурными группами, то термин «интеркультурализм» связан с социальными взаимодействиями, развивающимся диалогом, по­литикой и практиками, направленными на снижение социального неравенства».[26] Как нам представляется, понятие интеркультурализ- ма придаёт новое (активное) измерение толерантности, в том числе и в аспекте государственной политики.

Проблема социокультурной интегрированности этнических мень­шинств актуальна и для Узбекистана. На рубеже XX и XXI вв. все народы, населяющие Узбекистан, оказались в водовороте судьбо­носных социально-экономических и политических перемен, сопро­вождавшихся ростом самосознания этнических групп, поиском ими собственной идентичности и новых форм адаптивного поведения.

После обретения независимости в Узбекистане, когда начинает­ся интенсивный процесс нациостроительства, основанный на наци­ональной идее, сопряженный с правом самоопределения титульной нации и на практике зачастую – с её приоритетным развитием, сфера реализации прав и возможностей этнических меньшинств сузилась. Введение государственного языка,[27] сокращение удельного веса этнических меньшинств в составе населения страны[28] и сужение русскоязычного пространства, новый виток кореннизации в систе­ме административного управления сформировали новые политиче­ские, социально-экономические и духовно-идеологические реалии, поставившие перед этническими меньшинствами проблему выбора:

а) пассивной адаптации;

б)  активной интеграции в новое социальное пространство;

в)  миграции за пределы страны.

Конечно, этот выбор тесно связан с направленностью националь­ной политики государства. Поэтому процессы, связанные с образова­нием новых постсоветских суверенных государств «остро поставили вопрос о механизме защиты национальных меньшинств в органах власти и управления».[29] Причём сегодня нужно говорить не только о защите прав национальных меньшинств, но и об активном вовле­чении их в государственное строительство, максимальном использо­вании их творческого потенциала для динамичного развития страны, что предполагает коррективы в национальной политике. Как пишет С. Сафаев: «Национализм, как идеология обретения суверенитета и построения национального государства, победил. В силу этого он уже не может представлять собой мобилизующую идею, способ­ную консолидировать креативные силы общества».[30] И конечно же, если определённые слои этнических меньшинств не интегрированы в общественно-политическую жизнь страны или апатичны к ней, то это означает сужение креативного потенциала общества.[31]

Конституция Республики Узбекистан гарантирует равные права для всех граждан республики (статья 18). Однако в реальной жизни можно говорить о разной степени интегрированности различных эт­нокультурных групп в новое социально-политическое и культурное пространство, сформировавшееся после обретения независимости.

В 90-е годы известный в социальной антропологии «конфликт идентичностей» породил значительную этническую миграцию. По данным официальной статистики по Узбекистану, если в 80-х годах среднегодовая убыль составляла 50 тыс. человек, то в 90-е годы она составила 80-90 тыс. человек. Почти полностью уехали немцы, крым­ские татары, евреи, турки-месхетинцы. Устойчивая миграция наблю­далась среди русских, белорусов, украинцев.[32] Всего за 1989-1999 гг. из Узбекистана выехало 1 млн. 400 000 человек, прибыло в страну 571 тысяча человек, отрицательное сальдо составило 829 тысяч.[33]

Если брать собственно годы независимости, то «за 1991-2004 гг. из республики мигрировало около 1,4 млн. человек, преобладающее большинство которых – европейское городское население».[34] К на­стоящему времени «некоторые этнические группы практически ис­черпали свой миграционный потенциал (греки, курды, грузины, азербайджанцы)».[35] В результате миграционных процессов, а так­же разных темпов естественного прироста у различных этнических групп национальный состав республики стал трансформироваться в сторону уменьшения его количественного и качественного этниче­ского многообразия. Данные учётной текущей статистики говорят об увеличении удельного веса титульной нации и сокращении удельного веса других этнических групп.[36] Если учесть высокие темпы приро­ста узбеков и других коренных народов региона, а также отток этни­ческих меньшинств, то можно прогнозировать дальнейшее углубле­ние этой тенденции.[37]

Кроме того, если представители старшего поколения диаспор, живущие в Узбекистане, обретали свои ниши ещё в советский пери­од и адаптировались к реалиям советской эпохи, то перед молодё­жью эти задачи предстают совершенно по-другому.

Наше исследование выявило в целом высокую степень адапта­ции (с точки зрения оценки самих опрошенных) изучаемых этниче­ских групп к жизни в Узбекистане. Среди значимых факторов этой адаптации можно назвать следующие.

Общая историческая судьба в ХХ в. Проживание в СССР суще­ственным образом сказалось на идентичности и гражданском са­мосознании всех этнических групп как советских граждан, на их исторической памяти, культуре и поведенческих моделях. Все ощу­щали себя частью советского народа с присущими ему социокуль­турными характеристиками. Например, у корейцев было больше общего с другими народами СССР – русскими, узбеками, казахами и др., нежели с корейцами зарубежных стран (Северной и Южной Корей, Китая, США, Японии). Сплав традиционной и советской (и иных) культур привёл в ХХ в. к формированию узбекской нации, весьма отличной от узбеков, проживающих в зарубежных странах (Афганистане, Пакистане, Саудовской Аравии и др.). Данная общ­ность определялась уровнем секуляризации культуры, владением русским языком, общим культурно-информационным и политико­экономическим пространством, едиными образовательными стан­дартами и общей исторической памятью.

Одним из маркёров советской идентичности полиэтнического населения Узбекистана были советские праздники. Все без исклю­чения этнические группы справляли не только Новый год (по григо­рианскому календарю) или свои национальные праздники, но и су­губо советские («социалистические»): 23 февраля (День Советской Армии, или «мужской день»), 8 марта (Женский день), 1 мая (День труда), 9 мая (День Победы), 7 ноября (День Октябрьской револю­ции), 5 декабря (День Конституции СССР), советские профессио­нальные праздники. Некоторые из них, такие как Новый год или 8 Марта, празднуются и по сей день.

С распадом СССР и образованием независимого государства появляются новые государственные праздники, такие как День Независимости, Навруз и др., которые также начинают выполнять функцию интеграции граждан Республики Узбекистан как граждан единой страны, независимо от их этнической принадлежности.

Урбанизация. Известно, что в конце XIX – начале ХХ в. населе­ние Туркестана было преимущественно аграрным. В советский пе­риод ситуация меняется. Узбекистан становится урбанизированно­аграрной республикой, а Ташкент – одним из крупнейших городов СССР. В Ташкенте, как и в других крупных городах, образ жизни и урбанистическая культура населения стали существенно отличаться от традиционных поселковых общностей.

Урбанизм привёл к таким новым элементам образа жизни, как увеличение пространственного распределения жилья и работы, проживание в многоэтажных комплексах, редукция родственно­соседских отношений и «семейного дела», сложная система соци­альных взаимосвязей и коммуникаций, интенсивные психологиче­ские нагрузки и темп жизни, появление субкультур и приверженных им социальных субгрупп, гетерогенность этнического окружения, рост межнациональных браков, новые виды досуга, недоступный для села уровень технологий и многое другое.

В Ташкенте, особенно в многоэтажных микрорайонах, прожи­вание этнических групп становится дисперсным, заменяя тради­ционную коммунальную компактность, что в свою очередь влечёт изменения в воспроизводстве традиционного самосознания и иден­тичности. Существенно изменились механизмы и условия социали­зации. Культурный генетический фонд в урбанизированных ареа­лах, в силу их гетерогенного состава, всё больше стал включать в себя элементы различных культур.

Возникает новая городская культура. В современном городе под влиянием глобализации и научно-технического прогресса стандар­тизированные техногенные компоненты постепенно начинают до­минировать над элементами традиционной этнической культуры. Идёт процесс унификации культуры, в котором этнодифференци- рующие компоненты начинают всё более сокращаться. Тем самым имевшая ранее место отчётливая разность культур различных этни­ческих групп становится всё более относительной. Это проявляет­ся в жилище, атрибутах комфорта, одежде, пище, формах досуга и, отчасти, в обрядовом церемониале. Единство городской культуры стало важным условием адаптивности к ней.

Гетерогенность внешнего этнического окружения. Если гово­рить о Ташкенте, то на протяжении всей первой половины XX в. удельный вес узбеков в столице неуклонно сокращался. В 1897 г. узбеки составляли 82,5% жителей города, в 1926 г. их уже было 52,5%, в 1936 г. – 43,15%, в 1959 г. – 34,4%.[38] Лишь с 1970-х го­дов их удельный вес начинает увеличиваться (в 1970 г. – 37,2%, в 1979 г. – 40,8%, в 1989 г. – 44,2%),[39] но вплоть до распада СССР узбеки в столице составляли меньшинство.

Этническая мозаика в Ташкенте была распределена столь дис­персно (за исключением «старой» части города), что создала явные предпосылки для трансформационных процессов: интенсификации межэтнического общения, размывания этнотерриториальных гра­ниц и границ этнической идентичности (хотя для разных этнических групп уровень и темпы этих процессов были различны). Атмосфе­ра постоянных полиэтнических контактов вела к толерантности как фактору добрососедского сосуществования различных этнических групп, роста межнациональных браков и взаимопроникновения культур. Длительное сосуществование в полиэтническом окружении и стандартизация условий жизни в городе привели к постепенному сближению культурного генофонда различных этнических групп.

Говоря об этнических контактах, необходимо иметь в виду, что речь идёт о различных типах межэтнического взаимодействия: между титульным этносом и остальными, между родственными этносами, между родственными этносами и остальными, между «коренными» народами и «пришлыми», между многочисленными и малочисленными и т.д.

Развитие полилингвизма и наличие языка межнационального общения. В настоящее время можно говорить о том, что у многих этнических групп в условиях урбанизации и постоянного поликуль- турного взаимодействия язык перестаёт быть доминирующим мар­кёром идентификации. Всё большее развитие получают билингвизм и полилингвизм. Некоторые языки начинают выполнять функцию языков межнационального общения: в Ташкенте эту функцию вы­полняют русский и узбекский языки.[40]

Дисперсность проживания этнических групп. Длительное ком­пактное проживание на одной территории является одним из важных условий воспроизводства матриц традиционной этнической культу­ры и соответствующей ей идентичности. Примером могут послу­жить этнические сёла с преимущественно однородным этническим составом. В условиях же современного города компактность про­живания сменяется дисперсностью и перестаёт быть основой вос­производства традиционного этнического самосознания и идентич­ности, что делает их более пластичными. Данный вывод совпадает с результатами исследований, полученных при изучении этнодис- персных групп в больших городах,[41] а также этнических групп, про­живающих компактно на определённой территории.[42]

По результатам нашего исследования, наиболее высокую степень адаптивности к жизни в Узбекистане демонстрируют уйгуры. Так, на вопрос «Можете ли Вы сказать, что адаптированы к Узбеки­стану?» – 99% уйгуров ответили «да». Это обстоятельство связано с общими с узбеками религией, антропологическим обликом и вы­соким уровнем близости традиций и языка. Многие уйгуры владеют узбекским как родным. Как пишет М. Савуров, «для уйгурской куль­туры характерно смешение с национальной культурой узбеков, а по существу они составляют единое целое, что объясняется не столько фактором влияния, сколько фактором схожести, восходящим к да­лёкому прошлому. Некоторые различия наблюдаются лишь в языке, но и он … впитал в себя много элементов узбекской лексики».[43]

Данный вывод совпадает с тем, что высказали наши респон­денты:

«В языке и религии узбеков и уйгуров нет никакой разницы. Только в языках может быть небольшое различие в окончанииях, на самом деле они одинаковы» (мужчина, 46 лет).[44]

«Уйгуры адаптировались к местным условиям довольно быстро и глубоко. Например, в Ташкенте уйгуры полностью ассимилировались с узбеками. Их свадьбы тоже узбекизированы» (женщина, 39 лет).[45]

Некоторые уйгуры в своей оценке сходства с узбеками идут ещё дальше:

«Уйгуры, как узбеки, мусульмане и наши языки тоже похожи. … Сей­час свадебные и похоронно-поминальные обряды тоже как у узбеков. На свадьбах также даём плов, читаем никох… Сейчас кроме пищи нет никаких отличительных черт от узбеков» (мужчина, 49 лет).[46]

Основная масса корейцев попала в Узбекистан в результате де­портации в 1937 г. и нашла здесь дружескую руку помощи. Многие корейцы достигли в Узбекистане впечатляющих успехов.

Среди корейцев на выше поставленный вопрос об адаптирован- ности к Узбекистану 82% ответили «да», 14% – «частично» и толь­ко 4% – «нет». Это безусловно очень высокий уровень адаптации. Причём речь идёт не только о корейцах, родившихся в Узбекистане, но и тех, кто прибыл сюда уже в сознательном возрасте.

«Я считаю адаптированной себя к жизни в Узбекистане. Я родилась и получила образование в России, затем вышла замуж и переехала в Узбекистан. Не было ни одного дня, чтобы я пожалела, что живу в Узбекистане. Мне нравится здешний климат, обилие фруктов и ово­щей, менталитет местных жителей, их дружелюбие. Здесь живут люди многих национальностей. Здесь всегда могут выручить. Я не помню, чтобы мне не помогали, будь то соседи или коллеги по рабо­те, когда я обращалась к ним за помощью. Что касается бытовых, жизненных вопросов, вопросов моей семьи, детей, я все их решаю не так, как мне «дают» возможность, т.е. как бы нет другого выбора, а так, как мне представляется нужным и «иностранкой» себя не чув­ствую» (женщина, 47 лет).[47]

Но если идти от самой старшей возрастной группы к самой млад­шей, то процент с ответом «да» будет уменьшаться (93% и 73%). Подобная тенденция наблюдается и в группах с различным образо­ванием. Наиболее высокую степень адаптированности демонстри­руют представители с высшим образованием (87,4%), а наиболее низкую – с незаконченным средним (67,8%).

Среди русских респондентов 80% ответили на тот же вопрос – «да», 17% – «частично» и 3% – «нет», что также можно считать вы­соким уровнем адаптации. Как и у корейцев, если идти от самой старшей возрастной группы к самой младшей, то процент с ответом «да» уменьшается. Так, если в возрастных группах 36-45 лет, 46-55 лет и 56-65 лет ни один респондент не ответил «нет», то таковые появляются в молодых возрастных группах. Среди давших отрица­тельный ответ 1% (от общего количества респондентов) составили 26-35-летние и 2% – 16-25-летние. В этих группах увеличивается и прослойка тех, кто ответил – «частично».

Из тех русских, кто считает себя адаптированным к жизни в Узбекистане, достаточно типичным является следующая оценка собственной адаптированности (женщина, 30 лет):

«Я адаптирована к Узбекистану, потому что здесь живут мои ро­дители, мои предки. Здесь жили родители моих родителей. Мы здесь живём из поколения в поколение. Нам знакомы местные традиции, обычаи. Мы привыкшие к климату Узбекистана. Я не представляю свою жизнь в другом месте. Я здесь родилась. У меня и мысли нет что-то поменять. Я хочу строить свою жизнь здесь. Меня много что не устраивает. Хотелось бы чего-то лучшего, что-то изменить.

Но, в общем, мне нравится здесь жить. Я чувствую здесь себя ком­фортно, благоприятно».[48]

Как показывают многочисленные свидетельства и опросы, русские в Узбекистане отличают себя от русских в России. Как пишет акад. Ю. Ф. Буряков, «можно говорить об особой идентичности русского насе­ления Узбекистана, отличающейся от идентичности русских, прожи­вающих в России. Этот феномен есть результат многолетнего совмест­ного проживания русских, узбеков и других коренных народов края, культурного обмена между ними и межнациональных браков».[49] Один из респондентов исследования отдела этнологии Института истории РУз, проведённого в 2009-2011 гг. заявил: «Мы выросли здесь, здесь наши корни, мы понимаем это… Более скажу, что нам вот законы, ко­торые здесь существуют, более понятны, близки, нежели те, которые сейчас в России. Потому что мы живём в этой среде».[50]

На относительно меньший уровень адаптации русского (славян­ского, европейского) населения, в сравнении с уйгурами (сюда мож­но включить все коренные народы региона, а также дунган, арабов, иранцев и др.) и корейцами, влияют следующие факторы:

—   европеоидный физический облик;

—  меньшая занятость в сельском хозяйстве (большей части узбе­кистанской экономики);

—   преимущественные контакты с высокообразованными и евро­пеизированными узбеками, а также с представителями русскоязыч­ного населения, в силу особенностей трудовых ниш и компактного проживания в новой части Ташкента и индустриальных центрах;

—   меньшее знание узбекского языка;

—   превышение численности русскоязычного населения в Таш­кенте над узбекоязычным во второй половине XX в.;

—    привилегированный статус «старшего брата» (для русских, живших в советское время), когда адаптация к жизни в националь­ных республиках не была связана у них со стратегиями успеха или выживания.

Несмотря на высокий уровень адаптации, видение о будущем своих детей в Узбекистане у различных этнических групп сильно разнится. Так, на вопрос: «Хотели бы Вы, чтобы Ваши дети пол­ностью ассимилировались к Узбекистану? (обучение в узбекских школах, узбекский язык как родной)». Уйгуры на этот вопрос дают по-прежнему положительный ответ – 88% (причём в группах 46-55 и 56-65 лет – 100%). Такой процент готовности к полной ассимиля­ции и интеграции позволяет сделать предположение, что в будущем не исключена возможность трансформации идентичности уйгуров (особенно, если рост узбеко-уйгурских браков будет иметь такую же динамику, как сегодня).[51]

Среди респондентов-корейцев и -русских преобладает отрица­тельный ответ на этот вопрос, соответственно 86% и 76%, что указы­вает на стремление сохранить свою этнокультурную идентичность. Однако цифры 14% и 24% среди корейцев и русских, готовых к пол­ной ассимиляции, говорят о том, что размывание границ этнической идентичности происходит и в этих группах. И надо отметить, что такие цифры невозможно было получить ни в советский период, ни в первые годы независимости, когда имела место масштабная миграция русскоязычного населения. Иначе говоря, допустимо, что в будущем какая-то часть русскоязычного населения сможет пол­ностью интегрироваться в узбекоязычную среду. Ещё очень редко. но всё-таки уже можно встретить молодых русских людей, владею­щих узбекским языком как родным и полностью адаптированных к узбекоязычной среде. Если говорить о возрастных группах, то наи­больший процент (32,3%) готовых видеть своих детей полностью ассимилированными даёт группа в 26-35 лет. Это возраст с высо­кой психологической ориентацией на оптимизм, определённый не только собственно возрастными параметрами, но и социальными достижениями и характеристиками (завершение образовательного процесса, уже собственные заработки, отсутствие ещё повышенных требований к уровню жизни и т.д.). Кроме того это молодые люди, которые имеют маленьких детей, у которых ещё не сформирована этнокультурная идентичность. Вполне возможно, и это подтверж­дают проведённые интервью, у некоторых из них дети посещают узбекские группы в детских садах, что даёт родителям основание надеяться на более высокий уровень адаптации своих детей.

Иначе говоря, среди той категории русскоязычного населения, считающего, что их дети должны жить в Узбекистане, позиция по данному вопросу вполне осознана.

Один респондент (русская, 30 лет) так выразила свою позицию:

«Я считаю, что очень важно жить там, где ты родился. Я считаю, что настоящий человек – человек, который правильно воспитан, у него есть моральные ценности; который получил образование, – он может себя вполне реализовать там, где он родился. Необязательно искать неизвестно чего в разных странах. Я считаю, что человек, если его адекватно воспитали, может найти себя там, где он родил­ся. Какая бы страна ни была. Это моё мнение».[52]

Кроме того есть осознание того, что дети должны быть адапти­рованы не только к узбекистанской среде, но и к собственно узбек­ской. Иначе говоря, среди той категории русскоязычного населения, считающей, что их дети должны жить в Узбекистане, крепнет осо­знание, что без определённого уровня ассимиляции эффективная интегрированность в современный узбекский социум будет весьма затруднена. Тот же респондент:

«У меня трое детей, двое старших ходят в детский сад в узбекскую группу. Я специально отдала их в узбекскую группу для того, чтобы они учили узбекский язык».[53]

У другой женщины (русская, 38 лет) ребёнок также ходил в дет­ском саду в узбекскую группу.[54]

А один респондент (русская, 50 лет) даже высказала следующую категоричную рекомендацию:

«Считаю, что в садиках надо закрыть русские группы, тогда все ма­лыши научатся общаться на узбекском языке, и это им поможет в жизни, в общении с друзьями и на работе. Это самый лёгкий путь в изучении языка».[55]

миграционный потенциал

В 2003-2005 гг. отделом этнологии Института истории было прове­дено исследование «Этнокультурные процессы в современном поли­этническом городе» на материалах г. Ташкента. Было опрошено 300 человек: по 50 представителей различных национальностей – узбеков, русских, татар, казахов, корейцев и таджиков. На вопрос о намерении мигрировать были получены следующие данные:[56]

таблица 1 (в %).

Этнические группы

обязательно Возможно

нет

не задумывался

Русские

20 56

24

0

Татары

14 32

34

16

Казахи

10 54

26

10

Корейцы

8 62

22

8

Таджики

2 32

62

0

 

Как видно, самый низкий миграционный потенциал у таджиков. По всем другим параметрам (по языку, этнической самоидентификации) эта группа демонстрирует высокий уровень интегрированности как в узбекистанское общество в целом, так и в социум Ташкента.

В 2005 г. был проведен пилотный опрос среди студентов ташкент­ских вузов, бывавших за рубежом – на учебе и стажировке, в коммер­ческих поездках, на работе и т.д. На вопрос: «Хотели бы Вы снова поехать в другую страну на работу или учебу?» – 82,2% ответили утвердительно и лишь 3,3% не изъявили желание, а 8,3% затрудни­лись ответить. На вопрос же: «Собираетесь ли Вы в будущем уехать из Узбекистана навсегда?» – среди представителей этнических меньшинств 50% славян и 41,5% лиц других национальностей дали отрицательный ответ.[57]

В 2006 г. Центром изучения общественного мнения «Ижтимоий Фикр» было проведено исследование по данной проблеме в 12 обла­стях республики. Из 41 славянина (русских, украинцев, белорусов, со­ставивших 2,7% от общего числа опрошенных) 32,5% (почти каждый третий) выразил желание выехать в другую страну на ПМЖ. Среди представителей других национальностей (татар, корейцев и др.), со­ставивших 1,1% от общего числа опрошенных (17 человек), этот по­казатель составил 37,5%.[58] 37% славянских этносов планируют эми­грировать по той причине, что «там больше перспектив для развития и будущего детей».[59]

В рамках нашего исследования мы получили следующие данные. Среди русских намерение переехать высказало 66% респондентов (вопрос: «Есть ли у Вас намерение переехать в другую страну?»), у корейцев – 62 %. Правда, необходимо отметить, что намерение и реальные шаги по эмиграции отличны как во времени, так и по окончательному результату.

В диссертации М.Д. Тена, проведшего анкетный опрос среди 500 ко­рейцев г. Ташкента и Ташкентской области, на вопрос: «Связываете ли Вы своё будущее с Узбекистаном?» – 58% ответили положительно, 11,6% – отрицательно, 30,4% затруднились ответить.

Если взять распределение ответов в возрастном разрезе, то видно, что если идти от старшей возрастной группы к младшей, усиливаются миграционные настроения и неопределённость выбора, где жить.

Таблица 2.

Связываете ли Вы своё будущее с Узбекистаном? (в %)

Ответы Процент в группе лиц молодого возраста Процент в группе лиц среднего возраста Процент в группе лиц старшего возраста
Да 30,6 61,8 87,1
Нет 19,4 9,8 4,1
Затрудняюсь

ответить

50 28,4 8,8
Всего 100 100 100

 

Примечательно, что когда респондентам был задан вопрос: «Если бы Вам и Вашей семье представилась возможность для постоянного ме­ста жительства в Корее, какое решение Вы бы приняли?» – 42,8% ответили, что остались бы в Узбекистане, 26,2% – уехали бы и 31% затруднились ответить.[60]

Надо отметить, что хотя пик этнической миграции, характерный для 90-х годов прошёл, тем не менее высокий миграционный по­тенциал ещё имеет место. Так, если говорить о корейцах, их числен­ность постепенно, но неуклонно сокращается. С момента проведе­ния последней Всесоюзной переписи в 1989 году число корейцев уменьшилось с 183 140 человек до 172 384 по состоянию на 1 января

2001  года.[61] В последующие годы численность корейцев продолжает уменьшаться. По данным Госкомитета Узбекистана по статистике, в

2002   году она составила 169,6 тыс. человек, в 2003 г. – 166,1 тыс., в 2004 г. – 161,7 тыс., в 2005 г. – 157,3 тыс., в 2006 г. – 153,0 тыс., в 2007 г. – 150, 1 тыс., в 2008 г. – 147,7 тысяч.[62]

Среди тех, кто не планирует уезжать из Узбекистана, можно вы­делить разные категории: это те, кто вынужден остаться (при на­личии миграционных настроений) из-за финансовых, возрастных и иных причин, и те, кто не испытывает желания куда-либо мигри­ровать, поскольку комфортно чувствует себя в республике. Как пи­шет И. Катагощина, «есть немало русских, которые не хотят или не хотели бы уезжать из тех или иных республик в силу сложившейся там достаточно терпимой атмосферы в межэтнических взаимоотно­шениях, с одной стороны, и в психологии самих русских, отражаю­щейся в их представлениях и оценках как своей этнической группы, так и представителей коренной национальности – с другой».[63]

Один из респондентов (кореец, 47 лет) так объяснил отсутствие желания куда-либо уехать:

«Я не планирую уезжать. У меня здесь хорошее жилье, хорошая ра­бота, высокий уровень жизни, я могу позволить оплачивать прожи­вание и учёбу детей за рубежом. Меня это вполне устраивает».[64]

Для многих респондентов миграция – непростой вопрос, когда

человек вынужден разрываться между тем, что «всю жизнь прожил здесь», и детьми, обосновавшимися в другой стране. Одна из ре­спондентов (русская, 50 лет):

«Я бы хотела, чтобы моя дочь ассимилировалась в Узбекистане. Но она уже уехала в Россию со своей семьёй. …Я тоже хочу уехать в Россию. Раньше я об этом и не задумывалась. Сейчас, ухаживая за больной матерью, я поняла, что здесь в старости некому будет за мной ухаживать, ведь у меня один ребёнок, она живет в России. Зна­чит, мне придётся ехать к ней, потому что она с семьёй там хорошо устроена и сюда уже не вернётся. Но пока я буду жить в Узбекиста­не, ведь здесь у меня мама, сестра и друзья».[65]

Среди русских самую большую группу с миграционными на­строениями составляют молодые люди – в группе от 16 до 25 лет это 80%; лишь у 20% они отсутствуют. В последующих же возрастных группах процент тех, кто не планирует куда-либо уезжать, возрас­тает: 32,3% (26-35 лет), 38,9% (36-45 лет), 52,4% (46-55 лет), 50% (56-65 лет).

Самую большую группу среди тех корейцев, кто намерен пе­реехать в другую страну, составили люди с высшим образованием (20%), и самые маленькие группы образуют люди с незаконченным средним (3,8%) и начальным образованием (0,4%), которые пред­ставляют самое старшее поколение. Подобная структура миграци­онного потока среди национальных меньшинств должна вызывать тревогу, поскольку речь идёт о научно-технической и культурной элите («утечка умов»).

Среди уйгуров только 11% респондентов высказали намерение переехать в другую страну (причём в старших возрастных группах – 46-55 лет и 56-65 лет – ни один не выразил желания покинуть Узбе­кистан). Наибольший процент миграционных настроений (38,5%) был получен в самой младшей возрастной группе (16-25 лет).

При выяснении причин низкой миграционной активности среди уйгуров, помимо таких факторов, как неизвестность и риски, неже­лание менять отлаженный быт, обнаружилось, что для уйгуров важ­но и сохранение традиционной культурной идентичности, желание жить привычным укладом.

Один респондент (мужчина, 46 лет) высказал сомнение в целе­сообразности миграции:

«Если переедем, тогда что будет с воспитанием детей, что будет с их национальностью?».[66]

Другой респондент (женщина, 56 лет):

«Недавно младший сын выиграл Green card и со своей семьёй (жена и 2 детей) уехал в Америку. Но он вернётся. Хочет в махалле жить. Однажды мы хотели продать участок и переехать в город, но он не согласился. Он говорит, что временно уехал, чтобы заработать, потом вернётся, ему нравится жить здесь в махалле».61

Анкетирование также выявило направленность миграционных настроений (вопрос «В какую страну Вы планируете переехать (в недалёком будущем)?»). По данным статистики, основные эмигра­ционные потоки сегодня приходятся на страны СНГ, прежде всего Россию и Казахстан.[67]

В исследовании отдела этнологии Института истории РУз 2003-2005 гг. направления возможной миграции этнических меньшинств выгля­дят следующим образом (в %):

Таблица 3.69

Этнические группы

Страна СНГ Другая страна Пока не знаю

Русские

44 10 24

Казахи

40 14 12

Татары

26 2 24

Корейцы

28 14 36

Таджики

4 12 30

 

Из таблицы видно, что у русских и казахов достаточно высокий уровень определённости направления миграции, которую можно обозначить как репатриацию на историческую родину (Россия и Казахстан). Низ­кий показатель миграционных настроений у таджиков связан с двумя основными причинами: во-первых, нынешняя экономическая ситуация в Таджикистане (одна из самых тяжёлых в СНГ) не способствует этому, и во-вторых, как мы уже отмечали выше, для таджиков характерен вы­сокий уровень интегрированности в узбекистанское общество.

В исследовании «Ижтимоий Фикр» (2006 г.) представители славянских народов называли, главным образом, четыре направления выезда на ПМЖ: Россию – 69,2%, страны Западной Европы – 15,4%, США и Япо­нию – по 7,7%. Представители других этнических групп назвали страны СНГ – 50%, Россию – 25%, США – 8,3% и Республику Корея – 8,3%.[68]

В нашем исследовании 41% русских респондентов назвали Рос­сию; другие страны (США, Германию, Англию, Францию, Австра­лию) – 25%. Если рассмотреть векторы миграции в возрастных группах, то ответы в самой младшей (16-25 лет) и в старших (46-55 и 56-65 лет) группах явно ориентированы на Россию, в то время как в группах 26-35 и 36-45 лет ориентации на Россию и на страны За­пада близки по своим значениям. Подобное распределение ответов представляется закономерным. Самая младшая группа ещё не обла­дает полной уверенностью в своих силах и ориентируется на стра­ну, в которой ей представляется легче адаптироваться (те же язык и культура, образовательные стандарты, родственники и т.д.). По тем же причинам старшим возрастным группам трудно начинать жизнь в стране, где всё иное.

С другой стороны, наиболее высокий процент – 88,9% – желаю­щих уехать в страны Запада дала группа с неоконченным высшим образованием. Вероятно, здесь сказывается влияние различных за­падных стипендиальных программ, популярных среди студентов.

Корейские респонденты также назвали Россию – 56 %, Южную Корею – 42% и другие страны (США, Канаду, Японию) – 2 % (это страны с большими корейскими диаспорами, хотя Китай, в кото­ром проживает самая большая корейская диаспора в мире, никто не назвал).[69] Некоторые респонденты, называя Россию, США или Канаду, упоминали такой критерий, как «большая развитая страна» (мужчина, 47 лет):

«Я хочу, чтобы мои дети жили в большой, ну и, желательно, раз­витой стране. Большая страна создаёт и больше возможностей и условий для проживания. … Там, где территория ограничена, а на­селения много, возможности сокращаются».[70]

Другой респондент (женщина, 55 лет, владеющая узбекским язы­ком) так объяснила желание детей уехать за границу – в США:

«Мои дети не смогли ассимилироваться, как я. Они полностью русскоязычные. Знают английский. … Дочь хочет жить в Америке, несколько раз подавала на Green Card. Молодые, они всё хотят сразу, а не так, как наше поколение, – постепенно, год за годом улучшать своё положение».[71]

Если средние и старшие возрастные группы корейцев ориентиро­ваны на Россию (от 68% до 77% в этих группах), то самая младшая возрастная группа ориентирована больше на Южную Корею (более 67%). Если смотреть на данные в разрезе образования, то имеющие высшее образование предпочли Россию (67,3%), в то время как с незаконченным средним – Южную Корею (73%). Это связано с тем, что без знания языка и зарубежных технологий тем, кто получил высшее образование в СССР/СНГ, трудно найти работу в западных странах по специальности (достаточно показателен пример врачей), в то время как в странах СНГ это значительно легче. Что касается людей с невысоким уровнем образования, то они ориентированы на малоквалифицированную работу, которая в Корее оплачивается выше, чем в России.

Из числа уйгуров, имеющих намерение уехать, 55% респонден­тов назвали Россию, остальные – США и Европу; и снова же, никто из них не назвал Китай, что связано с историческими причинами и непростыми процессами в Синьцзян-Уйгурском автономном районе. Как и в случае с русскими респондентами, самая младшая и старшая группы (две самые старшие группы вообще не имеют намерения уез­жать) демонстрируют ориентацию на Россию, в то время как в воз­растной группе 26-37 лет 75% ориентированы на Запад. Нам пред­ставляется, что причины подобного распределения такие же, что и у русских. И так же 100% имеющих среднее образование нацелены на Россию, а среди тех, кто имеет высшее и среднее специальное обра­зование, векторы возможной миграции диверсифицируются.

II. оценка состояния межэтнических отношений

В целях прояснения причин высоких миграционных настроений респондентам был задан вопрос о возможной дискриминации в Узбе­кистане этнических меньшинств.[72] Наличие дискриминации кате­горично отрицает абсолютное большинство опрошенных: у русских и корейцев оно составило 98% респондентов, у уйгуров – 100%. Для сравнения: по данным опроса, проведённого Институтом этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая в 2005-2007 гг. среди московской молодёжи, 51,3% респондентов признали, что в России существует проблема дискриминации расовых и этнических мень­шинств, и 60,3% признали, что уровень преступлений на почве расо­вой, религиозной и этнической вражды в стране повышается.[73]

Политика дискриминации всегда тесно связана с ощущением напря­жённости межнациональных отношений. В опросе И. Агзамходжаева и М. Карамян (2008 г.) лишь 0,9% ташкентцев высказались об этом ощущении.[74] И хотя в выборке 74,6% – узбеки, данный ответ можно считать репрезентативным (в рамках имеющейся выборки), поскольку

4  человека, высказавшихся в пользу наличия напряжённости, из 414 – действительно незначительная величина, даже если это представите­ли нетитульной нации. На экспертном уровне дискриминация в Узбе­кистане в виде государственной политики или фактора миграционных процессов также отрицается. Как пишет Е. Абдуллаев, «в Узбекистане нет в отношении русских какой-либо «жёсткой» кадровой дискрими­национной политики или «курса на подталкивание к миграции».[75]

В интервью некоторые наши респонденты подчеркнули демо­кратичный характер национальной политики государства:

«Я оцениваю межнациональную политику нашего государства как

идеальную, потому что проживающие на его территории более 100 национальностей чувствуют себя вполне комфортно. Открыты и осу­ществляют свою деятельность многие культурные центры, уйгурский культурный центр в том числе. Национальные диаспоры свободно ис­поведуют свои религии и говорят на родных языках» (уйгур, 35 лет).[76]

Другие респонденты указали на доброжелательность и толерант­ность узбекского народа. Как отмечает кореянка (47 лет), приехав­шая из России после замужества:

«Когда я жила в России, вокруг вообще не было корейцев, и я не раз слышала оскорбительные реплики в свой адрес и в адрес моего брата в школе. А здесь я увидела, что корейцев очень уважают, считают трудолюбивыми, здесь у меня проснулась гордость за корейцев»[77]

Правда, 35% русских и 26% корейцев признали наличие бытово­го национализма (не в виде гос ударственной политики, а на местах и в быту).[78] Однако вопрос заключается в частоте таких случаев.

В связи с этим обратимся к данным, полученным в исследовании отдела этнологии в 2003-2005 гг. Оценка межнациональной обстановки в горо­де в проведённом анкетировании рассматривалась как через обобщён­ный взгляд на данную ситуацию, так и через призму личного опыта.

На вопрос: «Как Вы оцениваете межнациональную обстановку в Таш­кенте?» – ответы респондентов распределились следующим образом:

Таблица 4.

Этнические группы

Позитивно Негативно Нейтрально Не задумывался

Русские

16 14 46 24

Казахи

30 18 36 16

Татары

32 4 38 24

Корейцы

26 8 42 22

Таджики

40 2 44 14

Узбеки

36 4 36 24

 

Как видим, количество респондентов, негативно оценивающих межна­циональную обстановку в Ташкенте, в зависимости от этнической груп­пы колеблется от 2% до 18%, что говорит о высокой оценке межнацио­нальной обстановке в городе, поскольку от 82% до 98% респондентов оценили её или «позитивно», или «нейтрально», или не задумывались над этим. Последнее можно также отнести к одному из двух предыду­щих ответов, поскольку люди не задумываются над теми или иными проблемами тогда, когда их нет или они с ними не сталкиваются.[79]

Общие оценки порой могут быть не столько обобщением личного жизненного опыта, сколько результатом влияния СМИ и политико­идеологических конструкций и стереотипов. Поэтому респондентам был задан дополнительный вопрос: «Приходилось ли Вам сталкивать­ся с негативным отношением к себе по поводу своей национальной принадлежности?». Ответы распределились следующим образом:

таблица 5.

Этнические группы

Часто Редко Очень редко Не сталкивался

Русские

10 38 30 22

Казахи

10 20 22 48

Татары

4 16 24 54

Корейцы

6 34 26 34

Таджики

8 18 12 62

Узбеки

8 8 24 60

 

Как видно из таблицы, только от 4 до 10% анкетируемых (включая узбеков) встречались с частым негативным отношением в связи с на­циональной принадлежностью, что является естественным сопутству­ющим компонентом многонационального общества. В наибольшей степени это отразилось в ответах русских респондентов. Но в целом от­веты на вопрос об общей оценке межнациональной обстановки в Таш­кенте совпадают с впечатлениями личного жизненного опыта.[80]

По данным «Ижтимоий фикр», проведшего в 2006 г. исследование «Узбекистан- многонациональный», на вопрос: «Испытываете ли

Вы лично какие-либо трудности или неудобства, связанные с Вашей национальностью?» – 81,5% респондентов ответили отрицательно, 4,3% респондентов ответили положительно, а 14,2% затруднились с ответом. Среди тех, кто сталкивался с такими трудностями и неудоб­ствами, 27,8% опрошенных указали ответы «при приёме на работу», 27,6% – «отношение местных органов и милиции, их недостаточ­ную доброжелательность», 13,3% – «при прохождении воинской службы».[81]

Среди уйгуров же (по данным нашего исследования 2012 г.). хорошо интегрированных в узбекское общество и готовых к даль­нейшей ассимиляции, число признавших наличие бытового нацио­нализма составило лишь 2% (незначительная часть молодёжного и среднего возрастов).

Если говорить о возрастном разрезе, то по результатам нашего исследования позиция представителей старшего поколения, уже до­стигших значимых результатов ещё в советское время, отличается от ощущений русскоязычной молодёжи, сформировавшейся в годы независимости.

Некоторые респонденты (русские) указали на недостаточность государственных мер и помощи по освоению узбекского языка рус­скоязычным населением, что сужает их возможности.

Корейцы также указывают на языковую проблему. Однако те, кто не связан с карьерным ростом в государственном секторе, напри­мер, домохозяйки или занимающиеся частным бизнесом, независи­мо от национальности, в своей жизни не сталкиваются с какими- либо формами дискриминации или национализма.

«Я считаю, что все эти проблемы связаны с незнанием узбекского языка, и мы сами виноваты в том, что его не учим. Сама я ни с от­крытой, ни со скрытой дискриминацией, ни с бытовым национализ­мом не сталкивалась» (кореянка, 47 лет, домохозяйка).[82]

«Я занимаюсь коммерческой деятельностью, и никогда не чувствова­ла ничего такого» (уйгурка, 39 лет, коммерсант).[83]

Анализ интервью показывает, что те, кто работают в государ­ственных учреждениях, принципиально различают дискриминацию как государственную политику и проблемы тех или иных этниче­ских групп в карьерном росте (кореец, 52 года):

«Как таковой дискриминации как государственно оформленной по­литики нет. Даже на бытовом уровне она сведена к минимуму. Од­нако сказать, что у всех этнических групп равные возможности, было бы неправильно. Дело в том, что государственным языком является узбекский. И корейцы, как и некоторые другие этнические группы, не владеют им в полной мере, и это является естественным препятствием к тому, чтобы они занимали какие-то должностные позиции.

Кроме того в Узбекистане при выдвижении на определённые долж­ности развит протекционизм. И здесь большую роль играют связи, принадлежность к определённым кланам…

Как правило, представители этнических меньшинств знают, что у них есть должностной потолок».[84]

Поскольку такие оценки имеют место (хотя «потолок», о кото­ром говорит респондент, может быть очень высоким[85]), они говорят о том, что представители диаспорных групп испытывают ощущение некоторого дискомфорта в вопросах равноправия с представителя­ми титульной нации, что должно служить своеобразным сигналом и для государственных органов.

Важнейшим фактором, определяющим межнациональную обстанов­ку в обществе, являются отношения этнических групп с титульным этносом. Данные анкетирования (2003-2005 гг.) показывают, что их негативно оценивает лишь незначительная часть респондентов – от 2 до 8%.

Таблица 6.88

Как Вы оцениваете взаимоотношения между Вашей нацией и титульной?

Этнические группы

Позитивно Негативно Нейтрально Не задумывался

Русские

12 6 44 38

Казахи

38 8 32 22

Т атары

38 2 40 18

Корейцы

32 4 36 28

Таджики

42 4 32 22


Неравнозначность оценок взаимоотношений между этническими группами и титульной нацией была зафиксирована и Центром изуче­ния общественного мнения «Ижтимоий фикр», проведшего в 2004 г. социологическое исследование «Национальное самосознание». Так, 90% туркмен, 86,7% киргизов, 86% казахов, 63,3% таджиков, 46,5% русских и 57,8% других национальностей ответили, что могли бы до­вериться узбекам при различных жизненных ситуациях.89


 

Если взять данные различных исследований по оценке взаимо­отношений с титульной нацией, а также межнациональных отно­шений в республике, можно заметить, что позитивные оценки в меньшей степени даются русскими респондентами. Объяснение мы видим в особенностях сложившихся взаимоотношений русских и коренных народов региона, включая узбеков, которые определяются такими факторами, как завоевание Средней Азии Россией и после­дующая колониальная политика в XIX веке, национальная политика в рамках СССР и т.д. В советский период русские имели особый статус «старшего брата» и не ощущали себя в союзных республиках «этническим меньшинством». Поэтому переход в категорию «диа­спора» и значительная потеря статусных позиций (или ограничение прежних возможностей[86]) оказался для них более чувствителен, чем для других этнических групп.

Большинство русских считает, что их миссия в Средней Азии но­сила цивилизаторский характер, поскольку с их приходом в регионе появились промышленность, современные формы науки и образо­вания, европейская культура, эмансипация женщины и моногамный брак, и другие институты – всё то, что характеризует современную цивилизацию. Как пишут британские исследователи Х. Пилкинг- тон и М. Флинн, изучавшие устные истории русских репатриантов, «русские за пределами РСФСР идентифицировали себя не в этниче­ских категориях…, а в социо-культурных – считая себя самыми луч­шими, самыми достойными для того, чтобы просвещать и развивать «отсталые» окраины СССР».[87]

В период независимости в общественном сознании коренных народов Средней Азии стало шириться мнение, согласно которому деятельность Российской империи и СССР по отношению к ним носила колониальный характер, вела к утере национальных цен­ностей и исторической памяти, односторонне развитой экономике, экологической катастрофе и потере национальной гордости. Конеч­но, такого рода оценки не могли не сказаться на гетеростереотипах русских и коренных народов Центральной Азии.

По данным нашего анкетирования, ответы корейцев и татар де­монстрируют более высокие оценки взаимоотношений и с титуль­ным этносом, и с русскими, что объясняется высокой формой их интеграции в уклад жизни как титульного этноса, так и русского (европейского).

Если говорить о корейцах, они попали в Узбекистан в качестве депортированного народа и претерпели череду лишений, вызывав­ших у местного населения чувства жалости и сострадания по от­ношению к ним. Корейцы не претендовали на «цивилизаторскую миссию». Обычаи и модели поведения корейцев были близки к узбекским. Немаловажным фактором являлось то обстоятельство, что большинство корейцев были заняты, как и узбеки, в сельском хозяйстве. Всё это сближало корейцев и узбеков. С другой стороны, корейцы обучались в русских школах и постепенно трансформиро­вались в русскоязычную группу, подверглись влиянию европейского образа мысли, что сближало их с русскими. Не будучи ни титульным этносом, ни «старшим братом», корейцы в короткое время достигли значительных достижений в областях сельскохозяйственного и про­мышленного производства, науки и образования, здравоохранения

и спорта, что не могло не вызывать уважения как со стороны титуль­ного и других коренных народов, так и со стороны русскоязычного населения Узбекистана.

Таджики, татары и казахи как мусульманские народы с длитель­ным опытом проживания на территории Узбекистана в значитель­ной степени интегрированы в местное общество. Особенно это ка­сается таджиков. Татары же в одинаковой мере интегрированы как в узбекскую, так и в европейскую среду.

  1. ТРУДОВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ: ЭТНОКУЛЬТУРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Перестройка и последующие годы независимости существенно повлияли на формы трудовой занятости национальных меньшинств, особенно русскоязычного населения, и на перспективы их профес­сиональной специализации.

Советский народнохозяйственный комплекс представлял собой сложный организм, где все его части были связаны огромным ко­личеством связей: уровень кооперации в советской экономике пре­вышал 70%. В производстве оборудования, производимого в Узбе­кистане, участвовали десятки смежных предприятий, разбросанных по всему пространству СССР. В первые годы независимости, когда разрыв хозяйственных связей, последовавший после распада СССР, поставил промышленные предприятия республики на грань выжи­вания, их трудовые коллективы оказались в тяжёлом положении. Необходимо отметить, что они состояли в значительной мере из представителей русскоязычного населения, многие из которых не имели подсобных хозяйств и навыков в торговле, всегда являвшихся в республике значимой частью дохода домохозяйств.

Начала сокращаться представленность русскоязычного населе­ния и на должностных позициях. Можно говорить о новой волне «кореннизации» государственных структур. Произошёл отток зна­чительной части русскоязычного населения из сферы государствен­ной экономики в сферу частного бизнеса. Этому способствовали такие факторы, как незнание государственного языка и меньшая его востребованность в частном бизнесе, закрытие или сокращение ра­бочих мест (или более низкая оплата) в государственном секторе, либерализация экономики и т.д.

Исследование показало, что значительная часть опрошенных не работает по специальности. Из работающих русских респондентов только 43% работает по специальности. Но если в самой старшей возрастной группе по специальности работает 75%, то в группе 36­45 лет (возраст профессионального расцвета) – лишь 22,2%, что не может не настораживать. Если смотреть на эти данные в разрезе об­разования, то наибольшее количество тех, кто работает по специ­альности – 63% – дала группа с высшим образованием, в то время как показатели других групп в 1,5-2 раза ниже.

Близкие цифры получены по корейцам и уйгурам: лишь 41% ре­спондентов этих национальностей работают по полученной специ­альности.

Высокий процент смены специальности мы в большей степени связываем с отсутствием синхронизации между выпускаемыми спе­циальностями и потребностями экономики, нежели с этническими факторами, такими, как знание узбекского языка и др., хотя в неко­торой степени это тоже имеет место. И снова, как у русских респон­дентов, если в самой старшей возрастной группе уйгуров по специ­альности 80%, то в последующих группах эта цифра падает вдвое, а в самой младшей группе составляет лишь 23,1%. Таким же образом, процент людей с высшим и незаконченным высшим образованием, работающих по специальности, в 1,5-2 раза выше, чем людей со средним специальным и средним образованием.

Смена избранной специальности влияет и на удовлетворённость работой. Из числа работающих русских удовлетворены своей рабо­той 44%, не удовлетворены – 29% и удовлетворены частично – 27 % (вопрос: «Удовлетворены Вы своей нынешней работой?»)[88] При­чём в самой старшей возрастной группе удовлетворение работой выразили 75% респондентов, в других возрастных группах этот по­казатель падает, а в самой младшей опускается до 24%.

У корейцев эти цифры составляют, соответственно, 29%, 21% и 50%, а у уйгуров, которые близки по занятиям и образу жизни с узбеками – 73%, 18% и 6%. Причём в двух самых старших возраст­ных группах степень удовлетворённости составляет 100%. Таким образом уйгуры интегрированы не только в языковую и культурную среду, но и в те ниши экономики, которые позволяют получать мате­риальное и моральное удовлетворение (т.е. соответствует их пред­ставлениям о хорошей работе).

Данное расхождение в удовлетворённости между русскими и корейцами, с одной стороны, и уйгурами, с другой стороны, как нам представляется, объясняется высоким процентом высшего и неоконченного высшего образования среди корейских и русских респондентов, увязанным с низким уровнем знания государствен­ного языка, что создаёт потолки в служебной карьере (особенно в государственных органах). Кроме того оно связано со спецификой рынка труда, её сложившейся структурой (т.е. работающим в сфере обслуживания – торговли, питания и др. – легче обеспечить свою жизнь, нежели представителю «непрактичных» профессий). На это также влияют этнические особенности предпринимательской дея­тельности – у русских и корейцев они носят более индивидуальный характер, что сказывается на её эффективности.[89] Низкие цифры у корейцев также связаны с потерей некогда высоких заработков в по­лулегальной сельскохозяйственной аренде в рамках СССР («кобон- ди»), которая перестала быть прибыльной с введением таможенных барьеров, рисками продаж в бывших советских республиках, став­ших иностранными государствами и т.д.

Данные оценки совпадают с тем, как респонденты оценивают свой карьерный рост и заработки в будущем. Наиболее высокие по­казатели в удовлетворённости работой и в ожиданиях карьерного роста демонстрируют уйгуры, что связано с их высоким уровнем адаптации и интеграции в узбекском обществе.

По данным исследования отдела этнологии Института истории (2003­2005 гг.), улучшение в сфере заработков в годы независимости в боль­шей степени ощутили представители среднеазиатских народов. Эти перемены в своей жизни отметили 62% узбеков, 64% таджиков, 58% казахов. Несколько меньше это ощутили корейцы – 48%, татары – 46% и заметно меньше русские – 30%. З.Х. Арифханова связывает эту

разницу с тем, что 1) «в период крутых перемен коренные националь­ности, как и прежде, имели надёжную опору и поддержку семейно­родственного круга»; 2) «среди опрошенных русских было большое количество работников бюджетной сферы» и 3) в результате активной миграции русской диаспоры «здесь остались в большей части люди старшего поколения, а также не сумевшие или не захотевшие пере­ориентироваться в изменяющейся экономической ситуации» [4, 90]. Правда, необходимо отметить, что на материальные доходы влияет не только экономическая ситуация, но и другие факторы, такие, как кадровая политика тех или иных организаций в отношении должност­ных постов, личные связи, «купля» должностей и др.

Разумеется, многое здесь зависит и от личной активной позиции. Один респондент (русская, 30 лет), обеспечивающая себя и трёх де­тей, стремится сама находить дополнительные ниши заработка:

«Я, конечно, продумываю различные варианты работы, например, работа по интернету, чтобы не быть зависимой от внутреннего со­стояния труда в Узбекистане».[90]

Другой респондент (кореец, 52 года) также указал, что научился зарабатывать, имея партнёров за рубежом, чтобы не зависеть от вну­тренней ситуации в республике. Однако подобные случаи не могут быть нормой. Как нам представляется, для проведения эффективной государственной политики в отношении трудовых ниш, имеющих этническую окраску, и регулирования оплаты труда в различных от­раслях необходимо проведение специального этносоциологическо- го исследования.

  1. высшее образование

Уровень заработков и положение в социальной иерархии зача­стую связаны с образованием. Например, в советский период корей­цы занимали одно из ведущих мест по уровню высшего образования на душу населения. В период независимости число поступающих в вузы корейцев стало снижаться. В связи с этим респондентам был задан вопрос: «Существуют ли сегодня ограничения для поступле­ния в вуз для этнических меньшинств?», на который 72% корейцев ответили – «нет». 89% уйгуров (а в самой старшей возрастной груп­пе 100%) и 63% русских также ответили «нет». Достаточно типич­ными в интервью были ответы, что респонденты и их дети, дети родственников и знакомых сами поступали – «без звонков», «без денег», основываясь на знаниях, причём в престижные вузы.

Как видим, большинство респондентов считает, что каких-либо ограничений для поступления в вузы для этнических меньшинств в Узбекистане нет. Разница в ответах уйгуров, сравнительно с русски­ми и корейцами, объясняется тем, что большинство уйгуров может обучаться как на русском, так и на узбекском языках (многие из них закончили узбекскую школу), в то время как имеющее место сокра­щение русскоязычных групп в вузах объективно снижает возмож­ности этой категории получить высшее образование (или, точнее, поступить в вуз с первой попытки). После распада СССР, когда из­менилось планирование подготовки кадров с высшим образовани­ем (поскольку раньше выпускники узбекских вузов могли распре­деляться и находить работу по всему Союзу) и большое количество русскоязычного населения покинуло Узбекистан, набор в группы с русским языком обучения сократился. Это особенно почувствовали русские, которые в советский период по абсолютной численности обучающихся в вузах занимали второе место после узбеков, что и отразилось в вышеприведённых цифрах их ответов.

Трудности с поступлением в вузы связаны также с неизменно высо­ким престижем высшего образования в республике, особенно в сто­лице. По данным анкетирования 2003-2005 гг., проведённого в Таш­кенте, желание дать детям высшее образование высказали от 90% до 98% респондентов.95

Таблица 7.

Какое образование Вы бы хотели дать своим детям, внукам? (в %)

Образование

Узбеки Русские Корейцы Казахи Т аджики Т атары

Среднее

2 0 0 4 4 0

Высшее

96 90 98 94 90 94

Среднее

специальное

2 6 2 2 6 6


95 Зунунова ГШ. Указ. соч. С.70; Отчет о научно-исследовательской работе (за­ключительный) отдела этнологии Института истории АН РУз… 2005 г.


 

Тем не менее большинство русскоязычного населения оценивает возможность получения высшего образования, осознавая объектив­но сложившуюся ситуацию. Как высказались наши респонденты:

«Ограничений при поступлении в вуз нет, но есть такие специально­сти, по которым нет обучения в магистратуре. И количество прини­маемых студентов в европейский поток меньше» (русская, 45 лет).[91] «В русскоязычных группах проходной балл выше и туда труднее по­ступить, чем в узбекские группы» (кореянка, 47 лет).[92]

Помимо сокращения русскоязычных групп, в республике суще­ствует проблема качества образования, что стимулирует поиск его получения за рубежом. Однако, как правильно отмечает В.Е. Ла- пыгин: «Причины миграции на учёбу в зарубежные страны нель­зя сводить исключительно к качеству обучения. К числу факторов, определяющих принятие решения о миграции с целью получения образования за рубежом, относятся: низкий уровень жизни и усло­вий работы, отсутствие стимулов и возможностей для профессио­нального роста и продвижения по службе, незащищённость прав и отсутствие гарантий в странах исхода мигрантов».[93]

В нашем опросе 76 % русских респондентов планируют сами обучаться или обучать детей за пределами республики (вопрос: «Планируете ли Вы или Ваши дети получить образование за ру­бежом?»). Причём в группе 16-25 лет этот показатель составляет 88%, в группе 26-35 лет – 87,1%. Такой высокий процент также объ­ясняется высокими миграционными настроениями; тем, что учёба за рубежом позволяет закрепиться и остаться в этой стране.[94] Если учесть, что самый высокий процент планирующих получить обра­зование за рубежом – 83,3% – был получен среди студентов (груп­па с неоконченным высшим образованием), то можно ожидать, что определённая часть русскоязычного населения, стремящаяся полу­чить квалификацию на Западе, не вернётся назад, что является от­рицательным индикатором.

Один из респондентов (русская, 41 год) так объяснила свой по­ложительный ответ:

«Я бы хотела, чтобы мои дети получили образование за рубежом. Потому что перспектив там больше. Там лучше жизнь с экономи­ческой точки зрения, зарплата лучше. Я если уеду за рубеж, то, ко­нечно, учиться там не смогу, но на работу смогу устроиться. А вот детям я хотела бы дать образование, чтобы они могли работать в хорошем месте, делать карьеру».[95]

Такой же высокий процент демонстрируют корейцы – 75%. Как пояснил один респондент (женщина, 47 лет), она также связывает с зарубежным образованием детей их дальнейшую благополучную жизнь и свою обеспеченную старость.

«Я хочу, чтобы мои дети получили образование за рубежом, и всё для этого делаю. Уровень полученного образования за рубежом и перспек­тивы дальнейшей жизни там гораздо выше, чем у нас. И ещё, если мои дети получат хорошее образование и устроятся работать за ру­бежом, тем больше надежд для меня на обеспеченную старость. … Я буду получать маленькую пенсию. Поэтому в будущем я надеюсь на своих близких – детей, которые смогут оказывать мне в старости материальную поддержку».[96]

У уйгуров эта цифра составила 56%. У старших возрастных групп (56-65 лет и 46-55 лет) процент падает до 20 и 26,1. Более низ­кие цифры у уйгурских респондентов связаны с их низким миграци­онным настроением. Некоторые из тех уйгуров, которые нацелены на жизнь в Узбекистане, удовлетворены качеством отечественного образования. Кроме того определённая часть уйгуров, ориентирую­щаяся на традиционные ценности, имеет и другие причины не от­правлять детей за рубеж.

Один из респондентов (мужчина, 46 лет) так прокомментировал возможность обучения детей за рубежом:

«Сейчас у нас в Узбекистане тоже обучение хорошее. И некоторые родители хотят, чтобы дети были рядом, особенно девочки».[97]

Однако надо иметь в виду, что в самых младших возрастных группах уйгуров (16-25 и 26-35 лет) количество желающих полу­чить образование за рубежом или дать таковое детям резко возрас­тает (76,9% и 77,8%), что говорит о существенном отличии их об­разовательных ориентаций в сравнении со старшими возрастными группами.

V. ЯЗЫКОВАЯ КОМПЕТЕНТНОСТЬ

Как показали результаты исследования, этнокультурная иден­тичность изучаемых диаспор отлична как от традиционной культу­ры, так и от современной культуры на исторической родине. Куль­турный генетический фонд нынешних этнических групп Ташкента представляет собой своеобразный синтез традиционной, русской, советской, узбекской/центральноазиатской и европейской культур (правда, в каждом частном случае соотношение этих компонентов может быть разным). Сказался и политический фактор в виде со­ветизации культуры, политики «дружбы народов» и «сближения наций». Перед рядом диаспор встала проблема размывания границ этнической самоидентификации.

Было выявлено, что характеристика идентификационных мар­кёров для различных этнических общностей города не является одинаковой во всех социальных и половозрастных группах. Можно говорить о вариативности их этнической идентичности, что влечет за собой и различие в ценностных установках и поведенческих мо­делях.

Если говорить о языковой компетентности, то русские пред­ставляют собой единственную этническую группу, в которой 100% членов владеют своим родным языком – русским.

Этот вывод подтверждается и данными исследования отдела этноло­гии Института истории РУз (2003-2005 гг.). Во всех других этниче­ских группах, включая титульный этнос и другие коренные народы, можно выделить языковые субгруппы, отличные друг от друга.

Наиболее высокая степень сохранности базовой языковой идентич­ности наблюдается у центральноазиатских народов региона – узбеков

(86%) и казахов (88%). Но и в их составе имеются субгруппы (14% узбекских и 12% казахских респондентов), для которых узбекский и казахский языки не являются родными; в качестве такового респон­денты назвали русский язык. Ниже уровень владения родным языком у таджиков (68%); это объясняется тем, что многие таджики являются билингвами, в одинаковой степени владеющими как таджикским, так и узбекским языками. Что и подтверждают данные опроса: 22% тад­жиков назвали в качестве родного узбекский язык.

В показателях по татарам (66% респондентов в качестве родного языка назвали татарский язык, 34% – русский) отразился диаспоральный ха­рактер бытования татар в Узбекистане, длительный период их прожи­вания за пределами исторической родины и русско-ориентированный вектор ассимиляции в советский период.

Наиболее же глубокая языковая деформация наблюдается у корейцев, среди которых 94% назвали родным языком русский и только 6% – корейский.

Возникает вопрос, в какой мере данные анкетирования отражают ре­альную языковую идентичность опрошенных этнических групп. Ведь назвать язык родным и объективный родной язык – две разные вещи. Дело в том, что вопрос «Какой язык для Вас является родным?» со­держит в себе возможность субъективной оценки, расходящейся с фактической реальностью. Поэтому респондентам также предложен был другой вопрос: «На каком языке Вы думаете?», который выявляет фактическую языковую ситуацию. Если принять во внимание выводы из гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа, про­блема заключается не только в коммуникационной и гносеологиче­ской функциях языка, но и в соответствующем мировоззрении, что яв­ляется немаловажным для понимания этнопсихологии, а в конечном счете – этнической идентичности.

В сравнении с предыдущими данными, в ответах на второй вопрос увеличивается процент людей, для которых русский язык объективно является родным: у узбеков – с 14 до 28%, у казахов – с 10 до 30%, у таджиков – с 10 до 20%, у татар – с 34 до 76%, у корейцев – с 94 до 98%.

Как объяснить это расхождение?

Во-первых, респонденты, называя некий язык родным, подразумева­ют, что это язык их нации, хотя сами они, может быть, знают его сла­бее, чем другой язык, или вообще не знают. Во-вторых, нужно учесть

категорию людей, которые признают нечто родным из духа патриотиз­ма, независимо от того, насколько это «родное» реально присутствует в их жизни.[98]

Что касается узбекского языка, то в нашем исследовании (2012 г.) 2% русских респондентов указали, что они думают на нём, 8% – что свободно им владеют. Возрастной анализ ответов показывает, что молодёжь лучше владеет узбекским, чем старшее поколение. Те, кто указали, что способны думать на узбекском (свойство родного язы­ка), это представители групп в 16-25 и 26-35 лет. Данная возрастная закономерность прослеживается и в вопросе о свободном владении узбекским языком. Утвердительные ответы в возрастных группах распределились так (начиная с младшей возрастной группы): 12%, 9,7%, 5,6%, 4,8%, 0%.

60% русских респондентов указали, что владеют узбекским язы­ком частично. Понятно, что оценка такого уровня владения языком как «частично» не обладает достаточной строгостью, поскольку яв­ляется очень широкой – от знания нескольких слов и предложений до уровня более или менее сносного общения. В силу отсутствия соответствующих критериев, думается, что оценка в 60% слишком оптимистична с точки зрения возможности реального языкового общения, поскольку основана на субъективных представлениях респондентов об уровне своей языковой компетенции.[99] Конечно, среди русских, в сравнении с советским периодом, увеличилась прослойка знающих узбекский язык (мы имели возможность встре­чаться с молодыми русскими, владеющих узбекским, как родным), но всё же в целом они не интегрированы в языковую среду основ­ной массы населения.

Для более точного представления необходимо было рассмотреть понятие «частичное владение языком» в его уровнях.

таблица 8.

Владеете ли Вы узбекским языком?

Возраст свободно достаточно для общения В незначительной степени не владею
16-25 2,0% 4,0% 11,1% 8,1%
26-35 0% 9,1% 17,2% 5,1%
36-45 0% 4,0% 11,1% 3,0%
46-55 0% 3,0% 15,2% 3,0%

 

Данная таблица позволяет выявить структуру «частичного вла­дения языком». Как видим, владение узбекским «в незначительной степени» (54,6%) значительно превышает уровень «достаточно для общения» (20,1%).

Что касается других языков, 19% русских респондентов ответили, что могут думать на том или другом, 34% – что владеют ими частич­но. 16% указали, что планируют изучать узбекский язык, 48% – дру­гие языки.

Уйгуры также демонстрируют высокий уровень компетенции в родном языке – 87% на нём думают и 89% владеют им свободно (а в старших и в самой младшей возрастных группах эти цифры состав­ляют 100%).[100] 95% уйгуров свободно владеют узбекским языком (в старших и самой младшей возрастных группах этот показатель – 100%), а 66% (в самой старшей возрастной группе) могут думать на нём – свойство родного языка. На русском языке могут думать 44% (в самой старшей возрастной группе – 80%) или свободно владеют русским языком – 86%, что позволяет отнести их к трилингвам (уй­гурский, узбекский и русский языки). Кроме того, можно говорить и об определённой их компетенции в других языках – они думают на них (1%), свободно владеют (16%) или частично (21%).

Именно с тринлингвизмом связано низкое число уйгуров, плани­рующих изучать русский (8%) и узбекский (5%) языки, поскольку большинство их знает. А вот другие языки – иностранные – плани­руют изучать 36% уйгуров. Если идти от самой старшей возраст­ной группы к самой младшей, то число желающих изучать другие языки – вероятно, иностранные – увеличивается с 20% до 69,2%.

Тринлингвизм уйгуров хорошо иллюстрируется следующим рас­сказом (уйгурка, 39 лет):

«Дома мы, дети, общались на русском языке, так как все ходили в рус­скоязычные школы. Папа всегда ругал нас за это и говорил, что дома нам надо общаться на нашем родном языке. Родители между собой общались по-уйгурски. Но с нами говорили на узбекском языке»}06

Корейцы как русскоязычная преимущественно группа демон­стрируют устойчивые позиции русского языка как родного (80% думает на нём и 85% владеет им свободно), поскольку современная корейская молодёжь – это уже 3-4-е поколение корейцев, владею­щих русским языком на уровне родного.

В диссертации М. Тена, среди 500 опрошенных корейцев г. Ташкента и Ташкентской области 53,6% респондентов ответили, что владеют русским языком отлично, 46% – хорошо, 0,4% – плохо.[101]

2% корейцев указали, что могут думать на узбекском, 12% – вла­деют им свободно (причём такие прослойки есть во всех возраст­ных группах – от 12% до 19,3%) и 36% – частично (как и в предыду­щем случае, этот слой представлен во всех возрастных группах – от 34,6% до 48,7%). В отношении английского языка были получены следующие данные: 1,4%, 6,6% и 27,9%, а в отношении других язы­ков – 2,4%, 8% и 10,5%. Значительное число корейцев планируют изучать языки – корейский (31,2%), узбекский (15,9%), английский (20,9%), другие – 10,9%.

Цифры, полученные по корейцам относительно владения узбек­ским языком, не представляются завышенными, как это имело ме­сто с русскими респондентами, поскольку многие корейцы выросли в так называемых «корейских колхозах» Ташкентской области, где они находились в тесном узбекоязычном окружении. По той же при­чине многие узбеки, выросшие в этих колхозах, частично (а некото­рые и свободно) владеют корейским языком. К тому же корейский и узбекский языки имеют близкую грамматическую структуру, в силу чего старшее поколение корейцев, владеющих корейским языком, хорошо владело и узбекским, о чём говорят многочисленные свиде­тели. Точно так же корейский язык легче даётся современной узбек­ской молодёжи, нежели корейской, чьё языковое мышление базиру­ется на русском языке, что подтверждается и данными различных языковых курсов.

В связи с введением в Узбекистане государственного языка воз­никает вопрос, осложнило ли это жизнь наших респондентов («Ис­пытываете ли Вы трудности в обычной жизни от незнания узбек­ского языка?»). 98% уйгуров ответили – «нет», а 2% относятся, вероятно, к обрусевшим уйгурам, которые не знают ни узбекского, ни уйгурского (в силу близости этих языков: если человек говорит на уйгурском, узбек его поймёт, и наоборот).

46% корейских респондентов ответили – «нет», 22% – «да» и 32%- «отчасти». Аналогичные цифры получены по русским: 45%, 27% и 28%. Как видим, корейцы и русские в количественном отно­шении дают близкие ответы. То обстоятельство, что более полови­ны респондентов испытывают затруднения в обычной жизни, может показаться странным, если учесть, что исследование проводилось в Ташкенте. Однако необходимо иметь в виду, что в годы независимо­сти незнание узбекского языка, особенно в государственных учреж­дениях, становится всё более ощутимым (на собраниях, при работе с документами и т.д.). Кроме того в годы независимости появилось поколение узбеков, не говорящих на русском языке, и особенно это касается приезжих из областей.[102] Иначе говоря, если в советский период практически все узбеки владели в той или иной мере рус­ским языком (степень владения могла быть разной), то сегодня рус­ский язык перестаёт быть универсальным средством межэтническо­го общения.

Один из респондентов отмечает (русская, 30 лет):

«Сейчас вот буквально пойти купить продукты или строительные материалы или куда-то поехать, я себя чувствую неуютно, не зная узбекского языка. Потому что я хочу быть в курсе цен – что лучше, что хуже. Я неуютно себя чувствую, когда я ничего не понимаю. Но это, наверное, естественно для каждого человека»}09

Хотя другие русскоязычные респонденты[103] подчёркивали, что именно в обычной жизни они не сталкиваются с трудностями, свя­занными с незнанием узбекского языка:

«Я домохозяйка, а в бытовом плане узбекский язык не является не­обходимым, поскольку на базаре или в магазинах все знают русский. Когда я работала, я чувствовала трудности на собраниях и офици­альных мероприятиях. А так как я сейчас не работаю, то этих труд­ностей у меня нет» (кореянка, 47 лет).[104]

Незнание языка у этого респондента сказывалось именно на ра­боте. Другой респондент, русская, преподаёт иностранный язык и тоже сталкивается на работе с трудностями из-за незнания узбек­ского языка, поскольку вынуждена отказывать тем, кто не владеет русским:

«К нам очень часто обращаются узбекоговорящие, которые по- русски совсем не говорят. И мне приходится им отказывать. Потому что, по моей методике, грамматику вначале надо объяснять на род­ном языке…. Отказ узбекоговорящим приводит к потере клиентов. У меня не такая большая загруженность… и каждый человек, каждый клиент у меня на счету. От количества человек в группе зависит моя зарплата»}12

Другой респондент (русская, 45 лет), преподаватель информати­ки, также обратила внимание на эту проблему:

«Кружок я веду на русском языке. Трудности возникают в том слу-

чае, когда мои ребята не знают русского. В этом случае мне тяжело вести кружок. Приходится иногда объясняться жестами».[105]

Естественно, что в сравнении с советским периодом роль узбек­ского языка резко возрастает. На вопрос: «Испытываете ли Вы трудности при устройстве на работу или в карьерном росте из- за незнания узбекского языка?» – 26% корейцев ответили – «да», 25% – «отчасти» и 49% – «нет». У русских эти цифры состави­ли, соответственно, 25%, 15% и 60%. Трудности, связанные с не­знанием узбекского языка, особенно проявляются при устройстве на работу или карьерном росте в государственных учреждениях, где документация и официальные собрания ведутся на узбекском языке. Один респондент (русская, 38 лет), работающая в научном учреждении, отметила, что незнание языка сдерживает её профес­сиональный рост:

«Незнание узбекского мешает как на профессиональном уровне, так и в плане общения. И документация, и литература. Из-за незнания языка уходит большое количество тем, которые можно было бы изучить».[106]

Как и по предыдущему вопросу, 98% уйгуров ответили здесь – «нет».

На вопрос: «Хотели бы Вы изучать узбекский язык?» – 65% уй­гуров ответили – «да». Вероятно, имеется в виду его совершенство­вание, поскольку большинство уйгуров владеет им свободно. 45% опрошенных корейцев и 51% русских также ответили – «да». Как видим, около половины русскоязычного населения (по двум груп­пам) хочет изучать узбекский язык.

Однако хотеть и действительно пытаться – разные вещи. Поэто­му на вопрос: «Предпринимаете ли Вы попытки изучать узбекский язык?» – только 38,5% корейцев ответили – «да».

Почему же большинство корейцев не изучает язык? (Респон­дентам было предложено пронумеровать ответы, по степени зна­чимости, с 1-го по 6-е место; одно и то же место можно было дать только двум ответам).

Таблица 9.

Причины Степень значимости
1

место

2

место

3

место

4

место

5

место

6

место

1. Все вокруг знают русский язык 20,7 6,6 4,3 2,0 1,0 0,6
2. Знание узбекского языка всё равно не обеспечивает карьерного роста 12,4 8,6 3,5 2,1 1,0 0,8

3. В моей профессиональной и обыденной жизни он не яв­ляется необходимым

18,4 11,0 5,8 1,3 0,8 0,4
4. Я планирую переехать в другую страну 14,7 6,9 2,4 2,3 1,4 0,6

5. Есть объективные трудности (отсутствие поблизости курсов узбекского языка, плата за обучение, отсутствие само­учителей и т.д.)

6,0 1,7 2,3 2,9 2,3 0,8

6. Другое (владею языком, нет времени, старость)

6,0 0,8     0,2  

 

Как видим, 20,7% респондентов дали 1-е место ответу №1: «Все вокруг знают русский язык», 18,4% респондентов – ответу №2: «В моей профессиональной и обыденной жизни он не является необ­ходимым», 14,7% – ответу №4: «Я планирую переехать в другую страну», и 12,4% – ответу №3: «Знание узбекского языка все равно не обеспечивает карьерного роста». Если посмотреть на количество ответов, получивших 1-е и 2-е места в совокупности, то наибольшее количество голосов получает ответ: «В моей профессиональной и обыденной жизни он не является необходимым» – 29,4%; затем от­вет: «Все вокруг знают русский язык» – 27,3%. Ответы «Я планирую переехать в другую страну» и «Знание узбекского языка всё равно не обеспечивает карьерного роста» – получают 21,6% и 21%. Та­ким образом, на пассивное отношение к изучению узбекского языка прежде всего влияют следующие взаимосвязанные параметры: со­храняющийся статус русского языка как языка межнационального общения и его достаточность в обыденной и профессиональной жизни, а также сомнение в том, что знание узбекского языка изме­нит карьерный рост сравнительно с имеющимся статусом.

Кроме того, в интервью некоторые респонденты указали на не­достаточность курсов по узбекскому языку:

«Что касается узбекского, то скажем так: систематически изучать, как это обычно предполагает процесс обучения, скорее всего не полу­чится, потому что я очень занят, и моё свободное время занимает до­полнительная работа для того, чтобы компенсировать недостаток заработной платы. Тем не менее, по мере возможности, я стараюсь осваивать самостоятельно узбекский язык. И многое уже понимаю. Если бы у меня на работе были организованы курсы узбекского языка, я бы, не раздумывая, пошёл бы туда. Но их нет. А куда-то ездить по­сле работы – на это просто времени нет» (кореец, 52 г.).[107]

Среди русских респондентов 50% предпринимают попытки из­учить узбекский язык, 50% – нет. Причём, если идти от младшей возрастной группы к старшей, то интерес к изучению узбекского языка падает (14,1%, 14,1%, 10,1%, 8,1%, 3%). Причины, по кото­рым русские не изучают узбекский язык, распределились следую­щим образом.

Таблица 10.

Причины Степень значимости
1

место

2

место

3

место

4

место

5

место

6

место

1. Все вокруг знают русский язык 23 7 3 4 5 0

2. Знание узбекского языка все всё равно не обеспечивает карьерного роста

6 16 6 1 6 2

3. В моей профессиональной и обыденной жизни он не яв­ляется необходимым

16 12 8 3 0 2

4. Я планирую переехать в другую страну

10 8 4 6 1 1

5. Есть объективные трудности (отсутствие поблизости курсов узбекского языка, плата за обучение, отсутствие само­учителей и т.д.)

12 8 8 4 1 0

6. Другое (владею языком, нет времени, старость)

1 0 0 0 0 1

 

Как и у корейцев, ответы №1 и №3 здесь занимают лидирующие позиции. По совокупности 1-го и 2-го мест они дают 30% и 28%. Не­обходимо обратить внимание на то, что 12% русских респондентов в качестве причины пассивного отношения к изучению узбекского язы­ка дали ответ: «Есть объективные трудности (отсутствие поблизости курсов узбекского языка, плата за обучение, отсутствие самоучителей и т.д.)», а по сумме 1-го и 2-го мест этот ответ получил 20%.

Эти данные во многом совпадают с результатами исследования от­дела этнологии Института истории (2003-2005 гг.). Подытоживая их, Р. Назаров пишет: «Многие русские не изучают узбекский язык по следующим причинам: а) наличие языковой ситуации в столице, где языком межэтнического общения по-прежнему является русский; б) многие представители русской диаспоры приехали в республику во взрослом возрасте, и их языковая компетентность формировалась за пределами Узбекистана; в) часть из них находит свою трудовую нишу в тех отраслях, в которых в нём нет необходимости (русскоязычное образование, высокие технологии, частный бизнес и т.д.); г) часть ориентирована на миграцию из республики в ближайшей или более отдалённой перспективе».[108]

Среди уйгуров 74% предпринимают попытки изучать узбекский язык. Как мы уже отмечали, вероятно, речь идет о совершенствова­нии языка. Если брать отрицательные ответы, то по 3% получили ответы №3, №5 и №6 и 1% – №3.

  1. ТРАДИЦИИ И ОБЫЧАИ

Другим важным маркёром этнической идентичности являются национальные обычаи.

Наиболее высок этот маркёр среди уйгуров. Причём таблица по­казывает, что высокий процент набирают у них и узбекские обычаи. Вместе с тем здесь наблюдается и небольшая прослойка обрусев­ших уйгуров.

Таблица 11.

Какие национальные обычаи Вы соблюдаете? (в %)

  Уйгурские Русские Узбекские

Всегда

89 3 76

Никогда

0 60 7

Иногда

11 33 15

 

По сравнению с уйгурами (89%), русские демонстрируют менее высокий уровень этнокультурной идентичности (60%).

Таблица 12.

  Русские Узбекские Другие (греческие, китайские)

Всегда

60,0 12,2 3,9

Никогда

0,0 28,6 57,9

Иногда

40,0 59,2 38,2

 

Тот факт, что 40% респондентов справляют русские обычаи лишь «иногда», говорит о том, что русская культура, представленная как локальный вариант европейско-христианской культуры, на кото­рую наложилась советская культура, теряет собственно этнические очертания. Ни Новый год, ни 8 марта, ни белая фата невесты, ни золотые кольца, ни празднование дней рождения, ни многое другое, пришедшее в Центральную Азию в ХХ в. из России, не являются собственно русскими обычаями.

И как мы видим, 12,2% респондентов считают, что всегда следу­ют узбекским обычаям, а 59,2% – в той или иной степени. Следо­вание другим обычаям, например узбекским, рассматривается как естественное поведение в узбекской среде:

«Узбекских обычаев тоже иногда придерживаемся. Если я с ними дружу, прихожу к ним в дом, значит я должна следовать их обычаям в их доме, например снимать обувь или делать «аминь», когда они это выполняют. Я не хочу обижать людей. Это же вполне логично» (русская, 45 лет).[109]

Интересно, что те, кто следует узбекским обычаям, накладывают на эти обычаи свои национальные особенности. Респондент (рус­ская, 30 лет):

«Из узбекских праздников, мы справляем, например, Хаит. Мы печём свои русские пироги, зовём гостей».™

Что касается корейцев, то в их обычаях элементы заимствования и влияния других культур прослеживаются в большей степени, не­жели у русских и уйгуров.

Таблица 13.119

  Корейские Русские Узбекские Другие (христианские, татарские, американские)

Всегда

57,4 10,7 5,4 0,5

Никогда

2,8 23,4 44,3 92,7

Иногда

39,8 65,8 50,3 6,8

 

Смешанный характер обычаев среди корейцев подтверждают и интервью с респондентами. Мужчина 47 лет:

«В моей семье с обычаями и праздниками всего понемногу. Узбекские праздники празднуются на государственном уровне, поэтому мы в них участвуем как граждане Узбекистана. Корейские – это на уровне родственников, семьи (год ребёнка, юбилеи, похороны, поминки). Рус­ские обычаи и праздники тоже: мы – русскоязычные, русская культу­ра привита нам через язык и школу».110 Точно так же ответила другой респондент, кореянка 55 лет, состоящая в корейско-русском браке.111

Среди корейской молодёжи можно встретить индифферентное отношение к корейским обычаям, являющееся результатом русифи­кации и потери традиционной этнокультурной идентичности. Ре­спондент (девушка, 22 года):

«Мне самой не нравится соблюдать корейские обычаи. Совершенно не буду против, если мои дети решат им не следовать. К тому же я не планирую выходить замуж за корейца, поэтому не собираюсь кому-то эти традиции навязывать»}22

Одним из индикаторов межэтнического взаимодействия и, одно­временно, интегрированности в местную среду являются система­тические контакты с соседями, включая участие в мероприятиях, организуемых локальной соседско-территориальной общиной (ма- халлёй).

По данным анкетирования отдела этнологии Института истории (2003-2005 гг.), на вопрос об участии в обрядах и праздниках, органи­зуемых махаллёй, респонденты ответили следующим образом (в %):

Таблица 14.123

Ответ

Узбеки Русские Корейцы Казахи Таджики Татары

Да

44 14 14 42 58 48

Иногда

32 16 10 26 24 10

Нет

24 68 72 30 18 34

 

Как видим, наибольшее участие в этих мероприятиях, которые, без­условно, сплачивают людей и формируют социальные связи, прини­мают коренные и мусульманские народы, хотя реалии современного города сужают их, формируя новые типы коммуникаций.

Однако, если взять семейные праздники, то здесь ситуация меняется в сторону расширения зоны взаимодействия.

Национальность

Да Иногда Нет Без ответа

Корейцы

70 26 4 0

Казахи

74 20 4 2

Татары

88 8 2 2

Таджики

82 12 6 0

Русские

62 26 12 0

Узбеки

48 26 24 2
Таблица 15.124


123   Арифханова З.Х. Общественная жизнь этнических групп Ташкента // Этно­культурные процессы в современном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан.- Т., 2011. С.62; Отчет о научно­исследовательской работе (заключительный) отдела этнологии Института исто­рии АН РУз… 2005 г.

124   Хан В.С., Назаров Р.Р. Духовная культура // Этнокультурные процессы в со­временном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Али­мова и В. Хан.- Т., 2011. С.144.

В результате культурных контактов различных этнических групп происходит взаимное обогащение кухни. Так, например, русские обогатили рацион народов Узбекистана печёными изделиями, ка­шами из различных круп (гречка, перловка, манная крупа), супами (борщ, рассольник и др.), вторыми блюдами, салатами и гарнирами (бефстроганов, бифштекс, винегрет, оливье, селёдка «под шубой», пюре и т.д.), а сами усвоили блюда восточного происхождения – лепёшки, плов, шашлык, самсу, шурпу и др. Уйгуры привнесли в пищевую культуру Узбекистана лагман, манты, мампар. Корейские салаты употребляются всеми народами, населяющими Узбекистан.

  1. ЭТНИЧЕСКОЕ ОКРУЖЕНИЕ. МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫЕ БРАКИ

В Узбекистане на протяжении длительного времени можно было говорить о целостных анклавах компактно проживавших этниче­ских групп, в том числе и изучаемых в данном проекте. В сельской местности это были:

—   русские старожильческие села (Крестьянское, Верхневолын- ское, Нижневолынское, Красноармейское, Обетованное, Славянка и др.);

—  корейские колхозы («Полярная звезда», «Политотдел», «Прав­да», «имени Свердлова», «имени Будённого», «Северный маяк» и др.);

—  уйгурские кишлаки и колхозы (кишлак «Долон» Андижанской области и др.),[110] городские махалли.

В результате урбанистических и миграционных процессов на протяжении всего ХХ века многие этнические группы постепенно стали концентрироваться в городах и посёлках городского типа. В городах можно было наблюдать компактное проживание диаспор- ных групп в определённых кварталах (например, в Ташкенте – ко­рейцы на Куйлюке и Бектемире, уйгурская махалля «Кашгар»). Од­нако в урбанистических центрах постепенно, особенно в Ташкенте, исчезает компактность проживания диаспор, которая в сельских районах являлась основой воспроизводства традиционных форм эт­нического самосознания и идентичности. Возникает новая ситуация полиэтнического окружения, меняющая механизмы и условия со­циализации, что, в свою очередь, затрагивает и матрицы воспроиз­водства этнической идентичности.

На протяжении уже многих лет диаспорные группы Узбекиста­на живут в условиях полиэтнического окружения и зачастую очень дисперсно. На вопрос, а какое окружение они сами предпочита­ют, ответы респондентов оказались близкими к привычной среде обитания: 86% русских, 76% уйгуров и 67 % корейцев предпочли многообразное этническое окружение.[111] Интересно, что во всех возрастных группах корейцев есть небольшие прослойки, которые не хотели бы, чтобы рядом с ними проживал даже один кореец, что говорит о размывании их этнокультурной идентичности. Кстати, та­кие прослойки мы встретили и у уйгуров (европеизированных).

В социологическом исследовании, проведенном среди 400 студентов на 7 факультетах Национального университета Узбекистана (2004 г.), среди тех, кто предпочитает общаться только с людьми своей нацио­нальности, оказалось лишь 8% узбеков и 4,5% представителей других этнических групп.[112]

Длительное соседское проживание с определёнными этнически­ми группами постепенно формирует отношение к окружающим не только толерантное, но и положительное. Дело в том, что положи­тельный образ соседа – это не изначальный образ народа с пове­денческой моделью, совпадающей с собственными ценностными ориентациями. Он формируется в процессе межэтнического взаи­модействия, и важными компонентами этого процесса являются «узнавание» и «предсказуемость» поведенческих реакций соседа. Когда они превращаются в знание, тогда (при желании мирного со­существования) человек старается избегать того, что может вызвать негативную реакцию соседа. Тем самым формируется поведенче­ская модель, когда соседские отношения становятся комфортными, а значит и предпочтительными.

В исследовании отдела этнологии 2003-2005 гг. в г. Ташкенте в вопро­се о том, какие народы респондентам представляются привлекатель­ными, наиболее высокий процент получили центральноазиатские и славянские народы – наиболее крупные общности, сосуществование и взаимодействие которых определяют межэтническую атмосферу в столице. Кроме того было высказано позитивное отношение как ко всем народам, так и к отдельным этносам – татарам, корейцам, ара­бам, представителям Юго-Восточной Азии и Европы.[113]

Длительное дисперсное проживание в условиях постоянных ме­жэтнических и межкультурных контактов сформировало среди диа- спорных групп установку на мирное сосуществование. Отсюда и спокойное отношение к межнациональным бракам.

Высокая доля межнациональных браков была характерна для Таш­кента и в советский период. Так, по переписи 1979 г. она составляла 17, 3%.[114] А по данным опроса, проведенного в 1998 г. Центром «Об­щественное мнение», 67,2% из числа опрошенных представителей крупных национальных диаспор города имели среди своих родствен­ников представителей других национальностей.[115] По данным опроса (1998 г.) того же Центра «Общественное мнение» и Республиканского интернационального культурного центра, 61,2% представителей этнических меньшинств отнеслись к межнацио­нальным бракам положительно, 29,3% – безразлично и лишь 9,6% – отрицательно.[116]

В исследовании отдела этнологии Института истории (2003-2005 гг.) большинство респондентов (от 54 до 90%) отнеслись к ним либо по­ложительно, либо нейтрально («мне безразлично»).

Общее толерантное отношение к межэтническим бракам ещё не означает таких же личных установок к ним. В связи с этим был задан вопрос о преференциях в отношении межэтнических браков в соб­ственной семье. Но и в личной ситуации около 50% опрошенных то- лерантно отнеслись к межэтническому браку.

По данным этого исследования, хотя оно было основано на случай­ной выборке, у опрошенных таджиков были зафиксированы браки с узбеками, русскими, кыргызами, корейцами, татарами; у казахов – с узбеками, каракалпаками, уйгурами, русскими; у татар – с узбеками, русскими, молдаванами, башкирами, армянами, евреями; у русских – с узбеками, татарами, грузинами, евреями, украинцами; у узбеков – с немцами, русскими, таджиками, татарами; у корейцев – с таджиками, русскими, узбеками, евреями, татарами.[117]

По данным Центра «Ижтимоий фикр», проведшего в 2004 г. социо­логическое исследование «Национальное самосознание», большин­ство этносов относятся к смешанным бракам скорее положительно, чем отрицательно. Мнение почти каждого второго (47,4%) раздели­лось между вариантами «хорошо» и «безразлично, нейтрально». Ней­тральную позицию в отношении межнациональных браков высказали большинство туркмен (89%), каждый второй кореец (50%), украинец (50%), 40,2% татар, 38,1% русских и 24,5% таджиков.[118]

По данным исследования проекта Института этнологии в 2009­2011 гг., лишь 10,3% опрошенных немцев отметили, что националь­ность играет решающую роль при выборе брачного партнёра. 79,5% опрошенных отнеслись к межнациональным бракам положительно, а 20,5% – отрицательно. Такое отношение к межнациональным бракам можно объяснить тем, что многие из них сами являются детьми сме­шанных браков. 75% респондентов, имеющих семью, состояли в сме­шанном браке, из них 35,9% браков с русскими, и лишь 25,0% состоя­ли в мононациональном браке. Как пишет М. Пайзиева, проводившая исследование среди немцев: «Смешанные браки – яркий показатель ослабления былой замкнутости локальных групп немцев. В брак те­перь вступают молодые люди, родители которых принадлежали к раз­ным конфессиям, даже к разным национальностям; крёстными роди­телями бывают люди и разной национальности, и разной конфессии, что в прошлом было совершенно недопустимо. У немцев Ташкента фактически стёрлись конфессиональные границы между католиками и лютеранами».[119]

По итогам анкетирования по данному проекту, 70% татар отнеслись к межнациональным бракам положительно, 14% – нейтрально и 16% – отрицательно.[120]

В нашем исследовании, у корейцев 47,6% опрошенных вырази­ли нейтральное отношение к ним; больше положительное, чем от­рицательное, – 31,1%; и больше отрицательное, чем положитель­ное, – 21,2%.

В исследовании 2000-2001 г. чуть более 30% респондентов из 400 опрошенных корейцев отнеслись к межнациональным бракам отри­цательно, в то время как остальные – либо положительно, либо ней­трально («никак»).[121]

По результатам исследования в рамках проекта Института этноло­гии (2009-2011 гг.) 84% корейских респондентов отнеслись положи­тельно к межнациональным бракам, а 16% – отрицательно. Из самих опрошенных 32,5 % состояли в смешанном браке.[122]

В опросе М. Тена (2009-2011 г.), охватившего 500 корейцев, на во­прос «Как Вы относитесь к смешанным бракам?» ответы распредели­лись следующим образом:

Таблица 16.138

Ответы Процент от общего количества респондентов
Положительно 43,8
Отрицательно 15,4
Терпимо 20,4
Мне все равно 18,6
Затрудняюсь ответить 1,8
Всего 100

 

Данные различных опросов показывают, что среди брачных партнеров корейцев – азербайджанцы, белорусы, буряты, гагаузы, греки, евреи, ка­захи, китайцы, кыргызы, лезгины, мордвины, немцы, поляки, осетины, русские, сербы, таджики, татары (включая крымских татар), узбеки, уй­гуры, украинцы и другие национальности. Среди факторов роста меж­национальных браков среди корейцев исследователи называют смену родного языка, урбанизацию, дисперсность проживания, националь­ную политику, изменение поколенной структуры корейского населения и иноэтническое окружение.[123] И, как пишет М. Козьмина, «тенденция увеличения межнациональной брачности среди корейцев, с нашей точ­ки зрения, будет укрепляться. Это не может не привести к новой поста­новке вопроса об этнокультурной идентичности коре сарам».[124]

У русских 60% опрошенных выразили нейтральное отношение к межнациональным бракам, 27% – больше положительное, чем от­рицательное и 13% – больше отрицательное, чем положительное.

Как пишет З. Х. Арифханова, по данным исследования проекта Инсти­тута этнологии (2009-2011 гг.), «более четверти опрошенных … состо­ят в смешанном браке, а 87,7% положительно относятся к таким бра­кам… Подавляющее большинство не исключают возможности выдать свою дочь или женить сына на представителя другой национальности. По нашим опросам 69,1% готовы отдать свою дочь замуж за юношу другой национальности, лишь 22,2% будут против. Женить своего сына на представительнице другой национальности готовы 65% опро­шенных, 24% против такого брака. Таким образом, большинство сре­ди русских лояльно относятся к национально – смешанным бракам. Если учесть, что 2% не возражают и будут решать в зависимости от конкретных обстоятельств, 2% – в пределах разумного, 4% – будут считаться с желанием сына, то получается, 2/3 русских положитель­но относятся к таким бракам. Практика показывает, что чаще русские женщины, чем русские мужчины вступают в брак с представителями другой нации. Информаторы объясняют это тем, что женщина легче приспосабливается к новым культурно-бытовым условиям. Девушки сегодня как заявил нам наш информатор «уже не смотрят на нацию в первую очередь, смотрят на то, что это за человек для нее не важно, это узбек, кореец или таджик. Девушки в первую очередь смотрят на то, как он сможет обеспечить её и ее детей».[125]

У уйгуров эти показатели составили 32% (в самой младшей возрастной группе нейтральное отношение высказали 69,2% ре­спондентов), 44% и 24% (в самой младшей возрастной группе от­рицательное отношение высказали лишь 7,7% респондентов).

Как мы видим, наиболее толерантное отношение к межнацио­нальным бракам демонстрируют русские респонденты. Причём, если идти от старших возрастных групп (за исключением самой старшей, высказавшей 100%-ное нейтральное отношение) к млад­шей, то положительное отношение к межэтническим бракам воз­растает, а отрицательное – падает, что говорит о более лояльном от­ношении молодежи к этим бракам.

Таблица 17.

Как Вы относитесь к межэтническим бракам?

Возраст

Скорее положительно, чем отрицательно Скорее отрицательно, чем положительно Нейтрально

16-25

36,0% 8,0% 56,0%

26-35

29,0% 12,9% 58,1%

36-45

33,3% 11,1% 55,6%

46-55

14,3% 23,8% 61,9%

56-65

0 0 100%

 

Если говорить об отношении к бракам с узбеками, то 52% рус­ских ответили – «нейтрально», 35% – «скорее отрицательно, чем положительно» и 13% – «скорее положительно, чем отрицательно». И от старшей возрастной группы к младшей отрицательное отно­шение падает.

Таблица 18.

Что Вы думаете о браках с узбеками (для себя или ваших детей)?

Возраст

Скорее положительно, чем отрицательно Скорее отрицательно, чем положительно Нейтрально

16-25

8,0% 52,0% 40,0%

26-35

9,7% 32,3% 58,1%

36-45

22,2% 33,3% 44,4%

46-55

14,3% 28,6% 57,1%

56-65

25,0% 0% 75,0%

 

Можно предположить, что подобная динамика связана с тем, что если в советское время значительная часть узбеков в городах и осо­бенно в г. Ташкенте подверглась русификации и европеизации, что сближало русских и узбеков, то в годы независимости в узбекской идентичности можно наблюдать возрождение традиционных начал, в то время как процесс узбекизации лишь в незначительной части затронул русское население. Тем не менее, то, что 65% русских выразили нейтральное либо положительное отношение к русско- узбекским бракам, является показательным.

Как ответила один из респондентов (русская, 30 лет): «Если бы мои дети… нашли себе пару из узбекской среды, я бы в первую очередь обращала бы внимание на человеческие качества, а национальность здесь далеко не первое место занимает»}42

Другая женщина (45 лет) выразилась аналогично: «Отношение к бра­ку с узбеками – нейтральное. Главное, чтобы человек был хороший и семья нормальная. Если это коснётся моих детей, я особо препят­ствовать не буду».[126]

Отношение корейцев к бракам с узбеками также вариативно. 25% респондентов выразили нейтральное отношение, 21% – «скорее по­ложительно, чем отрицательно» и 54% – «скорее отрицательно, чем положительно». Наиболее высокий процент отрицательных отве­тов получен в самой старшей возрастной группе (68%), в то время как в остальных возрастных группах эти пропорции с некоторы­ми вариациями сохраняются. Процесс трансформации культурной идентичности корейцев в СССР и в постсоветской фазе развивал­ся от традиционной восточной культуры в сторону русификации и европеизации. Это наложило отпечаток на отношение к узбекско- корейской семье. Вот часто встречающийся тип комментария по по­воду этих браков (кореец, 52 года):

«Мои дети придерживаются достаточно либеральных взглядов и не особенно любят общаться с родственниками, особенно старшими. Брак с узбеками – это, как правило, брак с их кланом, где старшее по­коление зачастую традиционно. Это ведёт к конфликтным ситуаци­ям, если молодежь придерживается современных взглядов. Конечно, есть разница между тем, когда речь идёт о парне или о девушке. Или когда мы сталкиваемся с браком взрослых людей, более независимых от окружающей среды».[127]

Другой респондент, выразив в целом толерантное отношение к такому браку, указал, что степень проблемности в нём зависит от удельного веса традиционной культуры в идентичности брачных партнеров (кореец, 47 лет):

«Я нормально отношусь к межэтническим бракам. Сегодняшняя мо-

лодёжь – люди более или менее развитые, и их это мало волнует. Постепенно идёт диссимиляция, при ней происходит сглаживание различий и теряются традиции. По логике, если один партнёр бо­лее развитый, а другой – более традиционный, тут возникают про­блемы. А если оба развитые, они об этом не думают. Конечно, есть какие-то разногласия, особенно с возрастом. Главный вопрос: где они будут жить? Если они уедут за рубеж, эти различия перестают сказываться. Миграция ведёт к потере традиций. Как было у нас? Деды говорили по-корейски, а наши родители – практически уже нет. Наши дети только по паспорту корейцы.

Если говорить о браках моих детей с узбеками, то в целом ничего не имею против. Среди моих знакомых и родственников есть такие браки – и они удачные. Конечно, есть разница в традициях, но если они хорошо относятся к друг другу, я не против».[128]

Если говорить об отношении уйгуров к браку с узбеками, то 70% уйгуров ответили – «скорее положительно, чем отрицательно» (надо отметить, что в самой младшей возрастной группе этот по­казатель составляет 30,8%), 20% – «нейтрально» и 10% – «скорее отрицательно, чем положительно» (в средней и самой старшей воз­растной группах этот ответ составил 0%). В целом можно сказать, что толерантное, а зачастую и положительное отношение уйгуров к бракам с узбеками (в совокупности 90%) в качестве последствия может иметь их дальнейшую ассимиляцию.

При восприятии межнациональных браков большую роль игра­ет конфессиональная идентичность. Один из наших респондентов (уйгурка, 56 лет, преподаватель узбекского языка) так прокомменти­ровала своё восприятие этих браков:

«Среди знакомых часто встречаются уйгуры, которые женились на узбечке или вышли замуж за узбека. Лично моё мнение о межнацио­нальных браках: если это мусульманин (узбек, казах) – то можно, но если представитель другой религии – тогда нельзя. Я корейцев и рус­ских тоже уважаю, но вступать в брак с ними для уйгуров – я думаю, это неправильно».[129]

Подобный подход выразил и другой наш респондент (мужчина, 49 лет):

«Раньше уйгуры в первую очередь обращали внимание на националь­ность. Я же в первую очередь обращаю внимание на религию. Для меня важно, чтобы зять или сноха исповедовали ислам. А потом уже национальный принцип».141

С другой стороны, уйгуры, закончившие русские школы, не так категоричны в этом вопросе (женщина, 39 лет):

«Нас всех создал единый Бог, и для меня не нация важна, а важен сам человек. Если мои дети выберут хорошего человека из другой нации, я не против. Для меня важна жизнь моих детей, а не мнение людей»}448

Ответы респондентов показали, что даже в межконфессиональ- ных браках люди способны находить компромиссное решение (рус­ская, 50 лет):

« У меня тётя замужем за узбека. У них всё хорошо. Они даже детей поделили. Сыну делали мусульманское обрезание, а дочь крестили. Это ведь зависит от ситуации».[130]

Интересно, что если среди русских нет принципиальных про­тивников мононациональных браков, то среди корейской молодёжи таких можно встретить, что говорит о более размытой этнической идентичности среди последних. Так, одна молодая кореянка (22 года, высшее образование) выразила принципиальное нежелание выходить за корейца:

«Наши местные парни-корейцы не вызывают положительных эмоций. Их культура поведения, манера разговора, внешний вид… всё не нра­вится. Высокомерность, выпендрёж благосостоянием родителей, при этом сами ещё не зарабатывают, болтливость с претензией на ум при полном отсутствии лексикона, бедный кругозор, чрезмерная увлечён­ность клубами и гламуром. Конечно, бывают исключения, но тем не менее за корейца замуж не вышла бы. С южным корейцем тоже жить не смогла бы – слишком разные менталитеты и прочее».[131]

Если говорить об уйгурах, то мы сталкиваемся с интерес­ной ситуацией, когда брак с узбеком становится предпочтитель­нее, чем брак с уйгуром, если он не из Узбекистана. Иначе гово­ря, этнический принцип при выборе брачного партнера перестаёт быть определяющим, уступая место культурному, поведенчески- мировоззренческому принципу.

Один наш респондент так охарактеризовал уйгуров из соседних республик (мужчина, 49 лет):

«Уйгуры, проживающие в Казахстане и Киргизии, тоже изменились. Там они более европеизированы. Там они, как русские и другие нации, пьют и курят. У нас лучше сохранились национальные традиции».[132]

Другой респондент (мужчина, 46 лет) также подтвердил нежела­ние родниться с неместными уйгурами:

«Нет, мы не берём невест из Казахстана, они стали как казашки. В основном берём из города Ташкента»}52

И ещё одна зарисовка о важности поведенческих моделей при создании семьи по сравнению с этническим принципом (женщина, 56 лет):

«Дочку отдали в узбекскую школу, чтобы она сохранила стыдливость, застенчивость, женственность, т.е. традиционные качества. Среди наших знакомых были люди, которые своих дочерей отдали в русскую школу. На их примере мы знали, как у этих девушек менялась манера поведения. А наша дочка не такая, и поэтому наши сватьи (недавно дочку замуж отдали) довольны её поведением и благодарят (сказали «спасибо за хорошее воспитание»)»}53

  1. НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНЫЕ ЦЕНТРЫ

Перестройка и годы независимости ознаменовались резким всплеском этнического самосознания, что привело к возрождению или усилению бинарной оппозиции «мы – они» в диаспорном со­знании. Практически все диаспоры стали создавать свои НКЦ. На деятельность центров оказывают влияние как государственные ор­ганы (посредством Республиканского интерцентра, который коор­динирует работу всех НКЦ), так и посольства. В итоге эти центры стали основой формирования стратегий коллективного поведения диаспор, точнее – части диаспор, поскольку деятельность любого из центров не распространена на всех представителей одноимён­ной этнической группы. Иногда это осложнено количеством членов, дисперсностью или отдалённостью их проживания, или нежелани­ем вовлекаться в деятельность НКЦ; а многие просто не знают об их существовании. В итоге тот выбор (пассивная адаптация, активная адаптация, миграция), о котором мы говорили вначале, решается се­годня в пространстве между полюсами: коллективный выбор (прин­цип долженствования) и индивидуальный выбор.

Абсолютное большинство уйгуров Узбекистана (98%) не сомне­ваются в необходимости возрождения национальной культуры и языка, 2% отнеслись к этому с безразличием, и 0% тех, кто отнёсся бы к этому отрицательно.

89,9% корейцев также положительно отнеслись к возрождению национальной культуры и языка, однако есть небольшая прослойка (7,3%), которой это безразлично, и 2,8% тех, кто выразил к этому отрицательное отношение, что указывает на процесс размывания национальной идентичности.

У корейцев среднего поколения, как и у молодёжи, неоднознач­ное отношение к традиционной культуре обусловлено тем, что в силу долгого отсутствия связи с исторической родиной многие её компоненты были утеряны или трансформированы. Многие марки­рующие элементы семейного церемониала, обязательные для узбе­ков или других коренных народов Центральной Азии, перестают быть таковыми для корейцев и могут быть предметом обсуждения. Как высказался наш респондент (мужчина, 52 г.):

«У меня отношение к возрождению национального языка и культуры нейтральное. Не всякое возрождение приемлемо сегодня, например, давно умершие традиции. А кто будет судить, какие традиции надо возрождать, а какие – нет? Иногда видишь, как корейские старики сходятся, как кочета, в споре, как надо хоронить человека, и за этим спором о формальных деталях часто упускается главное – достойно похоронить человека. И второе, возрождение культуры и языка – не самоцель».[133]

Ответы русских, перед которыми никогда не стоял вопрос утра­ты национальной культуры и языка, эти цифры распределились так: 68%, 28% и 4%. Однако если посмотреть на ответы респондентов в возрастном разрезе, мы обнаружим, что от старшей возрастной группы к младшей положительное отношение к возрождению наци­ональной культуры возрастает (3%, 12,1%, 13,1%, 22,2%, 18,2%). В

СССР русская культура носила доминантный характер, поэтому во­прос о её возрождении не возникал. Отмечая факт регистрации Рус­ского культурного центра после распада СССР, Л.И. Жукова пишет, что вначале у центра «возникли сложности с выработкой националь­ной концепции, ведь в реалиях русские в Узбекистане, казалось, и так всё имели. Но главное, русские ещё не представляли консолиди­рующую общность и не осознавали себя меньшинством».[134] В годы независимости пространство русскоязычной культуры в Узбекиста­не сузилось, и у молодых представителей русской диаспоры форми­руется ощущение её дефицита.

Несмотря на то, что национальные организации (культурные центры) стали создаваться ещё в конце 80-х – начале 90-х годов и о них слышало большинство корейцев (84,1%), среди них есть кате­гория людей (15,9%), которые не слышали о НКЦ. Среди русских эта категория составила 33% (для многих русских респондентов не характерно стремление к централизованным формам организации своей культурной жизни),[135] а среди уйгуров – только 4%, что гово­рит о плотности контактов в уйгурской общине.

В исследовании отдела этнологии Института истории (2003-2005 гг.)

на вопрос: «Знаете ли Вы о существовании культурно-национального

центра своего народа?» – положительно ответили 94% корейцев, 88%

татар, 66% русских, 52% таджиков.[136]

В оценке деятельности этнических культурных центров мнения респондентов разделились: 42,7% опрошенных корейцев их деятель­ность удовлетворяет, 41,5% – отчасти удовлетворяет и 15,9% – не удовлетворяет. Из истории корейского движения в Узбекистане из­вестно, что оно постоянно сопровождалось противостоянием и скан­далами. Кроме того для многих прагматически ориентированных и во многом обрусевших корейцев возрождение корейской культуры не является значимой идеей. Так, наш респондент (мужчина, 52 г.) дал такую оценку деятельности корейских НКЦ:

«Очень часто корейские организации направлены на решение куль­турных задач, в то время как эти задачи являются не единственны­ми, которые волнуют корейскую диаспору. Не случайно большинство активистов данных организаций – представители пожилого поко­ления. Это говорит о том, что эти организации не смогли найти формулу, которая смогла бы заинтересовать молодёжь. К тому же существует элемент групповщины, как и черты корейского характе­ра, что приводит к постоянным склокам и дрязгам, которые не со­ответствуют интересам корейского движения».[137]

Среди уйгурских респондентов эти цифры составили 67% (в са­мой старшей возрастной группе – 100%), 9% и 20% (в двух самых старших возрастных группах – 0%). Как видим, неудовлетворён­ность деятельностью уйгурского культурного центра выразила пре­жде всего молодёжь, для которой, вероятно, не достаточен сугубо этнографический характер его деятельности. Таким же образом, люди в высшим и незаконченным высшим образованием значи­тельно критичнее относятся к деятельности этого центра (54,8% и 50% ответили, что их удовлетворяет эта деятельность), чем люди со средним специальным и средним образованием (67,6% и 80%).

Среди русских эти цифры составили – 23%, 10% и 24%. Как ви­дим, они в меньшей степени удовлетворенны деятельностью своего культурного центра. Это, вероятно, связано с тем, что русские не столкнулись с таким феноменом как потеря родного языка и куль­туры, и ожидают от русского центра что-то иное, чем возрождение языка и культуры.

Говоря о деятельности НКЦ, необходимо отметить, что она фак­тически свелась к воспроизведению этнографических штампов – к традиционным праздникам, концертам национальных песен и тан­цев и т.д. Но фольклор не тождественен содержанию национального

возрождения. К сожалению, выражение реальных и насущных ин­тересов диаспор, защита их прав, прогнозирование экстремальных ситуаций, программы по экономическому и духовному развитию этноса и многое другое – всё это остаётся за рамками этих органи­заций. Отсутствует прежде всего концептуальное осмысление стра­тегических и тактических задач этих центров.[138]

В более широком смысле возрождение предполагает всю гамму реализации этничности, включая политический компонент. Однако сегодня мы ещё не можем констатировать, что в Узбекистане по­литическое сознание этнических меньшинств и их политическая деятельность в достаточной мере развиты. Ограниченность нацио­нальных центров культурными запросами нельзя рассматривать как исключительно внутреннюю проблему НКЦ. Реальность такова. что эти организации выражают только культурные нужды своих диаспор, поскольку политическая активность в этнической сфере сегодня ещё усложнена. И здесь многое зависит от государства, ко­торое может стимулировать не только этнокультурную, но и этнопо- литическую деятельность национальных центров.

  1. ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Какие ощущения у наших респондентов вызывает будущее?

Для 43,9% корейцев это – оптимизм, для 36,4% – тревога, для 16%- никаких ощущений и для 3,7% – пессимизм. Причём, если идти от старших возрастных групп к младшим, то оптимизм посте­пенно растёт (33,0%, 32,7%, 39,9%, 50,6%, 58,0%), тогда как ощу­щение тревоги падает (43,3%, 45,7%, 43,2%, 30,5%, 25,4%). Данная тенденция связана с разностью трудовых и креативных потенциа­лов различных возрастных групп.

Большое значение в предощущении будущего играет стабиль­ность жизненных позиций. Один из респондентов (кореец, 52 года). «крепко стоящий на ногах», так видит свое будущее:

«Будущее у меня вызывает ровное отношение. Я от будущего не жду каких-то взлётов, потому что уже достаточно многого достиг, моя жизнь носит стабильный характер, она по многим критериям благо­получна. С другой стороны, тот уровень, который я сумел достичь, уже является своего рода гарантией того, что у меня, скорее всего, не будет и падений. Если ничего страшного не произойдёт, то всё так и будет продолжаться. В этом плане я смотрю в будущее до­статочно спокойно».[139]

Другой респондент, тоже «крепко стоящий на ногах», так же оптимистичен (кореец, мужчина, 47 лет):

«Будущее у меня вызывает оптимистичное настроение. Всё в жизни у меня хорошо. Мы с женой работаем, дети учатся за рубежом. И в целом развитие жизни в нашей семье идёт по восходящей линии».[140]

В то же время молодёжь не так оптимистична.

«Будущее у меня вызывает сильную тревогу, и это связано прежде всего с карьерным ростом. Причём не здесь, а в другой стране, если я туда попаду. Ведь здесь я выросла, получила образование, у меня здесь родители, друзья. Там всё будет по-другому» (кореянка, 22 года).[141]

Для русских эти цифры распределились следующим образом: у 33% будущее вызывает оптимизм, у 38% – тревогу, у 15% не вы­зывает каких-либо волнений и у 14% – пессимизм. Наибольший уровень оптимизма продемонстрировала возрастная группа 26-35 лет – 51,6%, где пессимистически высказались лишь 3,2% (мы уже писали об особенностях этой возрастной группы). В других группах уровень оптимизма заметно ниже – 28% (16-25 лет), 22,2% (36-45 лет), 14,3% (46-55 лет).

В силу более высокого уровня своей адаптированности и инте­грированности в узбекистанское общество, уйгуры демонстрируют значительно больший оптимизм относительно своего будущего – 72% респондентов. Пессимизм выразили только 5% респондентов, тревогу – 8% и у 14% – «нет никаких ощущений». Причём в самой старшей возрастной группе пессимизм и тревога получили 0% го­лосов. Последнее во многом связано с особенностью образа жизни уйгуров, когда пожилые родители живут с детьми и в этом смысле являются защищёнными.

На что надеются наши респонденты? (Им было предложено пронумеровать ответы по степени значимости – с 1-го по 5-е место, одно и то же место можно было дать только двум ответам).

79% русских на 1-е место поставили ответ «на себя», что гово­рит об их высокой самооценке. На это же место 16% респондентов поставили ответ «на родственников и друзей», 11% – «на государ­ство», 7% – «на помощь исторической родины» (т.е. России) и 5% – «другое (на Бога, удачу, удачный брак и т.д.)». На 2-м месте самое большее количество голосов (37%) было отдано помощи родствен­ников и друзей, в то время как другие ответы получили от 6 до 9%.

80,1% корейцев, как и русские, на 1-е место поставили ответ – «на себя». На это же место 74,5% поставили – «другое», 40,2% – «на го­сударство», 33% – «на родственников и друзей», 22,5 – «на помощь Южной Кореи». Если говорить о 2-м месте, то ответы распредели­лись так: «на родственников и друзей» – 46,4%, «на помощь Южной Кореи» – 24,1%, «на государство» – 13,6%, «на себя» – 12,8%, «дру­гое» – 3,9%. Как видим, уровни взаимной поддержки у корейцев ока­зались выше, чем у русских. Хотелось бы также обратить внимание на роль исторической родины в представлениях корейцев, сравни­тельно с русскими. Это обусловлено как заработками в Южной Ко­рее, открывшимися для корейцев с введением рабочей визы Н2, так и активной деятельностью самого южно-корейского посольства.

Число уйгуров, поставивших, на 1-е место ответ – «на себя», меньше, чем корейцев и русских, но всё равно это высокий про­цент – 64. Зато значительно выше процент уйгуров, поставивших на 1-е место ответ – «на родственников и друзей» – 41, что говорит о крепких родственных и соседских связях, характерных и для узбе­ков. 31% уйгуров на 1-е место поставили ответ – «на государство», 4% – «другое» и лишь 1% – «на помощь исторической родины». На 2-м месте ответы распределились так: «на родственников и дру­зей» – 39%, что вполне закономерно, «на государство» – 35%, «на себя» – 24%, «на помощь исторической родины» – 6% и «другое» – 3%. Очевидно, что достаточно большие надежды уйгуры связывают с узбекским государством и практически никаких – с китайским.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Результаты исследования и их анализ позволяют сделать следую­щие выводы.

Все изученные этнические группы достаточно адаптированы к жизни в Узбекистане (хотя можно говорить о разной степени адап- тированности), что во многом является инерцией этнокультурных процессов, имевших место в ХХ веке в советский период (большая часть респондентов родилась в этот период), а также следствием на­циональной политики, проводимой в условиях независимости. Од­ним из результатов этой адаптации стали трансформационные про­цессы, которые затронули все сферы этнокультурной идентичности диаспорных групп: отношение к иноэтническому окружению, вы­бор брачного партнёра, язык, антропонимику, праздники, одежду, кухню и т.д. Поэтому вопрос адаптивности и интегрированности диаспорных групп к современным реалиям Узбекистана должен рассматриваться с точки зрения этой изменённой идентичности и имеющегося опыта существования в определённой этнической, политико-экономической и социокультурной среде.

Сегодня этнокультурная идентичность изучаемых диаспор отлич­на как от традиционной культуры, так и от современной культуры на исторических родинах. Культурный генетический фонд нынеш­них этнических групп Ташкента представляет собой своеобразный синтез традиционной, русской, советской, узбекской/центральноа­зиатской и европейской культур (правда, в каждом частном случае соотношение этих компонентов может быть разным). Межкультур- ный синтез, трансформация традиционных культур, толерантное отношение к иноэтническим культурам являются одной из основных тенденций этнокультурных процессов в диаспорной среде в совре­менном Узбекистане. Это проявилось:

—   в предпочтительности полиэтнического окружения;

—    в размывании у диаспор границ собственной этнической са­моидентификации. Зафиксированы небольшие прослойки, для ко­торых традиционная культура своего этноса перестаёт восприни­маться как родная.

—   в толерантном отношении к межнациональным бракам;

—   в транснациональных формах культуры; в заимствовании эле­ментов других культур;

—в многоязычии (национально-узбекском, национально-русском билингвизме) и национально-русско-узбекском трилингвизме.

С определёнными оговорками можно говорить о том, что тради­ционное «этническое» начало не является абсолютной доминантой в этнокультурной идентичности современных диаспор Узбекистана.

Наряду с этой тенденцией, направленной на сближение культур и унификацию элементов образа жизни и этнокультурной идентично­сти, можно говорить и о другой тенденции, связанной с сохранением и возрождением национальной культуры, традиционных компонен­тов мировоззрения и поведенческих моделей. При этом необходимо иметь в виду, что у титульной нации и диаспорных групп понятие возрождения имеет разный смысл. Если возрождение применитель­но к титульной нации включает в себя и политический смысл, то у диаспорных групп оно сводится к собственно культуре.

Результаты исследования показывают, что благодаря особенно­стям Узбекистана, в котором можно найти как традиционные, так и модернизированные географические и социальные области, все изученные группы (уйгуры, русские и корейцы) стремятся найти ниши, где они чувствуют себя комфортно. Речь идёт о местах пред­почтительного проживания, трудовых нишах, этническом окруже­нии, личном и информационном пространстве и т.д. С одной сто­роны, это говорит о разнообразии стратегий этнических групп и демократизме их выбора, а с другой, подчёркивает неоднородность социально-географического пространства республики и тот факт, что эти группы не в каждом сегменте этого пространства ощущают себя одинаково.

Наиболее адаптированы и интегрированы в новое пространство Узбекистана уйгуры, которые по целому ряду идентификационных маркёров (языковому, конфессиональному и др.) близки к узбекам. Высок уровень узбеко-уйгурских межнациональных браков. Данные исследования показывают, что этнический принцип при выборе брач­ного партнёра сегодня начинает уступать место конфессиональному и поведенческому. Проживание в узбекской среде сформатировало новую брачную ориентацию, когда узбеки становятся предпочти­тельнее, чем уйгуры, но из других республик или не традиционного типа воспитания. Узбекская среда становится мощным аттрактором в этнокультурной эволюции уйгуров. Степень и динамика интеграции уйгуров в узбекоязычную среду таковы, что в будущем можно пред­видеть их дальнейшую ассимиляцию и возможную трансформацию в иной субэтнический или этнографический классификационный тип.

Что касается русскоязычного населения, то оно оказалось менее адаптированным в условиях нарастающей кореннизации социально­политического пространства. Причём старшие возрастные группы, в силу длительного проживания в Узбекистане и имеющихся статус­ных позиций и связей считают себя более адаптированными, нежели молодёжь. Однако в силу этноцентристских процессов, где приори­теты принадлежат титульной нации, в этих группах нет уверенности, что их дети смогут достичь в будущем аналогичных позиций.

Во всех изучаемых группах зафиксированы слои, связывающие свою дальнейшую жизнь и судьбу своих детей с Узбекистаном. Даже среди русскоязычных респондентов имеются прослойки, готовые к полной ассимиляции своих детей. В качестве первого адаптивного шага в ряде случаев предпринимаются меры на снятие языкового барьера, когда русскоязычные респонденты сознательно отдают своих детей в детских садах в узбекские группы. Кроме того значи­тельные прослойки русских и корейцев, не говоря уже об уйгурах, нейтрально либо положительно относятся к возможным бракам с узбеками.

Наряду с этим, исследование выявило, что хотя пик этнической миграции, характерный для 90-х годов, прошёл, миграционный потенциал, особенно среди русскоязычного населения, ещё имеет место и прежде всего – у молодёжи. В качестве возможных стран- реципиентов указаны Россия и развитые страны. Немаловажное значение имеет то обстоятельство, что с эмиграционным потоком происходит и «утечка умов».[142]

Абсолютное большинство респондентов (от 98% до 100%) от­рицает наличие дискриминации в Узбекистане по этническому признаку. И это большое достижение проводимой национальной политики. Однако некоторая (меньшая) часть русскоязычного на­селения признаёт случаи бытового национализма, в частности в вопросах преференций. Результаты исследования показывают, что часть русскоязычной молодёжи испытывает определенный диском­форт в отношении равенства с представителями титульной нации и возможности себя реализовать, что должно служить своеобразным сигналом для государственных органов.

Исследование выявило и разную степень удовлетворённости ра­ботой в различных этнических группах. Как нам представляется, для проведения грамотной государственной политики в отношении тру­довых ниш (имеющих этническую окраску) и регулирования опла­ты труда в различных отраслях, необходимо проведение по данной проблеме специального этносоциологического исследования.

В вопросе доступа к образованию большинство респондентов считает, что каких-либо ограничений для поступления в вуз для эт­нических меньшинств в Узбекистане нет. Возможность получения этническими группами получения образования на своём (таджик­ском, казахском и др.) или русском языках является важным инди­катором демократической политики в сфере образования и реали­зации гарантий конституционных прав. Кроме того русскоязычные граждане Узбекистана (как и представители коренных народов Цен­тральной Азии) могут не только получить образование на русском языке, но и в случае миграции в другие страны СНГ использовать данное образование и соответствующие дипломы при устройстве на работу, а нередко – конвертировать их в статусные позиции.

Однако языково-образовательная ситуация в Узбекистане сложи­лась так, что у носителей только одного языка возможностей для поступления в вуз значительно меньше, чем для билингвов и три­лингвов (многих узбеков, уйгуров, таджиков, казахов, каракалпаков и др.). Кроме того имеет место снижение номенклатуры специаль­ностей с русским языком обучения и сокращение русскоязычных групп. В данном случае принцип соответствия языковых групп де­мографической структуре населения превалирует над принципом подготовки качественных специалистов. Среди русскоязычного на­селения есть обеспокоенность по поводу также качества обучения в отечественных вузах. Это один из факторов, объясняющих, по­чему во всех изучаемых группах большое число респондентов ори­ентировано на получение образования за рубежом (особенно среди русскоязычных). С одной стороны, подобная ориентация снижает финансовую нагрузку государства в области подготовки квалифи­цированных специалистов. А с другой стороны, нет гарантий воз­врата этих специалистов в республику. Представляется, что все эти вопросы должны стать предметом специального рассмотрения.

Одним из главных вопросов адаптации является овладение госу­дарственным языком. Узбекистан в этом вопросе выбрал путь «мяг­кой» политики. Однако незнание языка отражается как в быту, так и на работе этнических меньшинств. На пассивное отношение к изу­чению узбекского языка среди русскоязычного населения серьёзно влияют следующие взаимосвязанные параметры. Во-первых, это сохраняющийся статус русского языка как языка межнационально­го общения и его широкое использование в обыденной и профес­сиональной жизни. Это результат «мягкой», эволюционной и более демократичной, в сравнении с некоторыми странами СНГ, языко­вой политики. Во-вторых, это сомнение в том, что знание узбек­ского языка изменит карьерный рост по сравнению с имеющимся статусом. В-третьих, ряд респондентов сослался на отсутствие по­близости курсов узбекского языка, платность обучения, отсутствие самоучителей и т.д. И в-четвёртых, это имеющие место миграци­онные настроения. Чтобы переломить эту ситуацию, необходимы продуманные и целенаправленные меры.

У части русскоязычных респондентов было зафиксировано ощу­щение тревоги за своё будущее. Большинство опрошенных в «борь­бе за лучшее будущее» надеется прежде всего на себя и своих близ­ких. С одной стороны, это говорит о том, что в годы независимости сформирована новая, активная жизненная позиция (в 90-е годы до­статочно распространены были иждивенческие настроения, сфор­мированные в советский период, когда все надежды возлагались на государство). С другой стороны, государству необходимо выстроить такую политику, чтобы центробежные силы теряли свою инерцию и повышался уровень доверия к государству.

Суммарный анализ данных исследования подводит нас к выводу, что сегодня необходима выработка новой национальной политики, которая позволила бы снять ощущение дискомфорта по этническому признаку, миграционный настрой, и достичь более высокого уровня интегрированности всех этнических групп и гармонизации межэт­нических отношений. Сужение полиэтнической палитры Узбеки­стана (в результате миграционных процессов) и разница в реаль­ных возможностях титульного этноса и других этнических групп для самореализации могут интенсифицировать миграционные про­цессы, повлиять на имидж Узбекистана, а также на эффективность использования интеллектуальных и трудовых ресурсов страны. В итоге может возникуть вопрос о том, останется ли Узбекистан мно­гонациональным государством или в перспективе обратится в го­могенное? Здесь многое зависит от государства, поскольку именно от него зависит практическая реализация статей Основного Закона страны. Точнее, государство должно занять более активную и за­интересованную позицию в повышении уровня интегрированности всех этнических групп на основе государственного финансирова­ния. И здесь возможно обращение к опыту развитых стран.

Нам представляется, что в целях снижения миграционных на­строений этнических меньшинств, равно как и большей интегриро­ванности их в современное пространство Узбекистана, необходимо выработать специальную целевую государственную программу по интеркультурному развитию республики, направленную на: а) переход к политике расширения реализации прав этнических мень­шинств; б) консолидацию всех этнических слоёв узбекистанского социума и в) вовлечение их в решение государственных задач и активизацию их потенциала на благо страны и всех её членов.[143] Важной частью программы должны стать меры по интеграции в языковую среду – формированию активного многоязычия (билинг­визма, трилингвизма и т.д., в зависимости от региональных особен­ностей). Вопрос о необходимости развития трилингвизма в Узбеки­стане неоднократно поднимался К. Ханазаровым: английский язык как наиболее распространенный мировой язык современности, русский – как региональный язык межнационального общения и родной национальный зык.[144] Правда, данное предложение приме­нимо только в титульной нации. Что касается других коренных на­родов региона и диаспорных групп, проживающих в Узбекистане, для них важным является и освоение государственного языка. Не случайно в наших интервью ряд русскоязычных респондентов ука­зал на недостаточность государственных мер по помощи в освое­нии узбекского языка. Иначе говоря, формулы полилингвизма мо­гут быть разными в зависимости от того, о какой этнической группе идёт речь: родной язык – русский – английский (для узбеков), род­ной язык – узбекский – английский (для русских), русский язык – узбекский – английский – родной (для русскоязычных не русских этнических групп), родной язык – узбекский – русский – англий­ский (для таких групп, как уйгуры, таджики и др.) и т.д. Кроме того эти формулы могут зависеть от особенностей регионов, таких как Самарканд, Бухара, Ургенч и т.д.

Реализация подобной программы увеличит вклад каждого члена общества в процветание страны, что сможет ускорить динамику её развития; ещё больше сблизит народы и культуры Узбекистана, ста­нет дополнительным фактором межнационального согласия. И что ещё важно, меры по интеркультурному развитию страны являются необходимым условием для трансформации народа Узбекистана как совокупности этнических групп в единую нацию, как это имеет ме­сто в развитых странах [См. работы В. Тишкова: 56]. Формирование такой нации, а точнее её конструирования, станет новым типом ме­жэтнической интеграции и новым историческим этапом в развитии Узбекистана. Данный процесс будет свидетельствовать не только о более прогрессивных формах локального государственного строи­тельства, но и о их синхронизации с общемировыми процессами. Сегодня становится всё более очевидным, что становление такого рода наций будет одной из ведущих тендценций в развитии челове­чества в XXI веке.

Хан Валерий Сергеевич – заместитель директора по международ­ным отношениям и старший научный сотрудник Института истории АН РУз, ведущий специалист Координационно-методического центра по изучению новейшей истории Узбекистана при МВССО РУз, стар­ший научный сотрудник АГУ при Президенте РУз.

Окончил с отличием философский факультет (1982 г.) и очную аспи­рантуру МГУ (1985 г.). Кандидат философских наук (МГУ, 1986 г.), до­цент (1992 г.).

Область научных интересов – философия, социология, этнология и корееведение. Преподавал в Ташкентском государственном экономи­ческом университете, ИПК при ТашГУ, Учебно-научном центре АН РУз (для аспирантов), а также в университетах Hoseo, Hanyang, Sung- kyunkwan (Корея).

Автор 62 научных трудов и 22 докладов, опубликованных в 14 стра­нах мира на различных языках. Выступал с докладами на 62 междуна­родных конгрессах, конференциях и симпозиумах в Узбекистане, Ка­захстане, Кыргызстане, Армении, Украине, России, Турции, Венгрии, Румынии, Германии, Франции, Швеции, Швейцарии, Индии, Корее, США и Новой Зеландии.

Участник многих международных научных проектов.

Член ряда международных научных ассоциаций. Член редколлегий научных журналов в Казахстане, Индии и Корее.

УДК: 372.893(072) ББК: 74.266.3

Х – 21 Хан, В.С.

Диаспорные среды (По материалам г. Ташкента. Этносоциологические исследования 2000-2012 гг.) / Отв. ред. Р. М. Абдуллаев. – Т: Tafakkur, 2013. – 88 с.

ББК: 74.266.3

Валерий Сергеевич ХАН

Диаспорные среды (По материалам г. Ташкента. Этносоциологические исследования 2000-2012 гг.)

Ответственный редактор: РМ. Абдуллаев, доктор исторических наук, директор Института истории АН Республики Узбекистан.

Вёрстка и дизайн: А. Аносова

Сдано в набор 10.03.2013.

Подписано в печать с оригинал-макета 24.06.2013. Формат 60х8471б. Гарнитура Times New Roman. Кегль 11 н/шпон. Печать офсетная. Изд.л. 5,5. Тираж 300 экз. Заказ № 25.

Издательство «TAFAKKuR».

Отпечатано в типографии «GLOSSA»

100015, Узбекистан, Ташкент, ул. Авлиё-Ота, 91.

Тел.: (+998-71) 233-50-20. e-mail: www.pravoslavie.uz

67   Интервью, уйгурка, женщина, 56 лет, г. Ташкент, 2012 г

69   Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.

88 Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.

89   Ганиева М.Х. Указ. соч. С.37.

106           Интервью, уйгурка, женщина, 39 лет, г. Ташкент, 2012 г.

109           Интервью, русская, женщина, 30 лет, г. Ташкент, 2012 г

112           Интервью, русская, женщина, 30 лет, г. Ташкент, 2012 г.

118           Интервью, русская, женщина, 30 лет, г. Ташкент, 2012 г.

119 В исследовании 2000-2001 г. более 30% из опрошенных 400 корейцев ответи­ли, что всегда следуют корейским обычаям и традициям. Небольшая прослойка (около 3%) никогда им не следует. Основная же масса корейцев (более 60%) сле­дует им иногда. Но также иногда она следует русским и узбекским обычаям (так­же около 60%). На вопрос: «Как вы отнесётесь к тому, что ваши дети в будущем не будут следовать корейским обычаям?», ответы распределились поровну: 50% отнеслись к этому отрицательно, остальные либо положительно, либо нейтраль­но («никак»). – Хан В.С. К вопросу об этнокультурной идентичности корейцев Узбекистана (по данным социологического исследования) // История, культура и быт корейцев Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана.- Бишкек, 2003. С.73.

120           Интервью, кореец, мужчина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

121           Интервью, кореянка, женщина, 55 лет, г. Ташкент, 2012 г

122           Интервью, кореянка, женщина, 22 года, г. Ташкент, 2012 г.

138           Тен М.Д. Указ. соч. С.224.

142           Интервью, русская, женщина, 30 лет, г. Ташкент, 2012 г

147           Интервью, уйгур, мужчина, 49 лет, г. Ташкент, 2012 г.

148           Интервью, уйгурка, женщина, 39 лет, г. Ташкент, 2012 г.

152           Интервью, уйгур, мужчина, 46 лет, г. Ташкент, 2012 г.

153           Интервью, уйгурка, женщина, 56 лет, г. Ташкент, 2012 г.



[1] https://www.un.org/esa/population/publications/migration/UN_MigStock_2008.pdf (Trends in international migrant stock: The 2008 Revision)

[2] Хан В.С. К вопросу об этнокультурной идентичности корейцев Узбекистана (по данным социологического исследования) // История, культура и быт корей­цев Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана. – Бишкек, 2003.

[3] Государственный комитет по координации развития науки и технологий РУз. Грант №II. – 4.3. (2003-2005 гг.)

[4] Арифханова З.Х., Зунунова ГШ., Хан В.С., Назаров Р.Р. Этнокультурные про­цессы в полиэтническом мегаполисе (на примере Ташкента) // Этнопанорама. 2006, № 1-2; Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) от­дела этнологии Института истории АН РУз «Этнокультурные процессы в со­временном полиэтническом городе». 2005 г.; Этнокультурные процессы в совре­менном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан. – Т., 2011.

[5] Государственный комитет по координации развития науки и технологий РУз. Грант ФА – А3 – ГО41 (2009-2011 гг).

[6] Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз «Традиции и инновации в обрядовой культуре национальных диаспор современного Узбекистана (на материалах Ташкента)». 2011 г.

[7] Брусина О.И. Славяне Средней Азии. Этнические и социальные процессы. Конец XIX – конец XX века. – М., 2001.

[8] Атаханов Ш.Т. Цыгане Ферганской долины (историко-этнологическое иссле­дование). Автореф. дис. канд.ист.наук. Т., 2005.

[9]    Савуров М.Д. Дунганская семья: прошлое и настоящее. – Т., 2007.

[10]    Мухаммедов Ш. Бухарские евреи (вопросы религии, истории, праздники и обычаи). – Бухара. 2007.

[11]   В данной книге результаты этого исследования (2010 г.) объединены с данны­ми по корейцам исследования 2012 года, что позволило сделать внушительней выборку и, соответственно, достичь большей репрезентативности результатов.

[12] Тен М.Д. Формирование, развитие и трансформация этнокультурной иден­тичности корейцев Узбекистана. – Дисс. на соискание уч.степ. канд.ист.наук. Т., 2011.

[13]   Этнический атлас Узбекистана. – Стамбул, 2002.

[14]   Агзамходжаев И., Карамян М. Межнациональная толерантность ташкентцев (по результатам социологического исследования) // Общественное мнение. Пра­ва человека. 2009, № 2 (46).

[15]   Там же. С.22.

[16]   Там же. С.27.

[17]   В опросе 2004 г. по изучению состояния межнациональных отношений в мо­лодежной среде Узбекистана мы снова сталкиваемся с аналогичной ситуаци­ей. Были опрошены 400 студентов, структура выборки такова: 58,2% – узбеки, 17,2% – русские, 8,7% – татары, 3,5% – корейцы, 3% – казахи, 1,5% таджики, 5,3% – другие национальности, 5,3% – не указали свое национальной принад­лежности. – Ганиева М.Х. Социальные стереотипы в межэтнических отношени­ях (По результатам конкретно-социологических исследований в Узбекистане) // Общественные науки в Узбекистане. 2005, № 5-6. C. 53, 56.

[18]   Ценность мира и межнационального согласия как самого большого достояния периода независимости неоднократно подчеркивается в речах и работах Пре­зидента Узбекистана. – Каримов И.А. Узбекистан на пороге XIX века: угрозы безопасности, условия и гарантии прогресса. Т., 1997. С.80; Каримов И.А. Узбе­кистан, устремленный в XXI век. Т., 1999. С.8.

[19]   Конституция Республики Узбекистан. – Т., 2008.

[20]   В 1989-1990 гг. в Ташкенте были созданы первые 9 НКЦ, в 1991 г. таких центров по Узбекистану было уже 35, в 1992 г. – 54, к началу 1994 г. – 76, к 2003г. – 122, к 2005 г. – 135, в 2006 г. – 140 НКЦ, в том числе в Ташкенте – более 40. – Арифха- нова 3.X. Общественная жизнь этнических групп Ташкента // Этнокультурные процессы в современном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Xан.- Т., 2011. С.44-46.

[21] «Умид» – на уйгурском, «Жетиген», «Замандас» и «Дийдар» – на казахском, «Айчурек» – на кыргызском, «Мехрангез» и «Рангикамон» – на таджикском, «Бизнес мирас» – на татарском, «В доброй хате» – на украинском, «Чинсен» – на русском и корейском и т.д. Радиоканал «Ташкент» (диапазон распространения- Ташкент, Ташкентская и Сырдарьинская области) вещает на русском, таджик­ском, крымско-татарском, башкирско-татарском и корейском языках.

[22]   В республике создано 926 государственных дошкольных учреждений с русским языком общения, 60 – с таджикским, 57 – с казахским, 6 – с туркменским и 1 – с киргизским. Функционируют 695 школ с русским языком обучения, 375 – с кара­калпакским, 495 – с казахским, 265 – с таджикским, 64 – с киргизским и 47- с туркменским. В вузах республики ведётся обучение на узбекском, русском, кара­калпакском, а по отдельным специальностям и на других языках. – Джураев Р^. Образовательные реформы – основной компонент социально-экономического развития Узбекистана // Население Узбекистана: 15 лет независимого развития.- Т., 2007. С. 39.

[23]   Абдухалимов Б.А. Узбекистан – страна межнациональной и религиозной то­лерантности // Узбекистан – страна толерантности. – Т., 2007.

[24]   По состоянию на 2007 г 11 представителям различных национальностей было присвоено звание «Узбекистан Ка^рамони», ещё 13 были награждены орденом «Буюк хизматлари учун». – Абдухалимов Б.А. Указ. соч. С.7.

[25]   Заявления канцлера ФРГ А. Меркель в октябре 2010 г. в Потсдаме на встрече с молодёжным крылом партии ХДС Германии, премьер-министра Великобритании Д. Кэмерона в феврале 2011 г. на Мюнхенской конференции по безопасности, пре­зидента Франции Н. Саркози в феврале 2011 г на ток-шоу на канале TF-1.

[26] Gundara J. S. Interculturalism, Dialogue, and Cooperation in Higher Education Institutions // Eurasian Inter-university Dialogues on Cooperation for Higher Educational Development. Ed. by R.J.Wells and E. Gilder. Bucharest: CEPES, 2011, p. 17.

[27] По мнению экспертов, в 90-х годах менее 5% русских в Узбекистане зна­ло узбекский язык. – Schlyter B. Language policy in independent Uzbekistan. – Stockholm, Forum for Central Asian Studies. 1997, p.13.

[28]   Удельный вес узбеков вырос в Узбекистане с 71,4% в 1989 г. до 81,7% в 2010 г

[29]   Расулов К.Р Обеспечение межнационального согласия и мира в Узбекистане во второй половине 80-х – начале 90-х годов. Автореферат на соискание уч. сте­пени канд. ист. наук.- Андижан, 1993. C.22.

[30]   Сафаев С. Глобальные процессы и национальная идентичность // История и самосознание: опыт Узбекистана и Германии.- Т., 2005. С.269.

[31]   Можно тревожным назвать тот факт, что из 500 опрошенных в 2009-2011 гг. корейцев 23,4% не следят за общественно-политическими событиями в Узбе­кистане. На вопрос же об участии в общественно-политической жизни страны только 3,2% дали положительный ответ, 20,8% ответили, что хотели бы участво­вать, 55,4% – не участвуют и не хотят участвовать и 20,6% затруднились отве­тить. – Тен М.Д. Указ. соч. С.251.

[32]   Ата-Мирзаев О., Гентшке В., Муртазаева Р Узбекистан многонациональный: историко-демографический аспект.- Т., 1998. С.73-75.

[33]   Ата-Мирзаев О., Гентшке В., Муртазаева Р., Салиев А. Историко-демографи­ческие очерки урбанизации Узбекистана. – Т., 2002. С.84.

[34] Убайдуллаева Р.А. Демографическая ситуация в Республике Узбекистан и тенденции ее изменения // Население Узбекистана: 15 лет независимого раз­вития. – Т., 2007. С.15.

[35] Максакова Л.П. Современная миграционная ситуация в Республике Узбеки­стан // Население Узбекистана: 15 лет независимого развития. – Т., 2007. С.23.

[36]   Убайдуллаева РА. Указ. соч. С.15.

[37]   Ата-Мирзаев О., Гентшке В., Муртазаева Р, Салиев А. Указ. соч. С.92.

[38]   Ата-Мирзаев О., Гентшке В., Муртазаева Р., Салиев А. Указ. соч. С.102, 121.

[39] Ахмедов Э.А., Сайдаминова З.А. Республика Узбекистан. Краткий справоч­ник.- Т., 1995. С.262.

[40]   Aminov K., Jensen V, Juraev S., Overland I., Tyan D., Uulu Y. Language Use and Language Policy in Central Asia // Central Asia Regional Data Review, Vol.2, No.1, 2010.

[41]   Коган М.Э. Социально-этнические детерминанты национальной ориентации этнодисперсной группы в большом городе // Советская этнография. 1990, №4. С.32-42.

[42]   Паин Э.А. Система территориальных общностей и её роль в формировании и воспроизводстве этнокультурных традиций в условиях урбанизации // Совет­ская этнография. 1987, № 1. С.10-24.

[43]   Этнический атлас Узбекистана… С.219.

[44]   Интервью, уйгур, мужчина, 46 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[45]   Интервью, уйгурка, женщина, 39 лет, г. Ташкент, 2012 г

[46]   Интервью, уйгур, мужчина, 49 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[47]   Интервью, кореянка, женщина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[48]   Интервью, русская, женщина, 30 лет, г. Ташкент, 2012 г

[49]   Этнический атлас Узбекистана… С.193.

[50] Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2011 г.

[51]   В пользу такого предположения говорит и тот факт, что в ХХ в. уйгуры часто меняли свою национальность. Особенно этот процесс усилился в годы независи­мости. Если в 1989 г. их насчитывалось 35 762, то в 2000 г. их стало 19 526. – Эт­нический атлас Узбекистана… С.217, 219.

[52]   Интервью, русская, женщина, 30 лет, г. Ташкент, 2012 г

[53]   Там же.

[54]   Интервью, русская, женщина, 38 лет, г. Ташкент, 2012 г

[55]   Интервью, русская, женщина, 50 лет, г. Ташкент, 2012 г

[56] Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.

[57]   Молодикова И. Западноевропейский рынок труда – возможности легального попадания (примеры узбекских мигрантов) // Население Узбекистана: 15 лет не­зависимого развития.- Т., 2007. С.67.

[58]   Xаджимухамедов М.К. Внешняя миграция: настроения, установки, векторы, социальные притязания // Трудовая миграция в Республике Узбекистан: соци­альные, правовые и гендерные аспекты. – Т., 2008. С.147.

[59]   Xаджимухамедов М.К. Указ. соч. С.149.

[60]   Тен М.Д. Указ. соч. С.221-222.

[61]   Ким В.Д. Корейцы Узбекистана: прошлое и настоящее // История, культура и быт корейцев Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана.- Бишкек, 2003. С.46.

[62] Справка Госкомитета Республики Узбекистан по статистике по запросу М. Козьминой (2009 г.).

[63]   Катагошина И.Т. Кризис идентичности как фактор миграционных процессов на постсоветском пространстве // Восток. 2001, № 6. С.82.

[64]   Интервью, кореец, мужчина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[65]   Интервью, русская, женщина, 50 лет, г. Ташкент, 2012 г

[66]   Интервью, уйгур, мужчина, 46 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[67]   Максакова Л.П. Указ. соч. С.22-23.

[68] Этнокультурные процессы в современном полиэтническом городе (на мате­риалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан. – Т., 2011. С.147.

[69]   В диссертации М. Тена из общего числа опрошенных 18% назвали Россию,

11,         2% – Южную Корею, 8,6% – Западную Европу, 4,8% – США, 4,2% – Казах­стан.- Тен М.Д. Указ. соч. С.222.

[70]   Интервью, кореец, мужчина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[71]   Интервью, кореянка, женщина, 55 лет, г. Ташкент, 2012 г

[72] Узбекистан ратифицировал международную Конвенцию о ликвидации всех форм расовой дискриминации (Постановление Олий Мажлиса №129-1 от 31 ав­густа 1995 года) и периодически представляет в Комитет по ликвидации всех форм расовой дискриминации ООН Национальные доклады о выполнении по­ложений Конвенции.

[74]   Агзамходжаев И., Карамян М. Межнациональная толерантность ташкентцев (по результатам социологического исследования)… С.22.

[75]   Абдуллаев Е. Русские в Узбекистане 2000-х годов: идентичность в условиях демодернизации // Россия и мусульманский мир. 2006, № 12 (174). С.86.

[76]   Интервью, уйгур, мужчина, 35 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[77]   Интервью, кореянка, женщина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[78]    В опросе И. Агзамходжаева и М. Карамян в 2008 г. в г. Ташкенте, в котором приняли участие 414 человек (74,6% узбеков, 10,5% русских, 7% казахов, 3,5% татар, 2,6% таджиков, 1,8% представителей других национальностей), 63,2% опрошенных не сталкивались с бытовым национализмом, 29% считают такие случаи редкими и лишь 2,6% сталкивались с ним.- Агзамходжаев И., Карамян М. Указ. соч. С.24. Нам представляется, что на данных цифрах сказался высокий удельный вес узбеков в выборке (74,6%), о чем мы говорили во Введении.

[79]   По данным Центра изучения общественного мнения «Ижтимоий фикр», про­ведшего в 2006 г. исследование «Узбекистан – многонациональный», 63,7% опрошенных считают, что за годы независимости возросло межнациональное согласие; 22,7% – что в этом плане ничего не изменилось, 6,8% – что возникла напряжённость в межнациональных отношениях и 5,4% – затруднились с отве­том.- Ганиева М.Х. Толерантность в межэтнических отношениях // Обществен­ное мнение. Права человека. 2007, № 1. С.52.

[80]   Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.

[81]   Ганиева М.Х. Указ. соч. С.52.

[82]   Интервью, кореянка, женщина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[83]   Интервью, уйгурка, женщина, 39 лет, г. Ташкент, 2012 г

[84]   Интервью, кореец, мужчина, 52 года, г. Ташкент, 2012 г.

[85]   Так, среди корейцев Узбекистана есть/были:

—  вице-премьер министр, министры и зам. министров, депутат Олий Мажлиса, член Сената;

—  академик, ректор и проректора, деканы и зав. кафедрами вузов; руководители отделов НИИ и НПО;

— руководители промышленных, финансовых и сельскохозяйственных государ­ственных и частных предприятий; национальной авиакомпании, банков;

—  победители и призеры различных спортивных турниров (Олимпиад, чемпио­натов мира, Европы и Азии, СССР и Узбекистана), тренеры сборных команд, руководители республиканских спортивных ассоциаций;

—  известные писатели, композиторы, художники, артисты эстрады, оперы и ба­лета и т.д.

[86]   Назаров Р.Р. Этнодемографическая характеристика населения Ташкента // Эт­нокультурные процессы в современном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан. – Т., 2011. С.17.

[87]   Пилкингтон Х., Флинн М.. Чужие на родине? Исследование «диаспоральной» идентичности русских вынужденных переселенцев // Диаспоры, 2001, № 2-3. С.16.

[88] По данным социологических исследований, проведённых в г. Ташкенте со­трудниками Института этнологии и антропологии РАН, в 1991 г. 73% русских были не удовлетворены или не вполне удовлетворены своей работой. – Узбеки­стан: столичные жители. Этносоциология в цифрах. М., 1996.

[89] Данный вывод подтверждается и результатами исследования отдела этнологии Института истории РУз (2003-2005). – Зунунова ГШ. Этнокультурные традиции трудовой деятельности // Этнокультурные процессы в современном полиэтниче­ском городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан.- Т., 2011.

С.71.

[90] Интервью, русская, женщина, 30 лет, г. Ташкент, 2012 г

[91] Интервью, русская, женщина, 45 лет, г. Ташкент, 2012 г

[92] Интервью, кореянка, женщина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[93] Лапыгин В.Е. Учебная миграция молодежи – один из путей повышения каче­ства подготовки специалистов // Население Узбекистана: 15 лет независимого развития. – Т., 2007. С.174.

[94]  «Межгосударственная «утечка умов», – пишет В.Е. Лапыгин, – которая тра­диционно происходит в результате завершения определённого этапа получения образования, повышения квалификации или завершения стажировки, как и любая форма безвозвратной миграции, объективна, так как в их основе лежат существенные различия в социально-экономическом развитии государств».- Ла­пыгин В.Е. Указ. соч. С.174.

[95]  Интервью, русская, женщина, 41 год, г. Ташкент, 2012 г.

[96]  Интервью, кореянка, женщина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г

[97]  Интервью, уйгур, мужчина, 46 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[98]   Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.; Хан В.С. Трансформационные про­цессы в сфере этнической идентичности // Этнокультурные процессы в совре­менном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан.- Т., 2011. С.35-37; Назаров Р.Р. Этнолингвистические процессы // Эт­нокультурные процессы в современном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан.- Т., 2011. С.133-138.

[99]  Назаров Р.Р. Указ. соч. С.138.

[100]  Высокий уровень владения узбекским языком характерен и для других эт­нических групп Узбекистана – таджиков, казахов, киргизов, туркменов, арабов, ирони, цыган.- Назаров Р.Р. Указ. соч. С.121.

[101]           Тен М.Д. Указ. соч. С.201.

[102]  Описывая ситуацию с преподаванием русского языка в сельских районах, Р.Г. Назарьян отмечает: «В настоящее время в сельской местности республи­ки практически не осталось русских школ и носителей русского языка, исчезла и сама необходимость его изучения. Кроме того переход страны на латинскую графику … отдалил узбекских школьников от кириллицы. … В программы сель­ских узбекских школ всё ещё входит русский язык, но выделяемые на него часы столь мизерны, что освоить его практически невозможно. К тому же оставляет желать лучшего и контингент самих преподавателей, состоящий из представи­телей местного населения. Горожане же, окончившие ВУЗы по специальности «Русский язык и литература», в село не едут по ряду объективных и субъектив­ных причин». – https://www.mapryal.org/content/ (Назарьян Р. Г Аналитическая записка о ситуации с преподаванием морфологии в высших учебных заведениях Республики Узбекистан). См также: Aminov K., Jensen V, Juraev S., Overland I., Tyan D., Uulu Y. Language Use and Language Policy in Central Asia // Central Asia Regional Data Review, Vol. 2, No. 1, 2010.

[103] Это подчеркивают и уйгуры. На вопрос «Незнание узбекского языка, по вашему мнению, в каких сферах больше всего может создать проблемы?» один из респон­дентов ответила: «По-моему, в карьере. А в обычной жизни можно и так прожить даже не зная язык». – Интервью, уйгурка, женщина, 39 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[104]           Интервью, кореянка, женщина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[105]           Интервью, русская, женщина, 45 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[106]           Интервью, русская, женщина, 38 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[107]           Интервью, кореец, мужчина, 52 года, г. Ташкент, 2012 г.

[108]           Назаров Р.Р. Этнолингвистические процессы…- С.139.

[109]           Интервью, русская, женщина, 45 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[110] В начале 1920-х годов в Узбекистане имелись уйгурские сельсоветы, а в 1937 г. уже было организовано свыше 60 уйгурских колхозов. – Этнический атлас Узбекистана… С.218.

[111] В исследовании 2000-2001 г., когда было проведено анкетирование среди 400 корейцев, более 80% предпочли полиэтническое окружение корейскому.- Хан

В.С. К вопросу об этнокультурной идентичности корейцев Узбекистана… С.73.

[112]           Ганиева М.Х. Толерантность в межэтнических отношениях… С.54.

[113]  Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.

[114] Артыкбаев РД. Изменение демографического поведения столичных городов Средней Азии (г. Ташкент). – Т., 1987.

[115]  Арифханова З.Х. Общее и национально-специфическое в семейно-бытовой культуре // Этнокультурные процессы в современном полиэтническом городе (на материалах Ташкента). Отв. ред. Д. Алимова и В. Хан.- Т., 2011. С.85.

[116]           Там же.

[117]  Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.

[118] Ганиева М.Х. Указ. соч. С.37.

[119]  Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2011 г.

[120] Там же.

[121]           Хан В.С. К вопросу об этнокультурной идентичности корейцев Узбекистана…

С.73.

[122]  Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2011 г.

[123] Козьмина М. Межэтническая брачность корейцев Центральной Азии: факто­ры, состояние и тенденции.// Востоковедение. Т., 2009. № 1-2.

[124]           Там же. С.88.

[125]  Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2011 г.

[126]           Интервью, русская, женщина, 45 лет, г. Ташкент, 2012 г

[127]           Интервью, кореец, мужчина, 52 г., г. Ташкент, 2012 г.

[128]           Интервью, кореец, мужчина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[129]           Интервью, уйгурка, женщина, 56 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[130]           Интервью, русская, женщина, 50 лет, г. Ташкент, 2012 г

[131]           Интервью, кореянка, женщина, 22 года, г. Ташкент, 2012 г.

[132]           Интервью, уйгур, мужчина, 49 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[133]           Интервью, кореец, мужчина, 52 года, г. Ташкент, 2012 г

[134] Этнический атлас Узбекистана… С.373.

[135]  Как отмечает Е. Абдуллаев, «русские здесь никогда не демонстрировали эт­нического единства».- Абдуллаев Е. Указ. соч. С.68. Другая особенность «рус­ского движения» заключается в том, что в нем участвуют не только русские, но и представители других национальностей. Как пишет, З. Х. Арифханова, «русская культура и русский язык всегда были в Узбекистане тем объединяющим ядром, вокруг которого на почве интереса к русской культуре и языку сплачивались представители многих этнических групп. Ряд из них были весьма малочислен­ны и не претендовали на образование своих центров. Часть представителей различных национальностей, утратив свой родной язык и интерес к своим на­циональным ценностям, изначально тянулись к русской культуре, которая вме­сте с русским языком и некоторыми аспектами европейской культуры была той культурной средой, в которой они сформировали свои ценностные ориентации. Сюда можно отнести и определенные группы русскоязычных представителей среднеазиатских национальностей».- Арифханова З.Х. Общественная жизнь эт­нических групп Ташкента… С.47.

[136]  Отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) отдела этноло­гии Института истории АН РУз… 2005 г.

[137]           Интервью, кореец, мужчина, 52 года, г. Ташкент, 2012 г

[138]  Как пишет З.Х. Арифханова: «Определённым тормозом в решении проблем национальных движений является то, что как национально-культурные центры, так и государственные структуры не имеют серьёзной научной разработки про­блем тех этнических групп, которые проживают в отрыве от своей основой общ­ности в иноэтнической среде. Отсутствует общая четкая концепция будущего этнических групп. В ряду многочисленных мероприятий и акций, которые про­водятся для улучшения их жизнедеятельности в республике, ещё не выделяется то приоритетное, что должно составить основную сущность работы, от того, что носит второстепенный характер».- Арифханова З.Х. Общественная жизнь этнических групп Ташкента… С.60.

[139]           Интервью, кореец, мужчина, 52 года, г. Ташкент, 2012 г

[140]           Интервью, кореец, мужчина, 47 лет, г. Ташкент, 2012 г.

[141]           Интервью, кореянка, женщина, 22 года, г. Ташкент, 2012 г.

[142] Как пишет Л. Максакова: «Для внешних миграций характерна «утечка умов». Эмиграционные имеют более высокий уровень образования населения, чем ми­грационные. Среди выехавших из республики достаточно большую долю зани­мают специалисты с высшим и средним специальным образованием. … Выезд из республики большого количества мобильных, квалифицированных людей, осо­бенно молодёжи, ослабляет интеллектуальный и экономический потенциал госу­дарства и имеет негативные последствия для национального рынка труда. Отток квалифицированных специалистов, рабочих кадров происходит в тот период, ког­да потребность в квалифицированной рабочей силе особенно велика».- Максако­ва Л.П. Современная миграционная ситуация в Республике Узбекистан… С.28.

[143]  Как пишет германский ученый Герхард Симон из Университета Кёльна: «В XXI в. для построения успешного общества одной национальной идентичности недостаточно. Современное общество будет успешным лишь тогда, когда ему удастся привлечь к своему построению всех членов или, по крайней мере, как можно больше».- Симон Г. Национальное строительство в Советском Союзе и в регионе СНГ // История и самосознание: опыт Узбекистана и Германии.- Т., 2006. С.305.

[144]   Ханазаров К. Глобализация и национальные отношения // Общественное мнение. Права человека. 2011, № 1 (53). С.107. О необходимости выработки го­сударственной стратегии поддержки двуязычия, двуязычия и трехъязычия гово­рят и другие ученые. См.: https://www.mapryal.org/content/ (Назарьян Р.Г. Языко­вая ситуация в Узбекистане: реальность и перспективы); Файзуллаев А. Нация, государство и идентичность человека // История и самосознание II: Узбекистан и Германия в ХХ веке.- Т., 2007. С.41.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »