В. Янковский. Нэнуни – Четырехглазый. Часть вторая

DSCF1367

ДЕТИ

Зима — лето, зима — лето. Заботы, тревоги — некогда оглянуться. Так промчались на Сидеми восьмидесятые годы. У Янковских появилось еще четверо детей: Анна, Ян, Сергей и Павлик. У Геков — три дочери. Сына мореход так и не дождался. Теперь он уходил все дальше на север, на более длительные сроки. Из Японского перекочевал в Охотское, оттуда в Берингово море. Охотился на китов, на ведомственном судне «Сторож» охранял лежбища котиков, боролся с иностранными браконьерами. Описывал берега, составлял лоции.[2]

А на Сидеми обе семьи трудились от зари до зари, жили очень скромно. Обувались в самодельные сыромятные моршни и ичиги, питались в основном тем, что давала охота, рыбалка, домашнее хозяйство. Белый хлеб бывал большой редкостью, сладости — тем более.

Длинными зимними вечерами при свете тихо поющей керосиновой лампы Михаил Иванович обучал детей грамоте, арифметике, истории, географии, немецкому и латыни. Флегматичный Александр и подвижные, как ртуть, дети Ольги Лукиничны: Елизавета, Юрий и Анна, сопя, скрипели перьями, Ян и Сергей то слушали, то возились. Павлик еще ползал в ногах у матери, занятой шитьем.

Летом отец тренировал старших в стрельбе, плавании, верховой езде. Учил, как различать, как ловить и препарировать зверьков, птиц, бабочек…

Жарким июньским днем на безлесую Лысую гору в северной части долины карабкалась группа. Отец вывел на практику свой заметно подросший «выводок».

— Папа, смотрите, какая гадюка! — самая маленькая, но шустрая и зоркая Анна первой заметила змею.

— Ага, вижу. Молодец, Нютка, — Михаил Иванович больше всех любил младшую, энергичную и смелую дочь. — Смотрите, как ее нужно брать…

Он быстро и ловко прижал гадюку палкой к земле, защемил шею расщепленным концом палки. Потом взял змею пальцами позади головы и дал обмотаться вокруг руки. Она в ярости раскрывала пасть, показывая зубы, но повернуть голову не могла.

— А ну дай ей схватить твою палочку!

Анна приблизила к ощеренной пасти тростинку. Щелк! Острые зубы оставили на ней заметные вмятины, наполненные сверкающими на солнце прозрачными каплями яда. При следующем укусе капли стали меньше, а после третьего и вовсе иссякли.

— Теперь яд накопится не скоро, можете перехватить шею и нести гадюку домой. Мама посадит ее в спирт. Таким образом мы соберем для музея все обитающие здесь виды щитомордников. На Сидеми я насчитал их семь.

Он рассказал детям, что в первые годы гадюки встречались очень часто, постоянно кусали собак и лошадей. Одну кобылу, ужаленную на лежке в область сердца, не смотря на все усилия, спасти не удалось. Однако теперь табуны вытоптали змей.

Лиза широко раскрыла ясные голубые глаза:

— Значит, если она все-таки ужалит, можно умереть?

— Наша гадюка не так опасна, как кобра, гюрза или гремучая змея, но — особенно в жаркий день — действие ее яда очень сильно. Если нет ранки во рту, не потресканы губы, сразу же постарайся высосать яд. Еще надежнее сделать надрез, так, чтобы поглубже захватить следы зубов. Кровь вымоет яд. Но все равно нужно перехватить чем-то: веревочкой, лентой, шнуром повыше укушенного места, поставить уксусный компресс. У нас здесь встречается «змеиная трава», я вам ее покажу, она похожа на коноплю. Компресс из нее хорошо вытягивает яд. А собаки, я сколько раз видел, бродят после укуса, выискивают и едят целебную для них травку, хотя этому их никто не учит…

В следующее воскресенье Михаил Иванович повел ребят на сопку напротив усадьбы. За десятилетие на полуострове не произошло ни одного пожара и сохранившиеся в земле корни могучих когда-то лесов начали буйный рост. Сопка густо ощетинилась почти всеми породами дальневосточных широколиственных деревьев. Для наблюдений за зверьем от ее вершины до подножья прорубили широкую полосу, назвав гору «Просека». Вместе с лесом здесь, естественно, появились разнообразные лесные жуки, бабочки, птицы. «Просека» стала ближайшим к дому заповедником.

Группа углубилась в заросли, добралась до первой террасы. Здесь сильно пахло лесной сыростью, грибами, прелым листом. Михаил Иванович огляделся, заметил обомшелый камень, положил на него несколько сухих веток, сел. Малыши в простеньких, материнской работы рубашках, штанишках и платьицах, расселись вокруг, затихли: они знали — сейчас отец расскажет что-то интересное.

— Видите, среди кустов и опавших листьев чуть заметные тропинки? Это — прогулочные «аллеи» редких лесных жуков. Они, как и самые красивые бабочки, предпочитают гулять и летать по ночам. Но бабочек мы будем ловить ночью на свет фонаря, а жуков… Ну-ка, Шурка, вынь из мешка одну из банок, что мы с тобой подготовили вчера. А ты, Юрка, бери лопату, копай поперек тропинки ямку.

Он отметил концом палки — где копать, потому что так называемые «аллеи» нужно было рассматривать почти в микроскоп. Шустрый Юра быстро подготовил место для банки.

— Так, теперь ставьте ловушку вровень с землей, заравнивайте и маскируйте подходы, чтобы «гуляющие» не заметили нашу хитрость.

Дети трудились споро, с удовольствием, вкопали в указанных местах еще несколько банок.

— Все, папа, а дальше что?

— Ночью жуки выйдут на прогулку, побегут по своим тропам и — бух в ловушку. Вылезти оттуда по гладким стенкам они не смогут, будут сидеть на дне. А чтобы пленники могли спрятаться от птиц, давайте бросим в каждую банку по нескольку листиков.

Утром ребята с рассветом убежали в лес, а к завтраку с гамом ворвались в столовую:

— Папа, мама, смотрите, сколько нападало! Есть огромные усатые, а есть — как радуга!..

За лето в банки попали сотни то отливающих рубином, то изумрудом, то бронзой редких карабусов, капталябрусов и других ценных для коллекций насекомых.

Часть сборов Михаил Иванович отправлял в Гамбург, энтомологической фирме «Штаудингер и Бангхаас». Фирма присылала ему прекрасные альбомы и каталоги, в которых насекомые всего света изображены в красках, в натуральную величину. Отец требовал, чтобы дети учились самостоятельно находить, сличать и определять всех пойманных бабочек и жуков. Таким образом их латинские названия врезались в детскую память на всю жизнь…

Старшие быстро освоили латынь и с увлечением читали замысловатые названия, особенно гордясь своими «однофамильцами», открытыми отцом на Аскольде. Таких насчитали семнадцать!

Темными летними ночами на поляне у склона горы ставили специальную, в виде открытого пенала, белую палатку. В ней подвешивали сильную керосиновую лампу, и, пикируя с горы на притягательный свет, в палатку с волнующим шорохом влетали бабочки необыкновенной раскраски и рисунка.

Не поврежденных — годных для коллекции — ловили и сразу усыпляли в морилках. Ценных производительниц привязывали на ниточку к наружной стенке палатки для получения потомства. Дождавшись яичек, клали их в марлевый мешок и надевали на ветку «съедобного» для этого семейства дерева. Вылупившихся крохотных червячков вскармливали до полной зрелости. По мере роста они становились настолько прожорливыми, что уничтожали все листья за два-три дня. Если опоздать с переноской мешка на свежую ветвь, семья погибнет поголовно, пропадет труд всего лета, будет потерян год. А таких семеек нужно было успеть вырастить за сезон десятки.

В конце лета гусеницы — желтые, зеленые, бордовые, коричневые — становились большими, порою величиной с палец. Готовые окуклиться, сваливались с ветки, и их собирали в ящик с землей. Обитые цинком, чтобы не проникли мыши, эти ящики хранились до весны в подвале или омшанике.

Это была трудная, требующая неослабного внимания работа, но дети ее любили. Весной откинет дежурный-наблюдатель обитую сеткой крышку и вдруг увидит: сидит и тихо трепещет прекрасными, девственно нетронутыми крылышками необыкновенной красоты бабочка! И ошеломит дом::

— Вылупилась первая сатурния!

Вот из таких, не пойманных, а выращенных в течение целого года экземпляров, распяленных на пробковых дощечках, получались первоклассные коллекции. И отплывали они за тридевять земель и морей: в Петербург, Гамбург, Варшаву, Париж и Лондон.

ПЛАТОН

На заднее, ведущее в кухню крыльцо дома взбежал Платон Федоров — правая рука Михаила Ивановича. Отставной бомбардир и мастер на все руки: кузнец, плотник, шорник и отличный наездник, староста над всеми табунами и пастухами, любимец детворы.

— Здравия желаю, Ольга Лукинична!

— Добрый день, Платон. Чего это ты сёдни так рано вернулся? Правда, видела — уехал на заре, — в общении с сибиряками и забайкальцами она охотно переходила на родной сибирский говорок.

— Я и правда торопился: надо заложить телегу, вывезти зверька.

— Какого зверька? Я же заметила, давеча ты без ружья собрался, с одной нагайкой в седло прыгнул. Или собаки козленка загнали?

— Не козленка. Понимаете, Ольга Лукинична, какое дело получилось, и смех и грех. Подъезжаю к табуну молодняка в Длинной пади, — что-то двухлетки мечутся. Пастуха не видно, а их медведь гоняет! Сам, видать, тоже молодой, шустрый: успел поободрать одного жеребчика. Издали видно кровь на лопатке…

— Ах ты, батюшки, этого еще не хватало! А собаки что?

— Собаки — орлы. Подхватились, да ну на него лаять, от табуна-то сразу отбили. То одна, то другая хвать за «штаны» — и в сторону. Так закружили, что он уж и на коней не смотрит, озлился, все норовит поймать которую. А я как на грех, и впрямь ружья-то не прихватил. Тетка твоя подкурятина, что делать? Уйдет, а ночью воротится — обязательно задавит раненого. И такое меня зло взяло. Оглянулся по сторонам, а на опушке заготовленные ясеневые оглобли сохнут. Эх, думаю, куда ни шло, медведь-то не шибко большой, управлюсь. Соскочил, привязал коня, выбрал оглоблю потяжелее и по-за кустами, по-за кустами подобрался супротив ветра. Мишка-то занят, по сторонам глядеть некогда. Я прыг из-за дуба, подскочил вплоть, да ка-ак огрел по башке, он и обмяк, повалился на бок. Ну, тут уж я скорехонько ножиком ему кишки и выпустил.

— Ну, ты ж и молодчина, Платон! Какой медведь-то?

— Ничего, вроде сытый. Дайте чайку испить, Ольга Лукинична, в горле пересохло. Глотну, да побегу запрягать, а то вороны поклюют, второпях-то не прикрыл его толком…

Под вечер Федоров привез, ободрал и разделал тушу, накормил медвежатиной собак. Растянул на стене амбара шкуру и пошел париться.

Большой любитель чаепития, Платон после напряженной работы и бани запросто опорожнял два десятка стаканов. Сейчас, после ужина, он сидел за столом в окружении обожавших его ребят.

— Платон, расскажи нам, как ты его, а?

Польщенный общим вниманием, он пил чай с удовольствием, не торопясь. Лицо после парной розовое, пышная русая борода расчесана, ворот новой сатиновой рубахи расстегнут. Платон похлопал себя по крепкому животу:

— О! По сытому брюху хоть обухом бей! — И принялся описывать свою охоту. — Да как. Вижу — оглобли сохнут. Ну, выбрал, какая половчее… Попроси-ка, Лиза, что бы мама налила еще стакан!

Он вытянул из кармана красный в белую горошину платок и вытер усыпанные каплями пота лоб и шею.

Даже после этой рукопашной с медведем Платон редко брал с собой ружье. Отличный кузнец, он отковал себе длинное копье, наточил, насадил на прочное древко я стал постоянно возить у седла, вполне полагаясь на свою ловкость и силу. Почти каждый день, в жару или под дождем, скакал по горам, проверяя разбросанные табуны, бдительность пастухов.

Между тем лошадей становилось все больше. Конюшен и пригонов не хватало, сено и овес экономили, поэтому большинство коней почти круглый год выпасали в поле. Помимо экономии этот режим отлично закалял молодняк, делал лошадей крепкими и выносливыми.

Сидеминское коневодство велось на свой особый лад. Этому способствовал сильно пересеченный рельеф полуострова. Дело в том, что за каждым жеребцом-производителем закреплялось до полутора десятка маток с сосунками и ему отводился отдельный распадок. Там, под наблюдением пастухов, предводитель становился полным хозяином. Хребет служил границей между соседствующими табунами, и соседи к этому быстро привыкали. Вожаки — Атаман, Саиб, Осман, Муромец, Грозный, Золотой — надежно охраняли свои косяки от серых и красных волков и более мелких хищников. При появлении врага собирали маток, загоняли в круг малышей и до прибытия пастухов так отбивались зубами и копытами, что даже стае никак не удавалось выхватить неопытного жеребенка.

Однако против главного врага животноводства — тигра — самые могучие копыта были бессильны. Бороться с ним без огнестрельного оружия немыслимо.

Морозным ноябрьским утром во двор заимки влетел верховой пастух, бросил коня и побежал к дому.

— Хозяин, беда! Тигры нашу Желну задавили! Других коней мы дальше отогнали, только он все равно табун не оставит. Надо его стрелять!

Желна была одной из лучших кобылиц косяка, кочевавшего на западном берегу Лебяжьей лагуны. Гибель ее наносила тяжелый урон хозяйству и боль всей семье. Кроме того, конюх был прав: завтра же могут быть новые жертвы. Следовало мчаться к месту катастрофы немедленно. Однако нужно было так случиться, что кроме Михаила Ивановича, Ольги Лукиничны и детей, дома никого не оказалось. И ни одного подходящего для мальчиков ружья. А преследовать одному в густых приозерных камышах только что отведавшего крови тигра — слишком рискованное предприятие.

Зажав между большим и указательным пальцами бороду и чуть выпятив нижнюю губу, отец на некоторое время задумался, что-то взвешивал.

— Знаешь, Оля, я возьму с собой Юрку. Он у нас шустрый, смелый парень. Если тигр вдруг насядет, сын не подведет, я уверен. Но берданы для него тяжелы. Дадим ему копье Платона, жаль, самого дома нет…

Внешне спокойная, Ольга Лукинична принесла длинную, но не тяжелую пику и подала ее сыну.

— Держи, будешь охранять папу. — Она перекрестила и поцеловала кудрявую голову Юрия.

Охотники сели в сани и вскоре уже мчались по льду замерзшей лагуны. В версте от западного берега отпустили возницу и пошли пешком. Одиннадцатилетний Юрий был страшно горд доверием родителей, крепко сжимал рукоятку знаменитого оружия дядьки Платона, Однако, увидев среди помятого камыша изуродованную любимицу Желну, мальчик едва сдержался, чтобы не заплакать. Еще недавно доверчиво ласкавшаяся к нему кобыла застыла в нелепой позе. Шея свернута, бок вырван, стегно выедено. На мелком снегу ветер трепал примерзшие к кровавым пятнам клочки шерсти.

Потрясенный, он невольно посмотрел по сторонам, но вокруг лишь загадочно колыхалось море раскачивающих пушистыми головками желтых стеблей камыша. Опустил глаза и на припорошенной земле увидел крупные, в тарелку, кошачьи следы. Стало ясно — при их приближении хищник отошел и притаился где-то. Юра почувствовал озноб и поднял глаза на отца. Михаил Иванович внимательно изучал картину нападения.

— Смотри и запоминай. Видишь, он подкрадывался к Желне отсюда, против ветра, она и не учуяла. На скаку не смог бы ее догнать, потому и подбирался на верный прыжок с трех сажен. Погляди, прыгая, он не заметил в бурьяне ветку этой ольхи и налетел на нее грудью. Но при его силе и весе она ему ничуть не помешала.

Действительно, между внезапно оборвавшимся следом зверя и мертвой лошадью на снегу лежала свежепереломленная мерзлая ветка корявой болотной ольхи толщиной в руку. Но она не смогла удержать рокового прыжка.

Отец шел по следу не торопясь. Часто останавливался, пригибался, оглядывался по сторонам, стараясь вовремя засечь притаившегося хищника. А тот начал хитрить и злиться. Неразличимый сквозь густую сетку камыша, тигр, несомненно, уже видел людей и, распушив усы и нервно подергивая кончиком хвоста, отступал к горам материка. Но уходил не прямо, а описывая петли. Прячась среди пожелтевших трав, кустов и коряг, готовился напасть, но никак не мог отважиться подпустить людей на нужное для прыжка расстояние.

Все время начеку, со взведенным курком крупнокалиберного винчестера, отец временами незаметно оборачивался, оценивающе посматривая на сына. И одобрительно усмехался в бороду: тот держал копье наперевес, наготове, взгляд напряженный, но страха в глазах не заметно.

Юрий хорошо запомнил странной формы обгорелый пень, мимо которого уже проходили. И вот они снова поровнялись с ним. Мальчик только сейчас обратил внимание на сдвоенный след: тигр во второй раз вел их по одному и тому же кругу! Где же он: впереди или уже позади них?

Он тронул отца за рукав и в недоумении показал, что они и зверь топчут собственные следы. На его вопрошающий взгляд, отец наклонился к уху и шепнул:

— Что, непонятно? Мы за ним, а он — за нами. Это его манера. Ничего, только почаще оглядывайся и не зевай…

Но тигру так и не хватило смелости сблизиться для верного прыжка. В конце концов он прекратил свою игру в охоту и размашистым шагом двинулся в сторону Синего Хребта.

Михаил Иванович облегченно вздохнул: прогнали!

Надвигались ранние ноябрьские сумерки, дальнейший риск становился неразумным, и они повернули к дому. Возвращались при звездах, напрямик через горы. Добрались поздно, но мать, в ожидании, конечно, не спала.

Расспрашивая мужа, она помогла раздеться и стянула ичиги с ног маленького тигрятника, который едва шевелил языком, но уверял, что совсем не устал. А отец, набивая трубку, рассказывал:

— Тигра не взяли, но напугали как следует. Думаю, скоро не вернется. Однако для меня сегодня главное не в этом. Юра, пойди, умойся…

И когда сын босиком пошлепал на кухню умываться, вполголоса добавил:

— Знаешь, я доволен Юрьем, — Михаил Иванович прекрасно говорил по-русски, но в некоторых звукосочетаниях на всю жизнь сохранил легкий польский акцент. — Незаметно наблюдал за ним и теперь уверен — на него можно положиться. Сбей меня тигр неожиданно с ног, убежден — Юрка всадил бы ему в бок копье. Чувствую, он будет настоящим мужчиной!..

ВЫСОКИЕ ГОСТИ

Солнечным июльским днем следующего, 1890 года, на просторной веранде дома-форта сидели прибывшие 2 специальным пароходом гости. Уже во второй раз осмотреть конный завод Янковского с целой свитой старших офицеров и чиновников пожаловал сам генерал-губернатор, барон Андрей Николаевич Корф.

Лозы дикого винограда густо оплели стены и крышу террасы. В тени крупных резных листьев на стульях и в креслах расположились, по рангу, усатые и бородатые гости в белоснежных кителях с золотыми эполетами.

Через западные ворота в просторный, как городская площадь, двор веселой гурьбой вбегали пригнанные с пастбищ табуны лошадей. «Парадом» командовал Платон с помощниками и старшими детьми. По его сигналу строго подобранные по масти косяки послушно, как отряды школьников, останавливались напротив крыльца.

Приезжие знатоки-лошадники спускались по широким деревянным ступеням, охлопывали приглянувшихся трехлеток, внимательно осматривали спины, морды, заглядывали в зубы. Кони доверчиво позволяли погладить себя по крупу, потрепать по шее; давая осмотреть копыта, послушно поднимали ноги. Когда осмотр заканчивался, Михаил Иванович делал условный жест рукой, Платон подавал команду «пошел» и, в сопровождении пастухов, косяк легкой рысцой уходил через восточные ворота. А в то же время в западные уже вливалась новая партия… Не было суеты, не слышно ни выкриков, ни циркового пощелкивания бича.

Главный эксперт, кавалерийский полковник, после осмотра конских ног вытер ладонь батистовым платком, расправил пушистые, до самых, ушей, золотистые усы и обернулся к сидящим на веранде:

— Удивительно, господа! Мало того, что лошади выглядят отменно здоровыми и бодрыми, с хорошим экстерьером, — они поразительно ласковы и послушны. Словно цирковые, дрессированные. Какой же секрет кроется в вашем воспитании молодняка, Михаил Иванович, дозвольте узнать?

Корф тоже с нескрываемым интересом глянул на хозяина.

— Справедливый вопрос. Я недавно наблюдал табуны выращенных в забайкальских степях скакунов, так от них ваши кони — как небо от земли: те просто звери, к которым невозможно подступиться!

— А это, по сути дела, и есть почти дикие звери, ваше высокопревосходительство. Видите ли, все киргизские, минусинские и забайкальские скакуны, выросшие до трех-четырех лет в степи, не знают ни человеческой ласки, ни голоса. И как ждать от них повиновения и доверия, а тем более любви к хозяину? Ведь их, выросших на воле, при первом же знакомстве с человеком сразу встречает аркан, носовертка, удары по самым чувствительным местам. А еще я часто наблюдал, как пытаясь укротить, хозяева вцепляются своим коням в уши зубами!

— Какое зверство! А чем же влияете на своих вы?

— У нас с самого основания все поставлено иначе. Никто не смеет не только ударить, но даже замахнуться и грубо кричать на лошадь. И она, естественно, с малых лет видит в человеке друга. Мы с осени отнимаем у маток подросших и окрепших сосунков, чтобы заняться их воспитанием.

— Значит, тоже арканите?

— Нет. Мы придумали свой способ: хватаем их внезапно, прямо в табуне. И хотя в это время жеребенок уже рослый и резвый, требуется лишь сноровка. Надо крепко обнять его за спину правой рукой, а левой сдерживать за мордочку. Наш опытный «ковбой» бежит рядом с ним в обнимку до тех пор, пока не набросит на голову мягкий недоуздок. Это научились делать даже старшие дети, они ведь у нас сами как жеребята…

— Да, они у вас молодцы. Смотрите, как управляются под руководством этого богатыря Федорова! — воскликнул Корф.

— Все это тоже воспитание, — Михаил Иванович улыбнулся. — Итак, мы собираем в пригон всех рожденных весной малышей и там привязываем вдоль ограды. Сначала они, конечно, брыкаются, капризничают, отказываются есть. Однако позднее, когда надергают до изнеможения свои нежные шейки, успокаиваются и начинают уныло жевать брошенный возле каждого клок сена…

Представив эту картину, слушатели рассмеялись, а Михаил Иванович продолжал:

— Через два-три дня, как правило, тоска по матери стихает, они начинают есть охотнее. Сначала их водят на водопой в поводу, потом отпускают с привязи. Тогда они начинают знакомиться друг с другом и людьми, которые их кормят и приучают поднимать ноги, показывать копыта. Позднее жеребята уже табунком, наперегонки, бегают на водопой, лижут приготовленную для них в колоде соль, по команде «марш-марш» гурьбой несутся в свой пригон. И только после того, как станут совсем ручными, их так, табунком, и отпускают с пастухом в поле. Слабых отдельно от сильных и задиристых.

— И дальше они растут на воле совсем самостоятельно? — спросил полковник, делая какие-то записи в тетради.

— Растут в косяке до трех-четырех лет, то есть до той поры, пока не приходит время объезжать. Но основное, главное дело уже сделано: добронравие и доверие к человеку, привитые в самом восприимчивом возрасте, укоренились на всю жизнь. Поэтому впоследствии молодежь очень легко привыкает к сбруе и седлу, беспрепятственно поддается ковке.

— Вот что значит доверие, господа, а? — Корф назидательно поднял указательный палец, все согласно заулыбались.

— Случается, кому-то в табуне вдруг требуется оказать помощь, — продолжал Янковский. — То змея укусит, то нужно извлечь занозу из ноги или соринку из глаза. И в таких случаях наши копи не бесятся, а доверчиво разрешают себя осмотреть и помочь беде. Ну, а что касается внешнего вида и здоровья, то их дает «степное» содержание, постоянное пребывание на воле. Их омывают дожди, осушают ветры, и в хорошую погоду они в самом деле лоснятся, как из-под щетки.

Все слушали внимательно, Корф одобрительно кивал:

— Недаром представители военного командования докладывали, что в частях, пополненных лошадьми вашего завода, ими не нарадуются. Здоровы, неприхотливы и на редкость послушны.

Выросший уже до начальника переселенческого отдела, старый друг Михаила Ивановича Петр Владимирович Мельгунов пробасил:

— Наши переселенцы тоже требуют: подай им коней с тавром «Я». Надежные, мол, добрые кони. Да где ж, говорю, я вам всем их наберу. У Янковского не фабрика…

— Лошади отличны во всех отношениях, — снова вступил в разговор полковник, расправляя свои необыкновенные усы, — только я бы сказал — пока все еще чуть маловаты. Особенно для горной артиллерии. Им бы прибавить вершок, два, три… Вот это б, да!

— Знаю, Но для роста необходимо привезти партию производителей хотя бы крупной томской породы. Однако дело это очень сложное, потребует немалых денег и времени. Ведь гнать пришлось бы несколько тысяч верст своим ходом.

Генерал-губернатор заметно оживился.

— Трудно, очень трудно, согласен, но… подумайте, сударь. Это чрезвычайно важное дело. Ремонтировать кавалерию — мы в этом убедились — целесообразно только теми кадрами, что родились в этом крае. Только на них можно положиться, ибо они не подведут ни при какой погоде. Так что уж постарайтесь, батюшка Михаил Иванович, подбросьте новую партию, чтобы поднять рост. Тогда, думаю, это будет уже идеальная для Уссурийского края лошадь. Определенно. Чем вам в этом отношении можно помочь?

— Чем помочь? Спасибо и так, ваше высокопревосходительство, что ходатайствуете перед Петербургом, помогаете заводу с арендой и выкупом угодий. А что касается привода новой партии производителей, так я, откровенно говоря, хотел дождаться окончания строительства Транссибирской железной дороги. Я ведь хорошо помню и отлично представляю себе все трудности этого длинного и довольно страшного пути…

Многие поняли намек хозяина и смущенно потупились, но Корф, как опытный дипломат, ловко вышел из положения:

— Мне хорошо известна ваша первая встреча с губернатором Приморской области. Читал ту докладную. Там вы ярко нарисовали картину будущего хозяйства, и я рад, что прогнозы превзошли все ожидания. И в отношении непригодности для земледелия этой прибрежной полосы оказались пророком. Вот, господа, Михаил Иванович пятнадцать лет назад заявил, что этот район никогда, не станет ареною нашего переселенца-хлебопашца. И, как видим, оказался совершенно нрав. Ну, а успехи животноводства сегодня налицо!

Он вытянул из жилетного кармана золотую луковицу.

— Ну, что ж, время! Будем благодарить хозяев за прием и потихоньку собираться восвояси. Идите, господа, к пристани. Михаил Иванович меня проводит и мы с ним еще потолкуем о делах. Идите, идите, сегодня у меня надежнейшая охрана…

Янковский и Корф неторопливо шагали по дороге-аллее. Тянущиеся по обеим ее сторонам посадки дуба и маньчжурского ореха, когда-то так приглянувшиеся Дыбовскому, выросли в стройные деревья, бросавшие на дорогу заметную тень. Корф продолжил прерванный разговор.

— Относительно волокиты с угодьями — не беспокойтесь. Заминка произошла в связи с указом не передавать земли на сто верст по обе стороны строящейся железной дороги. Но вам будет сделано исключение — беру это на себя. Ваше начинание имеет такое важное значение для развития транспорта и охраны границ, что доказать это перед министерством не составит труда.

— Спасибо на добром слове. Буду надеяться. Для расширения дела нужны и дополнительные пастбища, и покосы.

— Понимаю. А теперь я хотел сказать вот о чем. Я получил ваше прошение о снятии полицейского надзора и прочих ограничений. Возбудил ходатайство, дал свой отзыв и весьма положительную характеристику.

Янковский чуть склонил голову, а Корф продолжал:

— Отношение направил на имя министра внутренних дел. Он, конечно, запросит мнения наместника Северо-Западного края, по месту вашего прежнего жительства и событий 63-го года… И, по получении ответа, составит доклад для утверждения решения государем, Такова процедура всех подобных дел…

Корф сказал правду. Сам он давно изучил «Дело штаба войск Виленского военного округа», начатое 16 сентября 1863 года, эту летопись шести молодых людей, в самом расцвете сил угнанных в сибирскую каторгу. Может быть, генерал-губернатор никогда до конца и не верил в полную лояльность Янковского, но, несомненно, уважал его. Во всяком случае симпатизировал как энергичному человеку. С другой стороны, в те годы лошади Янковского приносили огромную пользу, а это поднимало авторитет главы русского Дальнего Востока и приносило ему определенные лавры. В общем, барон Андрей Николаевич Корф был, конечно, неглупым и дальновидным человеком. И психологом. Он сделал уверенный ход конем и достиг цели.

Когда они уже подходили к берегу, спросил:

— Ну, что же вы все-таки решаете предпринять по вопросу улучшения лошади в ближайшее время? Сами видите — обстановка…

— Что делать, ваше высокопревосходительство. Раз обстановка требует, придется, видно, распродать часть молодняка и отправиться на будущий год в Западную Сибирь. Отберу там лучших скакунов и рысаков, приведу их сам. Такого ответственного дела не смогу поручить никому.

— Вот и прекрасно! Давайте, действуйте! А когда нужно, не стесняйтесь, по любому вопросу обращайтесь прямо ко мне…

Они распрощались, и белый восьмивесельный вельбот доставил гостей к пароходу. Загремела якорная цепь, из трубы повалил черный дым. Пароход развернулся и дал прощальный гудок.

Михаил Иванович не спеша поднимался назад, на перевал. В мыслях он был далеко, где-то в просторах Сибири…

Дальше все протекало так, как предсказал Корф. Переписка между высокими царскими чиновниками шла своим чередом. Помощник министра внутренних дел запросил генерал-губернатора Северо-Западного края — как его высокопревосходительство смотрит на ходатайство генерал-адъютанта барона Корфа? И не возражает ли против возвращения бывшего мятежника Янковского на родину?

Ответ наместника был недвусмысленным. На его взгляд, в Польше, Литве и Белоруссии вполне достаточно неблагонадежных лиц, чтобы еще усиливать их лагерь такими, как Янковский…

В каких выражениях докладывал министр царю — неизвестно. Но как бы то ни было, в июле 1890 года в «деле» ссыльного поляка появился документ, поставивший окончательную точку. Озаглавленный «По Высочайшему Повелению», он гласил дословно:

«По всеподданнейшему докладу господина Министра Внутренних Дел о ссыльном по мятежу 1863 года Михаиле Янковском, восстановленном на основании Высочайшего Повеления 1874 года в прежних правах состояния, ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР в 5 день июля 1890 года Всемилостивейше соизволил на дарование Янковскому помилования освобождением его от надзора полиции, с разрешением ему повсеместного жительства в империи — за исключением губерний Царства Польского и Северо-Западного края».

Так половинчато — без права возвращения в родные края — был «помилован» Михаил Иванович Янковский. А канцелярия Северо-Западного края тотчас же разослала губернаторам и начальникам жандармских управлений Виленской, Гродненской и Люблинской губерний строжайший секретный циркуляр, запрещающий Янковскому посещать и проживать в перечисленных губерниях. Копия этого документа закрыла двадцатисемилетнее дело в сто двадцать шесть рукописных страниц.

ЗНАКОМОЙ ДОРОГОЙ

Для приобретения нескольких десятков кровных производителей требовались немалые деньги. Для этого Михаил Иванович продал всех второстепенных лошадей и, идя на немалый риск, взял ссуду в банке. Он понимал, что покидает дом надолго, поэтому в помощь жене пригласил из Иркутска ее брата Семена Лукича, оставил и Платона.

В ноябре по первому санному пути из пригорода Владивостока лихо вырвалась ямщицкая тройка. День выдался морозный. В надвинутых на лоб шапках и длинных теплых тулупах скакали на запад Янковский и его второй помощник, отставной унтер-офицер Афанасий Антипов. Небольшие, крытые кожаным козырьком сани легко скользили по накатанному за три дня тракту. На облучке, до глаз укутанный шарфом, крепко держал длинные вожжи плотный ямщик. Под правой его рукой в железной трубочке мерно раскачивался гибкий кнут. Когда бородач брался за него, кони переходили на галоп и в сани летели комья снега…

На станциях отогревались чаем, меняли лошадей, а иногда и ямщиков. За день порою пробегали сотню верст и больше, но долог был тот старинный путь от Владивостока до Томска. Ехали без остановок, без отдыха, и все равно дорога отняла целых два месяца. Только в начале нового, 1892 года, прибыли к месту.

Шесть мощных жеребцов-производителей купили на казенных заводах, а тридцать шесть кобылиц тщательно отобрали в крепких крестьянских хозяйствах Кузнецкого округа. Потом несколько дней ушло на то, чтобы познакомить лошадей друг с другом, научить дружно бежать одним табуном. Наконец они выехали на старинный сибирский тракт.

И пролегла перед глазами дорога, по которой юный польский студент шагал с товарищами на восток — в неведомую даль — двадцать восемь лет назад.

Мало что изменилось за эти годы в облике великого сибирского пути. Только сам Михаил Иванович был уже не тот юнец, что брел в колонне унылых арестантов. Он заметно раздался в плечах и пояснице, поредела пышная шевелюра, а в каштановой бороде появились первые седины. Зато теперь он организатор любимого дела, а дело это приносит немалую пользу далекой, но ставшей такой близкой сердцу окраине русской земли. И скачет домой во главе гурта пламенных лошадей, — садись на любую! Временами даже не верилось: не сон ли это?

Они очень спешили. Весна нагоняла и могла остановить надолго. С теплом развезет дороги, вскроются реки. А денег в обрез, что если разливы задержат на месяц, на два? Чем кормить? Фуража на такую ораву во вьюках не увезешь…

И гнали. Старались идти больше на рысях. Но как ни торопились, до Байкала добрались только в апреле. Момент был критический; сизый лед озера-моря лопался, образуя непроходимые трещины.

На ангарском берегу «священного моря» наскоро сколотили деревянные щиты, поволокли их за собой. Перебрасывали эти мостки с кромки на кромку бездонных зияющих разрывов и осторожно переводили храпевших, упиравшихся коней. Наконец одолели Байкал и подступили к реке Селенге.

Но здесь картина оказалась еще более страшной. Между сушей и льдом уже бежала вода. Что делать? Погнали табун вдоль берега вскачь, но везде то же самое. И лишь в семи верстах ниже Верхнеудинска заметили место, где можно ступить на подозрительно потемневший, ноздреватый лед. А река широкая, над ней пар. И тут даже никогда не терявшийся лихой кавалерист Антипов заколебался:

— Успеем ли перейти, Михаил Иванович, не утопим ли весь табун, да и сами?..

Михаил Иванович спрыгнул на лед, постучал окованном концом подобранного на берегу рыбацкого шеста. Прикрыл ладонью, защищая от сверкавшей поверхности глаза, прикинул расстояние до противоположного берега. Если не одолеть, ледоход задержит на много дней.

— Лед должен выдержать, Афанасий. Давай, пошли ходом, без задержки. Только врастяжку, не кучей. Пошел!

Они двинулись бегом, местами по хлынувшей поверх льда воде, лавируя между парящими полыньями. Был, конечно, немалый риск утопить косяк и утонуть самим, но инстинкт, верный глаз и расчет победили. Перевели весь табун и выбрались на берег.

Лошади тяжело дышали, нервно вздрагивали. Им дали немного овса, успокоили. Потом люди быстро собрали плавник, разложили костер — нужно было обсушиться, вскипятить чаю. Мокрые и продрогшие начали переобуваться у огня.

Чайник стал напевать, как вдруг позади раздался приглушенный треск. Оба вскочили, оглянулись и замерли: Селенга качнулась, загрохотала и двинулась в Байкал. Лед тронулся!

Антипов скинул шапку и перекрестился:

— Слава тебе господи, пронесло! — Он полез за часами. — Глядите, всего-то на полчаса мы ее опередили…

Михаил Иванович усмехнулся и неопределенно покачал головой. Он давно привык верить не в бога, а в свой опыт, в свою звезду. А лошади перестали жевать и, обернувшись к реке, тревожно вытянули шеи, словно тоже поняли миновавшую опасность…

 нэнуни.png3

* * *

Снег сошел на глазах, забайкальские горы и степи ярко зазеленели. Их миновали своим ходом, весело, без приключений. Наступил май, и вот впереди сверкнула знакомая Ингода. Показалась станица Сиваково, где каторжане строили баржи когда-то и откуда трое ссыльных поляков на своей «Надежде» начали плавание на Дальний Восток.

Путешественники остановились в сильно потемневшей за эти годы избе старого друга Силы Михайловича Ковалева. Старик заметно ссутулился и побелел за два десятилетия, но был по-прежнему бодр и гостеприимен. Вечером они снова пили сливанчик, расспрашивали, рассказывали о прожитых годах. Ковалев удовлетворенно отер бороду и посмотрел на Янковского:

— Доброе дело делаешь, Михайло Иванович, хорошие кони людям завсегда, о, как нужны. Эких красавцев подобрал — любо-дорого посмотреть. А с плотами да со сплавщиками мы тебе отсель поможем, не сумлевайся!

— Благодарю, Сила Михайлович, я на вас крепко рассчитывал.

— Да как не помочь старым друзьям? И плоты крепкие свяжем, и парней надежных выделим. Ты же их не обидишь, я знаю. До. Благовещенска, стало быть, на плотах, а оттель пароходом?

— Я полагаю так, а каково ваше мнение?

— Замыслил ты правильно. Только вот погода какая-то странная. Чует сердце — быть ноне дождям, наводнению. Ну, да на плотах оно не страшно. Только харчей прихватите поболе: муки, сухарей, соли. Овса копям на весь путь не наберешь, да скоро трава подымется, пасти да подкашивать будете, не пропадут… Вы пейте, господа, пейте наш забайкальский сливай, дале-то им никто не угостит. Да, лодку-то свою, красавицу «Надежду» где оставил, аль подарил кому?

— Весной семьдесят четвертого, когда расставался с товарищами в станице Козакевичево на Уссури, там и оставил. Она им, слыхал, потом еще хорошо послужила.

— А Бенедикт-то Иванович теперя что делает, куды подался? А дружок евоный, Виктор, кажись, — вы с ем все спорили — где?

— Их обоих отпустили на родину, в Польшу. Бенедикт Иванович сейчас профессор во Львове. А вот мне отказали.

— Не пушшают, значит, антихристы? Ну да ладно, у тебя теперь во какое дело. Да и жена, дети. Ты, паря, теперь, почитай, сам уже русский. Польского, поди, половина осталась?

— Это вы, пожалуй, верно говорите. Почти так и есть.

— Как не так, Русский ты, брат, теперича…

— Я вот о чем хочу еще спросить, Сила Михайлович. Как у вас нынче насчет разбоя, — спокойно?

— Да ноне вроде потише. Хотя не так давно в Кяхте знамени-и-того разбойника, беглого каторжника Капустина повесили.

— А за что казнили, убил кого, что ли?

— Много побил народу, Грабитель и убивец был страшенный. Правда, больше все проезжих хватал. Тройки останавливал, почту…

— Неужто коней один останавливал? — с недоверием вмешался в разговор Антипов.

— Один. Огромадной силы был человек. Да и супротив лошади слово свое имел. Как свистнет, гикнет, — сказывают, так кони и станут, словно повязанные. Храпят, а не идут. Лихой был мужик!

— И долго он так разбойничал?

— Годов, почитай, пятнадцать. Как вы тогда на «Надежде» уплыли, так в скорости и объявился. Все Забайкалье его боялось.

— И за столько лет никак не могли поймать?

— Нет. Сколь раз у жандармов промеж пальцев ускользал. Ловкий черт. Однако взяли наконец, пьяного. Заковали. А опосля и повесили при всем народе. Только перед казнью он таку историю рассказал, — покаянную. Аль не слыхали?

— Да нет, откуда нам услышать. Расскажите.

— Это, значит, когда железы с него сняли, священник подошел грехи отпускать, а Капустин и говорит: подожди, батюшка, дай я перед всем обчеством покаюсь, как на духу… Перед смертью-то, значит, каждый такое полное право имеет — последнее слово сказать. Ну вот. Поклонился Капустин на все четыре стороны и говорит: «Граждане-братцы! Все, что судья здеся зачитали — правильно. Много сгубил я душ християнских, да, видно, уж так на роду было написано. За то и ответ держу. Только есть один трех, когда не хотел убивать, а убил. В нем и хочу покаяться. Потому — душу он смущает». Пришил, говорит, однажды купца, ограбил. Золотишка забрал изрядно и загулял. Напился в кабаке подходяще, а опосля вышел в огород и залег под забором в бурьяне, чтобы в хате сонного не забрали. Летом дело было, тепло. Проснулся — ктой-то поет. Глянул, а на заборе скотовод тамошний сидит. Тоже си-ильно пьяный. А у них песни какие? Не видит, о чем думает, про то и орет… Небо, поет, синее, облака белые, солнце светит. Тепло, мол, хорошо. А еще, говорит, съел я целого барана, выпил четверть водки и стал сильно храбрый, никого не боюсь. Ни хозяина, ни урядника, ни пристава. Даже самого Капустина не боюсь! Вот ведь како слово дурак вымолвил!..

Сила Михайлович отхлебнул из большой глиняной кружки и обвел своими немеркнущими глазами кречета гостей:

— Вымолвил, а у Капустина сердце и вскипело. «Ах ты, — думат, гнида, врешь! Сейчас я тебя напужаю…» Поднялся из бурьяна, значит, как есть, встрепанный, без шапки, шагнул к нему и спрашивает по-ихнему: «Что ты сказал? И Капустина не боисься?» А он, сердешный, как увидел меня, икнул, значит, да и бух с забора, что куль с мукой… Подошел я, пошшупал его, а он уж того, готов, отдал богу душу! Не хотел, а убил. «И решил я, граждане, еще тогда покаяться в сем грехе перед всем, честным народом. Ну вот, и облегчил душу. Теперь пушшай вешают. Я готовый». — И шагнул, говорят, спокойно под перекладину…

— Ну, дед, ты нам и рассказал историю. Теперь мы ее своим на Дальний Восток свезем. Больно занимательно! — Антипов отер рукавом рубахи пот.

— Интересно, не интересно, а это я к тому, что Михало Иванович спросили, — спокойно ли у вас нынче в Забайкалье стало. Вот после Капустина, можно сказать, беспокойствий не слыхать…

* * *

Плоты связали быстро и на греби встали опытные казаки-сплавщики. И снова станица Сиваково высыпала на берег провожать гостей в далекий путь…

Но дед Сила оказался прав: лишь несколько дней простояла ясная погода, а потом необычно рано нагрянули проливные дожди. Вода в реке поднималась с часу на час.

Вскоре Ингода приняла справа Онон, и быстрая Шилка помчала плоты к Амуру. Река вышла из берегов, затопила станицы, унесла у казаков зимние запасы сена. Брать его стало негде, и на плотах начался голод… День, другой, третий ждали, что вот-вот удастся где-то причалить, — попасти лошадей, накосить молодой травы, но все вокруг было залито водой. Одна ослабевшая кобыла упала за борт и сразу утонула. Вторая легла и не поднималась.

Лошади худели так, что на них становилось страшно смотреть. В предчувствии беды, Михаил Иванович потемнел. Жалостливый к животным, Антипов отворачивал жалея, не смотрел в глаза. В конце концов он не выдержал.

— Худо дело, Михаил Иванович, так скоро весь табун загубим!

Запавшими от боли и тревоги глазами Янковский задумчиво провожал скользящие мимо затопленные острова. Тальники, одни макушки тальников. А что если?..

— Слушай, Афанасий, давай пристанем к острову, нарежем лозы. Может быть, с голоду начнут грызть кору?

По его команде плоты направили к густым зарослям тальников на затопленном мутной водой низком песчаном острове. Привязались, спрыгнули в воду и дружно принялись резать молодые побеги ивы. Втащили на плоты, раздали по охапке прутьев коням. И… лошади с жадностью набросились на этот корм, обычный для оленей и сохатых!.. Антипов хлопнул себя по ляжкам:

— Ну, Михаил Иванович, хоть это не овес и не сено, однако теперь кони с голоду не пропадут! Гляди, как жуют, сердешные. Умницы вы наши, умницы, — отставной кавалерист отвернулся и стыдливо вытерся рукавом.

Вскоре Шилка выбросила плоты на просторы Амура. Он разлился на много верст, но полз медленнее своей сестры, приставать к островам стало легче. Заготовка лозы шла ежедневно и кони ее ели, но постепенно худели, конечно, все больше. Пало еще две кобылы.

Но вот, на сорок второй день плавания, показался такой желанный Благовещенск. Ткнулись к берегу, начали выводить еле передвигавших ноги, похожих на скелеты копей. Вместо тридцати шести кобылиц, вышло всего тридцать три. Однако все шесть жеребцов с честью выдержали испытание.

Но, главное, добрались. Срочно подвезли пшеничных отрубей, начали кормить вволю, и лошади поправлялись с каждым днем.

Янковский отправился в контору пароходства. Там ему заявили, что весь транспорт занят перевозкой казенных грузов и новобранцев, баржи освободятся не скоро. И сообщили страшную весть: все побережье среднего течения Амура поражено занесенной из-за границы эпидемией сибирской язвы, которая буквально косит лошадей и скот. Значит, нужно плыть не приставая к берегам.

Пришлось запасаться кормом на весь оставшийся путь. И вот, наконец, пароходик дал гудок и завертел колесами. За несколько дней караван благополучно проскользнул мимо зараженных берегов, добрался до Хабаровска и вошел в Уссури. Поднялись до впадения в нее реки Сунгачи и здесь окончательно распрощались с речным путем. За спиной лежало более пяти тысяч верст! Осталось всего около трехсот, но кто мог думать, что они окажутся такими тяжелыми и мучительными.

На сто с лишним верст протянулись вдоль реки Сунгачи и восточного берега озера Ханка сплошные болота, и в их плену караван пробыл около двух недель. Стояла изнурительная августовская жара. В густых высоких травах и камышах ни ветерка. Люди и лошади задыхались от испарений, все были в крови от липнущих к ним тучами комаров и слепней. Они лезли в глаза и уши, жалили беспрерывно и беспощадно. А кругом — куда ни глянь — только тростники, кочки, грязь и мутная вонючая вода! Негде ни обсушиться, ни передохнуть. Днем и ночью — в болоте.

А когда вышли на сухую дорогу, лошади вдруг захромали, стали оступаться, часто останавливаться.

— Что-то неладно, Михаил Иванович, — осунувшийся, искусанный до неузнаваемости Антипов сокрушенно покачал головой.

— Давай, Афанасий, сделаем привал. Сам вижу, а в чем дело, пока не пойму.

Развели костер, повесили чайник. Переобулись. Кругом крякали, свистели крыльями, поднимались и перелетали большие стаи уток, но сейчас они не радовали сердце охотника. Лошади стояли понуро, многие болезненно поднимали ноги. Часть легла, что было совсем необычно. Хозяин осмотрел копыта одной, другой, третьей и нахмурился.

— Худо, брат Афанасий. Пять с половиной тысяч верст одолели, а последнюю сотню вряд ли дотянем…

— Что, что случилось, Михаил Иванович?

— Мокрец. Гангренозный мокрец поразил венчики копыт у всех без исключения лошадей. Вот что значит две недели без просыха в болоте! Это тяжелая болезнь и вылечивается не скоро.

— Ах ты, грех какой. Дотянем ли до дому?

— Хорошо бы до села Никольского добраться. Нужно же — в ста с небольшим верстах от дома!

— Да-а… А все-таки знаете, Михаил Иванович, нечего нам бога гневить. Я и то думаю — ведь чуть не год в пути. И через щели на Байкале прошли, и Селенгу едва перескочили. А на плотах, когда одной лозой кони месяц питались?!

— В общем ты прав, Афанасий. Без потерь в таком деле не бывает, все могло сложиться хуже. И в конце концов три потерянных в этом пути кобылицы — не такая большая еще беда.

— То и говорю. А еще сибирская язва? А волки, а хунхузы, а тигры? Я так и ждал, что кто-нибудь нападет в этих чертовых камышах, только вам ничего не говорил. Нет, бог миловал…

На следующий день они кое-как дотащились до большого села Никольского — нынешнего города Уссурийска, и застряли там на целый месяц. Кого вылечили, кого подлечили. Только в сентябре, через десять месяцев после выезда Михаила и Афанасия из дома, они довели до места свою драгоценную партию.

У станции Черкасская перешли по деревянному мосту речку Сидеми, и, оставив тракт, повернули вниз по течению, на юг. Вдали засинели сопки полуострова, запахло морем. Кони поднимали морды, и, расширив ноздри, принюхивались к влажному солоноватому ветру, пошли без понуканий, веселее. А расцвеченные первыми осенними красками горы — все ближе!

Вперед с гонцом отправили записку, и их встречали.

К тому месту, где дорога подступала к броду через капал, у подножья горбатившегося китом мыса Бринера собрались Ольга Лукинична, Семен Лукич, Платон Федоров, Митюков, дети, несколько пастухов. И вот измученные люди и лошади, одолев последнюю водную преграду, ступили на сухую, твердую землю Сидеми и облегченно вздохнули: завтра им уже не нужно будет куда-то спешить…

Михаил Иванович соскочил с коня. Жена, улыбаясь, шла навстречу, но заметно вытянувшиеся девчонки с визгом обогнали ее и кинулись к отцу на шею. Сыновья застенчиво протянули ладони, но дали себя поцеловать.

Верилось и не верилось, что наконец дома. Хватили лиха! Но инициатор этого труднейшего и рискованного похода ясно понимал главное: теперь-то жеребята следующего помета обязательно наберут недостающие для сидеминской лошади вершки.

КРАСНЫЕ ВОЛКИ

Старинная дальневосточная пословица гласит: «Где кабан — там и тигры». К ней следовало бы добавить: «Где олень — там барсы и волки». По мере того, как на Сидеми становилось все больше оленей, росло и количество их врагов: людей и зверей.

Браконьеры проникали на полуостров летом. Пользуясь темными ночами и густыми туманами, незаметно пробирались пешком или приплывали на лодке. Убив пантача, отрезали только голову с драгоценными пантами и скрывались, бросив на съедение орлам и воронам упитанную, рыжую в белых пятнах тушу. Случались и перестрелки, бывали раненые, порою браконьеры попадались и несли кару.

Барсы и волки наведывались на полуостров, в основном, зимой, когда замерзали канал, лагуна, морские бухты, а порою и весь залив. Чего проще, забежать по льду? Те и другие были страшными врагами, но вели себя по-разному, и кошки, в общем, порядочнее. Барс может покончить с оленем за три дня и вскоре явиться за следующим. Но он не тронет лишнего. И совсем другое дело волк. Тот режет для удовольствия: догоняет и рвет, рвет с остервенением столько, сколько сумеет догнать.

Однако волки в Приморье бывают не только серые, но и красные, и между ними существует заметное различие. Серый волк не собирается здесь в большие стаи. Два-три, редко пять. Они являлись на Сидеми каждую зиму, и Михаил Иванович довольно быстро изучил их повадки, нашел способы борьбы. Организовывал облавы, в лунные ночи устраивал в стогу сена возле потравы хитрые засады, откуда стрелки били их картечью. Научился тонко травить стрихнином. Одним словом, долго шкодить серым не удавалось.

Но вот осенью того года, когда он вернулся из Сибири, вдруг стали находить растерзанных в клочья оленей по нескольку голов в ночь. А на оттаивающей днем земле и утренней пелене инея появились следы необычных волков. Отпечатки их лап были помельче обычных, острее, но самих следов очень много. Шли они то лавой, то веером, то цепочкой.

Пастухи определили быстро: это ири — красные волки.

Они рассказали, что видели, как эти волки брали оленя в полукольцо и гнали на лед, на озеро и большую наледь. Там он скользил, падал и сразу исчезал в клубке рыжих тел. Но часто даже не успевал добежать до льда. Хищники гнались стаей голов в двадцать, рассыпавшись полумесяцем, как хорошо натасканная свора гончих, и олень, который, в общем, резвее волка, в ужасе начинал метаться. А волкам только этого и требовалось. Ближайший кидался наперерез, с прыжка впивался в бок и повисал! Следом второй, третий. Похоже, говорили пастухи, будто в котле красная вода кипит…

В Приморье первая половина зимы часто бывает бесснежной. Так было и в этом году. Молодые, не сбрасывающие до весны свой крупный желтый лист, дубняки, делали красных волков невидимками, и каждый новый день приносил все большие жертвы. В те дни Михаил Иванович записал в своем дневнике:

«…Эти красные волки — кион Альпинус, воспетые в китайских легендах, ведут крайне таинственный и малодоступный для наблюдений образ жизни. Они, точно шутя и издеваясь, ускользают на всех, казалось бы, самым хитрейшим образом задуманных охотах. И, натворив бед, так же таинственно исчезают…»

Откуда взялись эти страшные гости, он в то время не знал, но ясно понимал, что с таким трудом сохраненные и размножившиеся олени вскоре будут истреблены до единого, и пришел в отчаяние.

А легендарные привидения — ири — продолжали творить свои черные дела под покровом ночи, из-за бесснежия не оставляя никаких следов для поисков и преследования.

Михаил Иванович лишился сна. И в этот критический момент вдруг — срочный вызов во Владивосток. Хозяин одевался необычно медленно, задумчиво. Жена, тоже как в веду опущенная, подала ему пальто и шапку.

— Просто беда, Оля, не знаю, что и делать. И ехать необходимо, и волки, будь они неладны, из головы не выходят. Ты помни вот что: если задавят кого днем и хоть что-то останется, положите на том месте любое мясо и затравите. Иного выхода нет. Ребята видели, как я травил серых, должны суметь. Смотри, небо вроде хмурится. Вот бы снежок…

Он уехал, а ночью действительно выпала первая пороша.

Ольга Лукинична всегда поднималась с рассветом. Она подошла к окну и ахнула:

— Ах ты, батюшки, все совсем бело! Вот беда, ждал, ждал, и уехал-то как не вовремя, Надо было задержаться.

Солнце уже осветило усадьбу, когда прискакал пастух и сообщил, что ири напали на оленя, одну голову оставили.

Ольга Лукинична сразу вспомнила наставления мужа.

— Папа предупреждал: если нападут днем и хоть что-то останется, сейчас же отвезти туда мясо и разложить отраву. — Ты сумеешь? — спросила она Юрия.

— Я видел, как папа затравливал. А где стрихнин?

— Стрихнин у меня в комоде под замком. Отдам тебе весь флакон, только начиняй осторожно, отвернись и не дыши в это время…

Они взяли из кладовой убитого дикого козла. Юрий с пастухом забросили его в сани и покатили.

Перевалили в Семивершинную, выехали к поляне. Так и есть: среди истоптанных волчьими лапами кровавых пятен на выпавшем ночью снежке валялась голова двухлетка с первыми рожками.

Привезенный из дома козел не успел еще сильно промерзнуть.

Юрий хорошо помнил, как отец начинял приманку для волков. Он выстругал из таволожки плоскую палочку и сделал концом ножа несколько глубоких проколов на ляжках, спине и лопатках туши. Потом свернул залитую парафином пробку флакона с нарисованными на этикетке черепом и перекрещенными костями. Слегка отвернувшись и почти не дыша, извлек своей «лопаточкой» белые кристаллики яда и осторожно засыпал их в проделанные отверстия. Готово! Только теперь он глубоко вздохнул.

Юрий услышал карканье, оглянулся и увидел на дереве пару ворон. Они пританцовывали, расправляя крылья. «Вдруг раньше волков козла обнаружат вороны? А за ними орлы. Они сразу растерзают тушу, ничего не оставят! Как бы сделать ее незаметной?» Мальчик вспомнил о лежавшей в санях рогожке. Побежал, вытащил и накрыл ею приваду. «Как здорово придумал?!»

Он катил Домой в восторге от своей сообразительности. И, приехав, сейчас же похвастался матери. А та всполошилась:

— Зачем укрывал, кто просил? Какие вороны и орлы на ночь глядя? Волки же самые чуткие и осторожные звери, а ты оставил запах дома и человека. Теперь они могут и не тронуть приваду. Эх, горе-охотник!

На грех пришел Александр. Услышал разговор, снисходительно усмехнулся и съязвил:

— Ну, ты и простофиля. А еще взялся травить!

Юрий покраснел. Что делать? Что скажет отец? Возвращаться было поздно, дни стояли короткие, вот-вот начнет темнеть. Оставалось ждать утра.

Он не спал всю ночь, чуть свет растолкал брата. Запрягли коня, забрались в кошевку, и Юра энергично погнал лошадку. Через час они уже подъезжали к злополучному месту. Братья глазели по сторонам и тихо переругивались.

— Ну что? Я говорил — не придут. Нигде ничего.

— Посмотрим еще, — Юрий крепился, но уже терял последнюю надежду. «Приходили или нет? Или побывали, но не тронули из-за этой дурацкой рогожки? Действительно, какие вороны под вечер? Эх, засмеют теперь дома. Но главное — папа…»

Он с тоской смотрел по сторонам. И, не доезжая нескольких шагов, вдруг увидел: козла на месте нет, рогожу в стороне треплет ветер.

— Тпру-у! — Конь встал, они выскочили из саней и осмотрелись. Кругом пятна, клочья шерсти, все истоптано похожими на собачьи лапами. Ясно, вся стая пировала здесь до тех пор, пока не осталось ни крошки мяса. Растасканы все кости. Хорошо заметны следы драки. Но — все ушли! Юрий снова похолодел: «Наверное что-то сделал не так. Вероятно, слишком много всыпал стрихнина! Или мало?» К горлу подкатил комок.

В растерянности он еще и еще раз озирался вокруг, и — как будто в грудь влилось что-то горячее: в нескольких шагах в глаза бросился большой рыжий ком…

— Шурка, смотри! Вот он, красный волк! Попался, попался, проклятый невидимка!

Конь захрапел и шарахнулся в сторону… Трясущимися руками привязали его к дереву и подбежали к редкому трофею. Опустились на колени в снег, трогали, гладили и рассматривали зверя. Он был похож, на очень крупную лайку. Палево-рыжий, с круглой, головой и на редкость пушистым хвостом. Братья, как зачарованные, ерошили красивый нежный мех.

Юрий был счастлив, но не мог отказать себе в удовольствии в свою очередь зацепить брата:

— Ну, что, помешала рогожа, a?

Но Александр как будто не слышал. Он первым пришел в себя.

— Стой! Раз тут остался один, стало быть, могли отравиться и еще. Надо проследить стаю насколько возможно.

Препирательства и колкости были забыты. Они забросили волка в сани и теперь один шагал впереди по следам, а второй потихоньку трусил в санях сзади.

Волки шли странно. Не гурьбой и не дружной рысью, как обычно, а вразброд. Некоторые несуразно петляли, заметно волочили ноги, шарахались, ложились и катались, но вставали и шли дальше. Многих тошнило. И вдруг, через сотню шагов, мальчики заметили впереди чуть припорошенный снегом круглый холмик. Ветер играл на его поверхности сверкавшими на солнце шерстинками. Они бросились вперед: есть еще один ири!

Потом третий. Окрыленные такой неслыханной удачей, братья почти бежали по следам несколько верст и погрузили в сани целых восемь волков! Остальные, по-видимому, едва унесли ноги. Они пересекли по льду Лебяжью лагуну и взяли направление на сипевшие вдали горы. Вероятно, как решили юноши, волки удирают домой в Маньчжурию.

После полудня надвинулись тучи, начал сыпать снег, заметая следы. Больше ничего не попадалось, было похоже, что оставшиеся в живых совсем оправились: видимо, им досталось меньше отравленного мяса. Ребята остановились и решили возвращаться. Аккуратно, один к одному, уложили восемь рыжих пушистых зверей, взобрались в санки и уселись сверху поудобнее.

Уже в сумерках они прикатили во двор усадьбы.

Волков втащили в кухню и разложили на полу. Полюбоваться на них при свете сильной керосиновой лампы сбежались Платон, Антипов, конюх Митюков, пастухи-корейцы. Обе сестры, Ян и Сергей. Мать внесла и посадила верхом на волка маленького темноглазого Павлика.

Девочки гладили блестящий мех и прикладывались к нему щекой. Мальчишки опасливо дергали хищников за уши и хвосты. Митюков, как обычно, успел к вечеру хватить разведенного спирта: нос красный, светлые глазки сверкают, сивая бороденка взъерошена. В таких случаях он бывал особенно разговорчив. И сейчас, сидя на табурете, слегка заплетающимся языком поучал:

— Доигрались, заразы. Сколь ночей людям спать не давали, сколько наших олешек зазря погубили. Вот, туды вам и дорога…

В эти минуты пунцовые, счастливые охотники за обе щеки уплетали мясную похлебку из косулятины, наперебой рассказывая сидевшему рядом дядьке Платону подробности сегодняшнего дня.

Когда кончили ужинать, Ольга Лукинична распорядилась:

— Ну, мужики, тащите теперь волков в кладовку на холод. Здесь оставлять нельзя, жарко. Да и не дай бог, слюна оттает, потечет на пол. Это же стрихнин, не шутки. Вы, Нюта и Лиза, приготовьте теплой воды. Как вынесут, помойте аккуратненько. — Она улыбнулась: — Вот папа-то приедет — обрадуется!

Он прибыл через день и, конечно, просиял. Очень подробно расспросил сыновей, похвалил, потрепал по плечам. А жене наедине сказал:

— Молодцы ребята, не подвели. Как камень с души свалился!

Потом, при участии детей и помощников, аккуратно снял шкуры, отпрепарировал черепа и два лучших скелета. Очень редкие по тем временам четыре шкуры и черепа были отправлены в адрес Российской Академии Наук. По одному комплекту пожертвовано во Владивосток, Хабаровск и Иркутск, — обществам изучения Приамурского края. А одна рыжая голова, как живая, много лет смотрела со стены рабочего кабинета Нэнуни-Четырехглазого.

Альпинусы надолго оставили Сидеми в покое, пятнистые олени уцелели для потомков.

ГУСИ-ЛЕБЕДИ

Ярким мартовским утром по сверкавшему льду Лебяжьей лагуны тянулся конный обоз. На переднем возу сидел Михаил Иванович с Яном, за ними — его шурин Семен Лукич с Александром, следом — Платон о Юрием. Дальше Митюков и Андрей Агранат с помощниками. Все сани были загружены туго набитыми мешками с необмолоченным ячменем и чумизой.

Не доезжая с полверсты до западного, густо поросшего камышом берега, где когда-то тигр задавил Желну, Михаил Иванович остановил копя и дал подтянуться остальным.

— Ну вот, отсюда и начнем. Кто в первый раз, знайте: будем рассыпать зерно неширокой, в аршин-полтора полосой, с интервалами в несколько сажен. Семен Лукич, ты с Шуркой держись слева от нас, Платон с Юрием за вами, и дальше, как ехали. Ориентируйтесь на меня. Пойдем широкими кругами, нужно захватить площадь побольше. Ваня, развязывай мешок и, как я трону, сыпь позади саней помаленьку, — родители, да и все домашние часто называли Яна — Иваном, Ваней. — Ну, поехали…

Теперь сани двигались параллельно друг другу, а помощники, стоя на запятках, опустошали на лед мешок за мешком.

Маленький Ваня тронул отца за плечо.

— Папа, а зачем мы сыплем зерно полосами, а не кучкой?

— Ты же знаешь, что мы его оставляем для перелетных птиц. Скоро они начнут подлетать с юга и садиться здесь на отдых. Найдут корм и примутся есть. И если его свалить кучами, сильные не подпустят слабых. Гуси и лебеди поедят, а уткам не достанется. Да и среди них есть большие и маленькие.

— А если полосками?

— Тогда всем хватит. Ведь эти полосы протянутся на много верст и на каждом шагу сможет разместиться несколько десятков птиц. Пусть они даже толкаются и скандалят, все равно большинство сумеет наесться вволю. Хотя без драк и обид, конечно, не обойтись. Понял теперь? Тогда рассыпай аккуратно, не торопясь…

К обеду весь запас зерна лежал длинными полосами и петлями на потемневшем, уже ноздреватом льду лагуны. Все съехались на мысок, распрягли коней, развели на песчаном берегу костер, повесили чайник. Вытряхнули и свернули мешки, бросили лошадям сена, задали овса. Все расселись вокруг огня: кто на кочке, кто на выброшенном во время высокой воды плавнике. Уже пахло весной.

— Не пожалели вы ноне для путешественников ячменя да чумизы, Михаил Иванович. Прошлые-то годы столько не жаловали, — миролюбиво ворчал Платон, поправляя палкой жар под закипающим чайником. Он не увлекался охотой на птицу и во время перелета замещал дома всех охотников. Такой расход зерна считал блажью, неразумным расточительством. Михаил Иванович улыбнулся.

— Не жалей, брат. Мы же этот корм сами вырастили, а качество его здесь, у моря, сам знаешь какое. Только птицу и кормить. Зато этой весной задержим ее не на неделю, как в прошлые годы, а дольше. Эти полета кулей привяжут многих до конца перелета, а часть, смотришь, вообще гнездиться осядет. Осенью будут свои I выводки. Разве плохо?

— Правильно, Михаил Иванович, а уж охота нынче должна быть первый сорт! — Страстный охотник Семен Лукич взъерошил соломенную бородку и с удовольствием потер руки: — Вон, по всему Забайкалью и не кормят, а возами бьют. Так ежели мы сотни тысяч приголубим да накормим, так и пострелять всласть не грех.

— Я тоже считаю — игра стоит свеч. И не смотрю — выгодно, невыгодно. Нужно создавать и сохранять, тогда всем хватит. Только придется кому-то здесь подежурить до открытия охоты. А то любители легкой наживы проведают, что мы прикармливаем, обязательно явятся на готовое, разгонят, оставят нас в дураках.

Андрей уже служил в казачьих войсках и лишь недавно приехал домой на побывку. Он вдруг поднялся от костра и вытянулся по-военному:

— Разрешите, Михаил Иванович, взять охрану на себя. Работы вы мне никакой не даете, велите отдыхать, а бездельничать надоело.

— Что ж, Андрей, спасибо. Давай, помоги нам поддерживать тут порядок. Поставим тебе в камышах маленькую палатку, закрепим коня. Отпугивай, а нужно — бей орланов, ястребов, ворон. И, конечно, выпроваживай чужих охотников, если сунутся. Когда надоест, скажи, заменю.

Агранат сильнее прищурил поврежденный в детстве самострелом глаз.

— Это мне-то весной на озере надоест? Да никогда!

— Вот и отлично. Пока тут делать особенно нечего, разве что ворон да сорок от зерна отгонять. Думаю, раньше, чем через две недели первых гостей ждать не придется, но присматривать нужно.

У Михаила Ивановича везде был свой, особый порядок. Например, если по всей России открытием осенней охоты считался день Петра и Павла — 29 июня по старому стилю, то на Сидеми она открывалась на два месяца позднее, с первого сентября. Никто не смел выстрелить в подлетыша утенка или гусенка, тронуть линного гуся, неокрепшего фазана или сосущего мать дикого козленка. Эти ненаписанные законы соблюдались неукоснительно, нарушителей лишали оружия. Помимо этого, Янковский уже двадцать лет вел фенологические наблюдения и редко ошибался в своих прогнозах.

Так случилось и в этот раз. После разговора у костра шла вторая неделя, когда к ужину внезапно явился сияющий Андрей. И только увидев его, все поняли, что началось…

— Как в воду смотрели, Михаил Иванович! Вчера всего несколько табунков лебедей прошло, а сегодня с обеда — как где пробку вырвало: и лебедь, и гусь, а следом и утка. И, видать, старые вожаки помнят нашу лебяжью лагуну: с ходу, со свистом, с криком, — как домой, прямо на лед, на наше зерно. К вечеру насело — что гр-р-рязи! Так, вдоль полос, и рассаживаются. А лебеди меж гусями и утками словно снежные комья перекатываются. К-р-расота! Все орут, как на базаре, а мне — словно соболем по душе!

Михаил Иванович, Семен Лукич и мальчики слушали Андрея с горящими глазами. Весенний перелет начался! Самый яркий, любимый праздник мужской половины семьи Янковских. Ради него откладывали в сторону самые неотложные дела. Ведь главный вал катится всего несколько дней. Впрочем, к нему заранее подгоняли работу так, чтобы провести эти дни у озера со спокойной душой.

— Добро, Андрей. Завтра лети туда с утра. Если дело так пойдет, послезавтра и мы подскочим на место.

— Можно бы и завтра, Михал Иваныч, у нас вроде бы все наготове, — осклабился шурин. Ребята рьяно поддержали дядю:

— Папа, дядя Сеня верно говорит, мы с ним все уложили!

— Я знаю, вы рады бы и ночью поехать. — Да только рановато. Птице надо дать передохнуть, обжиться, наесться как следует. Через день-другой, когда пообвыкнет, ее и палкой не выгонишь. Так что наметим выезд на послезавтра. Как, Оля, сухарей насушила достаточно?

— Хватит вам и сухарей, и крупы, и чаю. А мяса и рыбы сами добудете. Там сейчас карася и красноперки — пруд пруди. А кадки, соль и жир у меня в порядке. Посылайте, справимся. Только худых, чур, не стрелять.

— Слыхали, ребята? Сначала, значит, мама велит пощупать, а тогда уж бить. Не забудьте!

Но Ольга Лукинична шутила и не шутила. С помощью дочек и жен гостей-охотников они каждую весну набивали пухом немало подушек, и, подсолив, заливали свиным жиром несколько бочонков отборной дичи, в основном гусей и кряковых уток. На лебедя в те годы запрета не существовало, и он, целиком запеченный в русской печи, обязательно украшал пасхальный стол.

Множество по всем правилам снятых для чучел шкурок перелетных птиц расходилось по музеям России и Европы, а бочонки с законсервированными тушками закатывали в погреб. Сложенный из дикого камня, обложенный дерном и увитый диким виноградом, этот ледник высился неподалеку от западного угла дома, сохраняя запасы от зимы до зимы.

Вечером следующего дня все с нетерпением посматривали на окна — не едет ли Агранат. Но приехал он поздно.

— Ну, навоевался я сёдни, Михаил Иваныч! — за годы службы в казачьих частях Андрей на всю жизнь обрел забайкальский говорок.

— Это с кем же воевал-то, с орлами, что ли?

— И с орлами, будь они неладны… Скопы, белохвостые, так и кр-р-ружат, так и навор-рачивают! Не стерпел, стрелил я по им из берданы, разогнал малость. И только все успокоилось, а тут как раз охотнички…

— Кто же это, откуда?

— Да славянские чиновники с почты и телеграфа: на телеге цельная компания явилась. Подъехали и галдят: «Вот это да! Смотрите, что делается. Вот это будет охота!» А я подхожу, беру бердану наизготовку и командую: «А ну, марш отседов. Заворачивайте оглобли, господа хорошие!» Мол, по указанию его превосходительства господина военного губернатора никто тута живность не только стрелять, но и пугать не имеет права. Так что ближе как за десять верст и не вставайте. А не то спущу сейчас нашего штабного голубя: с Барабаша взвод драгун мигом прискачет и заберет всех вас, голубчиков. Тогда и ружья ваши поминай как звали. Наврал, значит, три короба!

— А они что?

— Покорнейше, говорят, просим извинить. Так что не знали… Я книжечку и карандаш вынаю, — как, мол, ваши фамилии? А они на телегу, да ходу, какие там фамилии. С перепугу позабывали, поди.

— Ну и Андрей. Быть тебе начальником охраны. Как отслужишь, поставлю тебя старшим егерем, даю слово!

Ольга Лукинична потрепала его по плечу.

— Молодец, Андрюша, умывайся, садись скорее ужинать…

Через два дня на противоположной стороне Лебяжьей лагуны, неподалеку от протоки и речки Змейка, Платон выгрузил пожитки и высадил охотников. Помог поставить большую суконную палатку с печкой и, пожелав удачи, поворотил домой.

В этот день с моря приполз густой весенний туман. Было тихо, туман без движения завис над степью и озером. С западного конца лагуны смутно доносился разноголосый гомон, изредка со свистом где-то проносились утки, но дальше полета шагов ничего не было видно. Об охоте пока не могло быть и речи.

В старом ольховнике по берегу протоки приезжие заготовили дров, нарезали вороха саженного камыша. Часть его внесли в палатку, устроили постели. Часть в снопах сложили у входа, вместо скамеек, Михаил Иванович осмотрелся.

— Я здесь наведу порядок, а ты, Семен, возьми ребят, сходите на протоку. Охоты до вечера не предвидится, хоть карасей на уху наловите.

Семен Лукич, Александр и Юрий зарядили свои шомполки, окликнули пса и отправились. Они решили, что рыбачить с другой стороны протоки удобнее, и побрели туда, где с берега на берег было переброшено толстое бревно. Серая от времени лесина была гладкой, но прочной. Семен Лукич ступил на нее первым. Сделал несколько уверенных шагов и вдруг остановился, прислушался. Братья затихли и внезапно услышали свист крыльев, в тумане показались силуэты летящих вдоль протоки крохалей.

Большой крохаль — противная, с загнутым зубчатым клювом утка. Она сильно отдает рыбой, и уважающий себя охотник ее не бьет. Но то была первая в этом сезоне дичь, всех бросило в жар: мальчишки стянули с плеч ружья, присели и приготовились. Но дядя их опередил, ружье у него было в руке.

Крохали летели ровно, часто махая как бы негнущимися короткими крыльями-лопатками. Семен Лукич пошире расставил ноги и вскинул шомполку. По мере приближения уток все выше поднимал ружье, перегибаясь в пояснице, и выстрелил. Один черноголовый хохлатый селезень отделился от стайки и камнем закувыркался вниз. Но неудобная поза и сильный толчок непомерно тяжелого заряда сделали свое дело: в воду полетели двое — крохаль и Семен Лукич! Крохаль подпрыгнул и закрутился на поверхности протоки, показав светлое пузо, а грузный Семен Лукич, подняв тучу брызг, скрылся с головой.

Но ружья из рук не выпустил. Вынырнул и, отфыркиваясь, полез на берег. А тем временем фуражку и крохаля медленно относило течением…

Умный сеттер быстро выловил то и другое, и все от правились обратно. Борода Семена Лукича походила на мочалку, усы обвисли, куртка и штаны облепили тело. Выглядел он — смешнее некуда. Братья в душе недолюбливали дядю, очень любившего покомандовать ими в отсутствие отца. Они были в восторге от его купания, хотя всеми силами старались не выдать свое злорадство.

А Михаил Иванович еще издали понял, в чем дело.

— Что, крохаль смутил? Уже и порыбачила! Иди, Семен, в палатку, не стынь понапрасну.

Он строго посмотрел на красных от натуги, пытавшихся сдержаться от смеха сыновей, но сам не выдержал и отвернулся. Однако нужно было как-то разрядить обстановку, и он распорядился:

— Принимайтесь за дело. Ты, Шурка, берись за ремонт чучел-манков. Смотри, как они выцвели и облезли — совсем потеряли вид, такие никого не обманут! Вот тут кисти и баночки с красками. А ты, Юрий, займись новыми обутками, которые сшила мать. Возьми в углу палатки бутыль с кунжутным маслом и смажь как следует особенно в швах.

Отец вытащил из мешка четыре пары длинных, сшитых из плотной бязи и уже пропитанных на первый раз чулок, отлично заменявших на сезон болотные сапоги.

Семен Лукич, покряхтывая, пролез в низкую дверь палатки, разделся, отжал и развесил мокрые вещи на веревке, протянутой под коньком, вдоль матки. Сухие ольховые дрова уже заставили порозоветь железную печурку, она уютно потрескивала. Из трубы над палаткой чуть заметно вился прозрачный колеблющийся дымок.

Оставшиеся у входа охотники расположились на туго связанных снопах золотистого камыша. Каждый сосредоточенно занимался своим делом. Туман стоял неподвижно, но все то и дело с надеждой посматривали на небо. Откуда-то издалека непередаваемо волнующе тянуло оттаивающим болотом, весенней гарью. Михаил Иванович оторвался от тетради, в которую записывал наблюдения.

— Нынче у нас большой заказ на лебедей. Главный орнитолог варшавского музея профессор Тачановский во что бы то ни стало просит добыть для них еще и самого красивого, самого крупного лебедя-шипуна, да еще самца, цигнус олор. Он думает, это так просто, а олор — редкий подвид. Вот добудь. Задал мне задачу…

В этот момент все сразу насторожились: ухо уловило приближающийся знакомый свист-шорох крыльев. В этой семье существовал еще один неписаный закон: на охоте ружье всегда должно лежать под рукой, так, чтобы в любой момент его можно схватить без лишних движений, без суеты, — отец следил за этим строго. И сейчас все, не поворачивая головы, не двигаясь с места потянулись каждый за своим дробовиком.

А через несколько секунд в тумане обозначился темный силуэт большой птицы, летящей прямо на палатку. Какой-то опытный вожак, уловив своим безошибочным барометром приближение ясной погоды, низко облетал окрестности. Охотники замерли. Ближе, ближе, и вот птица уже почти над головой…

Все выстрелы слились в один. Птица дрогнула, «сломалась» в воздухе, обратившись в комок, и гулко шлепнулась среди кочек в двадцати шагах от стрелков.

На шум пальбы из палатки с ружьем в руке нагишом выскочил взъерошенный Семен Лукич. Но было поздно, братья уже наперегонки бежали к сбитому лебедю.

— Мой, — на ходу выдохнул Шура, — здорово я его, а?

— С какой стати твой? — Я-то стрелял, а твоего выстрела и не слышал! — Юрий первым поднял птицу, оказавшуюся одного с ним роста. Некоторое время они с восторгом молча рассматривали необыкновенный экземпляр: белоснежный, длинношеий, с большой оранжевой шишкой на черном клюве. И Юрия осенило:

— Стой, а как же папа? Видно, все три выстрела совсем слились. И, ясно, это он сбил с первого выстрела, куда нам!

Они сконфуженно посмотрели друг на друга: ну, конечно, отец, — как только сразу не сообразили?

Мальчики поднесли великолепный трофей к палатке и опустили к ногам отца. Михаил Иванович внимательно осмотрел ослепительно белую птицу, погладил, прикинул на вес.

— Отличный экземпляр. Полагаю, более тридцати фунтов, потом уточним. Понимаете, ребята, это же как раз тот самый цигнус олор, о котором я только что толковал и который нам так нужен. Поздравляю! И хорошо, что прекратили спор. — Он улыбнулся в бороду: — Но лебедь-то ваш, ребята. Смотрите!

Отец переломил свою, единственную в семье двустволку центрального боя, и показал сыновьям пустые патронники. Произошел редчайший случай: всегда готовое к бою ружье Нэнуни-Четырехглазого на этот раз оказалось незаряженным…

Тем временем туман действительно начал рассеиваться. Легкий западный ветер донес с дальнего конца озера звуки птичьего концерта, от которых так тревожно бьется сердце охотника. С чем еще может он сравнить эту музыку?

— Юрка, принеси из палатки бинокль: влезем на ту старую ольху и понаблюдаем, — Михаил Иванович убрал свой дневник.

Охотники взобрались на темно-серое суковатое дерево. Отсюда открывался весь западный берег лагуны и лед, на котором был рассыпан корм. В бинокль хорошо видно, как большие и маленькие, серые, черные, белые и пестрые комочки суетливо перекатываются с места на место, толкаются, подпрыгивают, протискиваясь к зерну. Временами часть птиц взлетала и, сделав круг, садилась снова.

А в небе на юго-западе появлялись новые стаи уток, гусей и лебедей. Они издали подавали голос и крутыми виражами смело шли на посадку, с ходу присоединяясь к жирующим.

И вдруг — словно эхо дальнего взрыва! Это вся масса одновременно взмыла в небо, на минуту совсем затмив закатное солнце!

— Что такое, папа, что случилось? — спросил Юрий.

— Орланы проклятые напугали. Хотят напасть, поживиться. Эх, догадался бы Андрей пальнуть. Ведь при таком адском гаме его выстрел никто не услышит…

И в этот миг на краю озера взметнулся сизый дымок. Пролетавший мимо орлан скособочился, рухнул на лед, трепыхнулся и затих. Остальные отпрянули и кругами поплыли в степь. Гуси, лебеди и прочая мелочь опять опустились на лед, порядок восстановился.

— Ну, Андрей — молодчина! Знает свое дело, — похвалил Аграната Михаил Иванович, отдал сыновьям бинокль и направился к палатке. Мальчики продолжали сидеть на дереве, как вдруг увидели косяк гусей, тянувших в сторону табора. Отец их тоже заметил и присел у кромки камышей. Ружье было у него в руках. Он сказал негромко, но так, чтобы было слышно в палатке:

— Семен, гуси, приготовься. Как выстрелю, выбегай, успеешь…

Гуси надвигались, ровно, спокойно. Замаскированную камышами неподвижную палатку не заметили. Загалдели и начали набирать высоту только тогда, когда Михаил Иванович вскочил на ноги. С промежутком в две-три секунды хлопнул дуплет, и два гуменника, словно оглушенные невидимой плеткой, камнем бухнулись в осоку, издав при падении последнее «гак».

Не опоздал и Семен Лукич. Все еще босой, но уже в подсохших после купания подштанниках, он ящерицей выкатился из палатки и успел-таки, снял третьего гуся. И теперь, задрав вверх светлую бороденку, торжествующе посматривал на племянников, прозевавших первых гусей.

А еще через день Платон доставил прибывших из Владивостока избранных друзей-охотников и отвез Ольге Лукиничне первую партию дичи.

БАБОЧКИ ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТА

Отшумел перелет, ушли на север отдохнувшие, отъевшиеся стаи, оставив гнездиться по берегам Лебяжьей лагуны тысячи пар лебедей и гусей, журавлей и цапель, уток и куликов.

На Сидеми отсеялись, посадили овощи. Нежно-розовыми облачками отцветали на склонах гор дикие абрикосы и яблони, а у входа в огород белым кружевом — черемуха.

Стояло тихое теплое утро, и хозяин с удовольствием возился в своем любимом саду у подножия Просеки. За пятнадцать лет перенесенные с сопок и привитые им деревца заметно подросли и в погожее лето приносили урожай красной вишни, небольших янтарных абрикосов и пятнистых зелено-розовых груш. Несмотря на малую отдачу, Михаил Иванович очень любил свой сад, работая в нем, отдыхал. Одет был по-рабочему: без фуражки, в линялой рубашке и старых брюках, заправленных в поношенные сапоги.

За эти годы он утратил юношескую гибкость, поредела шевелюра, в бороде прибавилось серебряных нитей. Но он оставался таким же проворным, так же тверда была рука и зорок глаз.

Михаил Иванович услышал легкие быстрые шаги и обернулся, Перед ним, едва переводя дух, стояла голубоглазая, с растрепавшимися пепельными волосами, порозовевшая от быстрого бега Лиза.

«Смотри-ка, совсем уже невеста: как незаметно они растут!» — подумалось вдруг.

— Папа, идите скорее домой, там вас ждет какой-то курьер с важным письмом! Мама сказала, он очень торопится.

В самом деле, фельдъегерь доставил на его имя необычное, украшенное вензелем царствующего дома, письмо.

Янковский расписался в ведомости, сорвал печать, вскрыл конверт. Покачал головой, окликнул жену.

— Поди-ка сюда, Оля. Смотри — вот не было печали — от самого президента Русского Императорского Географического общества! Великий князь Николай Михайлович просит собрать возможно полную коллекцию бабочек Северной Кореи. Наслышан, мол, обо мне от своего вице-президента Семенова-Тян-Шанского. Тот сейчас работает над «Историей полувековой деятельности ИРГО», где упоминает о Дыбовском и обо мне. Президент преподнес мне комплимент и, вероятно, думает, что осчастливил своим вниманием, черт побери. Но что же предпринять? Отказывать-то все-таки невежливо, да и неудобно.

— Но ведь на это время нужно! Думают, мы сидим сложа руки. А теперь, на вон, еще и в Корею! Не ближний свет, да и чужая все ж таки сторона.

— Не так уж далеко, конечно. А теперь еще и пароходы купца Шевелева пошли в Китай и Японию с заходом в корейские порты. И отношения у нас с корейцами хорошие. Но, чтоб собрать солидную коллекцию, нужно затратить по-меньшей мере два летних месяца. Июнь и июль.

— В том-то и дело. А нынче вам и без того столько работы.

— Слушай, а что если отправить старших ребят? Не маленькие уже и практики у них достаточно. Лизе и Нютке поручим метеостанцию и ферму, а с бабочками дома смогут помогать Ян и Сергей.

Через несколько минут Александр и Юрий стояли перед отцом. Съездить в чужую страну показалось им, разумеется, весьма заманчивым. Дальше Сахалина, куда их посылали за насекомыми прошлым летом, юноши еще не бывали. Поэтому оба в один голос задали единственный вопрос:

— Когда собираться, папа?

— Тянуть нечего, сезон на носу. Поедете в Вонсан, это очень интересное место. Лежит на сороковой параллели, флора и фауна удивительно богаты. Нужно только подготовиться как следует.

— А ружье и собаку взять можно?

— Для охоты не время, но одну бердану и пачку патронов возьмите. И Барсика своего, Юра, тоже можешь взять. В палатке он будет самым надежным сторожем.

Юрий окрестил своего первого пса тоже Барсом, в память об отцовском, том, что навсегда остался сторожить Аскольд.

— Так, Шура, бери бумагу. Составим список всех необходимых вещей, приступите к сборам. А я завтра же съезжу во Владивосток, переговорю с Михаилом Григорьевичем Шевелевым, попрошу доставить вас в Корею на одном из его пароходов.

На следующий день, высадившись с попутной шхуны в гавани Золотой Рог, Михаил Иванович поднимался к одному из первых во Владивостоке трехэтажных каменных домов пароходовладельца, купца первой гильдии Шевелева. Слуга распахнул перед посетителем дверь в кабинет, из-за письменного стола навстречу поднялся некрупный полный человек с округлым лицом, редкой бурятской бородкой и свисающими небольшими усами.

Хозяин быстро прошел навстречу, взял гостя за обе руки и подвел к креслу. Приветливо улыбнулся.

— Как хорошо, что нашли время заглянуть ко мне. Сколько лет знакомы, а видимся все больше на собраниях да заседаниях, никак не удавалось поговорить по душам. И сегодня, наверное, не без дела навестили Шевелева?

Янковский изложил свою просьбу, рассказал о письме президента. Михаил Григорьевич ответил дружелюбно, не раздумывая:

— Доставим ваших сынов со всем снаряжением туда и обратно. Сейчас посмотрим расписание, когда ближайший рейс, и наметим день. Сейчас закажу чаю.

Через минуту слуга вошел в кабинет, неся на огромном лакированном подносе фарфоровые китайские чашки с парящим, издающим необыкновенный аромат чаем.

Оглянувшись по сторонам, гость увидел, что все полки и стеллажи кабинета почти сплошь уставлены китайскими книгами.

— Слышал, что вы непревзойденный знаток китайского, но не представлял себе такого количества восточных книг!

— Да, их здесь более тысячи томов. И энциклопедия, и справочники, и классика. Это моя слабость. Много читаю ночами, вошло в привычку.

— Знаете, Михаил Григорьевич, меня всегда интересовало, как вам удалось в совершенстве овладеть одним из сложнейших языков мира — китайским? Только все не было случая расспросить.

— Вы, надеюсь, сегодня не торопитесь?

— Нет, что вы, раз вы помогли так, быстро разрешить главный вопрос, мне спешить некуда, вечер свободный.

— Тогда слушайте. Только для ясности придется начать несколько издалека. Мы, Шевелевы — крамольники: мой дед, Александр в 1798 г. находился под следствием за «оскорбление словом» императора Павла, был закован в ручные и ножные железа. А отец, Григорий Александрович Шевелев, верхнеудинский купец, был образованным и передовым человеком. Агроном и селекционер. В нескольких верстах от Верхнеудинска имел опытную заимку: держал пасеку, вывел несколько сортов очень урожайной забайкальской пшеницы. До поры до времени был весьма уважаемым и влиятельным человеком, но пострадал за связи с декабристами. На его заимке, как правило, останавливались едущие из России к мужьям в Читу и Нерчинск жены декабристов. В разное время побывали Муравьева, Волконская, Нарышкина, Фонвизина, Розен, Юшневская. Кроме того, он общался с братьями Бестужевыми, Трубецким, Штейнгелем, и — способствовал их тайной переписке с Петербургом.

В конце концов, не без участия доверенного лица, оказавшегося провокатором, все стало известно жандармерии. И генерал-губернатор Восточной Сибири получил указание главного начальника Третьего отдела, самого графа Бенкендорфа — допросить и установить связь купца Шевелева с крамольниками. Отец был привезен в Иркутск и подвергнут тяжелому допросу. Он не выдал связей, его не судили, но власти постарались сорвать все казенные подряды и разорить. К середине тридцатых годов он потерял все, поэтому продал. Пожертвовал свой каменный дом в Верхнеудинске городской школе, а сам с семьей переселился в Кяхту, где на последние средства приобрел несколько лошадей и занялся ямщицким извозом. Онду тройку гонял сам.

— Купец стал ямщиком?

— Да. И вот, в начале пятидесятых стряслась беда. Сумасшедшие забайкальские кони разнесли тарантас, опрокинули, и отец убился насмерть. Мать осталась совсем без средств, а детей шестеро, мал мала меньше. Я в тринадцать лет закончил церковно-приходскую, и поступил в школу переводчиков китайского языка. Отправился с чайным караваном из Кяхты в Пекин, где и закончил ее при Пекинской духовной миссии. Перебрался в Ханькоу, устроился в чайную фирму купца Токмакова. Сначала приказчиком. Постепенно набрался опыта, стал специалистом и даже главным дегустатором.

— А верно, что вы знаете чуть ли не десять тысяч иероглифов?

— Сосчитать не пытался, но несколько тысяч знаю. Сейчас, мы с китаеведом профессором Поповым работаем над созданием русско-китайского словаря. Он благодарит, пишет, что моей помощью весьма доволен.

— А еще я слышал о вашей успешной миссии в Пекине по вопросу постройки Китайской Восточной железной дороги. Раньше урегулировать этот вопрос никак не удавалось.

— Тут, конечно, помогло знание языка и обычаев, соблюдение этикета. На востоке это очень важно. И я, очевидно, сумел доказать, что дорога принесет пользу нам и им. Кроме того, еще повезло: наместник императора Ли Хун-Чжан оказался старым знакомым. Нам с ним легче было договориться.

— И как же вас отблагодарило наше правительство? Это немного забавная история. Предложили было дворянство, а я сказал, что честный купец не хуже дворянина. Отказался. Тогда дали звание коммерции советника, отвели надел на берегу Уссурийского залива, в бухте Кангоуза. Место красивое, буду строить там дачу, хочу перевезти и поставить японские домики.

Шевелев снова позвонил, велел подать свежего горячего чаю.

— Все собираюсь осмотреть ваше хозяйство, Михаил Иванович, лошадей, оленей. Трудно, вероятно, было начинать: хунхузы, тигры. И отдача не скоро. Деньги, верно, вбили немалые?

— Все до копейки. И знаете, я как-то прикинул, что если бы занялся, как многие деловые люди, покупкой участков и постройкой домов во Владивостоке, — да-авно был бы миллионером. Но, верите, ничуть не жалею об этом. Ведь не было бы тогда в Уссурийском крае питомника местной породы лошадей. Это достижение для меня дороже всех миллионов! А деньги для начала скопил за время работы на Аскольде. Кстати, как вам удалось сколотить на службе в Китае такой капитал, чтобы организовать здесь пароходство?

— Э, нет, батенька, где там. Когда уже в тридцать лет вернулся в Кяхту, влюбился в купеческую дочку Александру Дмитриевну Синицыну. Знал, что есть брат, продолжатель дела, и на материальные выгоды вовсе не рассчитывал. Но когда Аля и тетка-опекунша дали согласие — родители к тому времени уже умерли — вдруг узнал, что за Александрой триста тысяч приданого! Это, даю слово, оказалось для меня полной неожиданностью. Вернулся в Ханькоу. Скоро стало ясно, что обстановка требует завести свой морской транспорт, и мы организовали пароходство «Шевелев, Токмаков и Кº…»

Над Владивостоком опускался теплый весенний вечер. Из окна шевелевского кабинета открывался прекрасный вид на гладь бухты Золотой Рог, на замершие на рейде корабли и окружавшие гавань конические зеленые сопки. А у раскрытого окна сидели два «зубра» Приморского края, пили чай, рассказывали друг другу о своих делах. И не ведали, что через какой-то десяток лет старшая дочь Шевелева Маргарита станет женой Юрия, а крошка Ангелина в шестнадцать лет, в нарушение всех законов, обвенчается в глухой деревушке с Яном Михайловичем Янковским. Что их дети и внуки на долгие годы составят как бы одну большую и дружную семью.

* * *

В июле одним из обратных рейсов шевелевского «Байкала» возвратились «энтомологи». Оборванные, похудевшие, загорелые. Но поездка оказалась удачной.

Около полутора месяцев пробыли они в горах, в сорока верстах от Вонсана. Жили около буддийского монастыря в своей палатке.

— Сначала все было хорошо, бабочек в самом деле много, встречаются отличные от наших подвиды, потом сами увидите, — докладывал отцу Александр. — И мы думали половить еще, особенно ночных, но… — он посмотрел на Юрия, как бы ища его поддержки, — но нас тигр прогнал!

Отец усмехнулся:

— Что, ловить не разрешил? — Он перевел взгляд с одного на другого.

Юрий заерзал на табуретке:

— Нет, папа, серьезно. Мы сразу, как приехали, увидели в сторонке одинокую фанзу с сорванной дверью. Спросили корейцев — в чем дело? А те и говорят… Вот, пусть Шура расскажет!

— Сказали, что перед нашим приездом тигр ночью сорвал дверь и уволок хозяина, а оставшиеся бросили дом и убежали!

— А вы напугались и удрали?

— Да нет. Поставили палатку неподалеку от фанзы старшего монаха и ловили больше месяца, хотя часто встречали на берегу речки на песке тигровые следы. Когда во второй раз наступили темные ночи, установили на поляне возле леса палатку-ловушку. Повесили фонарь, начали ловить ночных. Ночи три ловили спокойно, бабочки шли отличные, а потом…

— Пришел хозяин и пугнул? — Михаил Иванович с улыбкой оглянулся на жену, но та слушала с беспокойством…

— Еще как пугнул. Барсик лежал в траве возле палатки и вдруг заворчал. А после взлаял истошно!

Шура рассказывал обстоятельно, экспансивный Юрий не выдержал:

— Ка-ак кинулся нам под ноги и завизжал, словно щенок. А когда затих, мы услышали шорох…

— Так, может, это барсук ночью бегал?

— Нет, папа, наш Барсик, кроме тигра, никого не боится. А тут он, как с ума сошел. И мы поняли, кто к нам подкрадывается в темноте. Я даже зеленые глаза видел: как фонарики!

— Ага. Вот это уже похоже на правду. И что же вы?

— Посоветовались и решили отступать. Шура шел впереди с фонарем над головой, я сзади с берданкой на взводе, а Барсик между нами с поджатым хвостом. Добрались до своей палатки, запустили Барсика внутрь и дежурили со взведенным курком до утра.

— На заре я дежурил, — вмешался Александр. — И вдруг слышу — кто-то идет. Приготовился, но смотрю, Барсик не рычит, значит, знакомый человек. И тут лезет сосед-монах. Доброе утро, говорит, а сам на себя не похож, заикается. Идемте, просит, ко мне в фанзу. Пришли. Смотрим, а тигр и у него во дворе побывал. Вытоптал под окном всю грядку с перцем, поджидал, видно, хозяина. Лежка — будто бык лежал!

— Если бы монах не заметил его на рассвете через стеклышко в двери и вышел бы во двор… — Юрий посмотрел на отца.

Михаил Иванович провел ладонью по бороде и усмехнулся.

— Ясно, что бы с ним произошло.

— Весь серый, руки трясутся. Пойду, говорит, в Вонсан, буду просить, чтобы губернатор вызвал из Сеула команду гвардейцев-охотников. Есть, говорит, у них такие, созданные по указу ихнего короля специально для борьбы с тиграми. А нам сказал: лучше уезжайте. Все равно, мол, «пом» теперь спокойно работать не даст. Он на кого-то рассердился и не успокоится, пока не съест человека. Но поскольку у нас есть бердана, монах попросился дойти до города вместе, потому что ему кажется, — тигр наметил в жертву именно его, Так вместе и выбрались.

— Да, в Корее в горах тигры — большая напасть для крестьян. Мне рассказывал вернувшийся оттуда энтомолог: в селении, где он работал, тигры за один месяц уволокли тринадцать корейцев и кореянок, И почти всех — прямо из дома, спящих.

— Вот и мы решили, что рисковать не стоит. Тем более, что главную задачу выполнили.

Михаил Иванович посмотрел составленную Александром опись.

— Правильно решили. Коллекции посмотрим завтра, но судя по спискам, сборы удачны. Президент будет доволен.

ТИГРИЦА

Незаметно подкрался бодрящий и, как обычно в Приморье, ясный ноябрь. Сопки пожелтели, потом побурели; по ночам стало примораживать, но снег все не выпадал. Основные работы по хозяйству были переделаны, и старшие братья стали проситься на фазанов. Отец разрешил.

— Ладно, езжайте в Адими к Иннокентию Магаю. Если меня не вызовут в город, через пару дней вас догоню.

Корейская деревушка Адими славилась обилием фазанов. На восходе солнца большие выводки планировали с сопок и опускались на пашни. В это время созревший соевый боб едва держится в сухом стручке, и фазан это отлично понимает. Раскрашенный во все цвета радуги петух лихо подбегает к кустику, с силой бьет по веточкам обоими крыльями — этот треск слышно издалека — и за минуту все бобы на земле. Выводок только успевает их подбирать, а петух уже у соседнего куста. Вот поэтому корейцы осенью с радостью поджидают охотников.

Братья собрались быстро. Свистнули Барсика, запрягли телегу и под вечер остановились у фанзы бывшего старшего пастуха Магая. Иннокентий встретил радушно, повел в комнату, усадил ужинать. Гости, разувшись, опустились на циновку перед маленькими столиками, ели крутую чумизную кашу, закусывали квашеной с красным перцем редькой, подсоленой вяленой рыбой.

Хозяйка внесла мисочки с желтым от жира необыкновенно душистым фазаньим супом.

— Откуда фазаны? Ты что, Иннокентий, ружье купил?

— Нет, это мой старик поймали. Завтра вам надо посмотреть, как корейцы без ружья фазана ловить могут.

Рано утром с крыльца наблюдали старинный корейский способ ловли фазанов. Дед огородил ближайшую бобовую пашню сплетенным из травы и кустиков низеньким, всего в две четверти, заборчиком. Кое-где оставил проходы, в которых замаскировал сплетенные из конского хвоста петли.

Осенний фазан быстро нагуливает жир, становится тяжелым, летать в гору избегает. Заметив опасность, предпочитает покинуть пашню бегом, а этим как раз я пользуется ловец.

Ждать пришлось недолго. Сверкая золотящимися в утренних лучах крыльями, на пашню с гомоном опустилась стайка фазанов, и тотчас же послышался треск их крыльев-колотушек. А в самый разгар пира на ближней кромке пашни появился дед Магай. Он взмахнул руками и негромко похлопал в ладоши. Фазаны, пригнувшись, отчего стали похожи на каких-то зверьков, опрометью засеменили прочь. Некоторые при подъеме в сопку наскочили на замаскированную в кустах оградку, заметили проходы и с разбегу сунулись в них. Один, второй подпрыгнули в петле, беспомощно затрепыхали крыльями, и довольный дед понес щипать на обед свой улов — ни с чем не сравнимую белую дикую курятину.

Фазанов в окрестностях Адими оказалось столько, что братья часто едва успевали забивать заряды в свои одноствольные шомполки. Утром поднимали выводки в бурьянах на кромках пашен, днем — в пойме речки, в зарослях пепельно-розовой русловой ивы — чозении. Сначала горячились и часто мазали, но постепенно приспособились бить в лет. И хотя отец не приехал, за два дня добыли и наморозили мешок птицы. Хотели задержаться еще, но небо внезапно нахмурилось, повалил густой первый снег. Боясь застрять, запрягли телегу и заторопились домой.

Когда въехали на полуостров, дорогу пересек какой-то крупный, но уже сильно запорошенный след. Соскочили и заспорили:

— Тигр!

— Нет, медведь.

— Какой медведь, видишь, шагает цепочкой. Медведь нараскоряку идет, получается — как две цепочки рядом.

Не прекращая спорить, остановили телегу позади дома, у входа на кухню. Дверь отворилась, на пороге мать.

— Чего спорите? Видели след? Ну, так и есть: на заре тигр задавил жеребенка.

— Ага, я говорил!

— Несите мешок в кладовку, развесьте птицу так, чтобы прохватывало ветерком. По ночам мороз, теперь с ними ничего не случится. Да позовите Платона, посоветуемся.

Собрались на кухне, но совещания не состоялось — в отсутствие мужа Ольга Лукинична все вопросы решала сама.

— Отец уехал дня на три, ждать его нечего. Вон сколько лошадей и скота еще в сопках пасется, не сегодня-завтра этот черт снова беды натворит. Утром седлайте коней и гоните его по следу. Убить-то вам вряд ли удастся, так хоть прогоните с полуострова. Платон будет за старшего, при нем я за вас не так буду бояться. Держитесь поближе друг к дружке и глядите в оба. Я уверена, тигр далеко не ушел. Высматривает, поди, кого еще схватить. Ненасытные они, кто их только посылает на нашу голову?

Едва рассвело, все были на ногах. Ольга Лукинична вручила Платону, длинный винчестер мужа. Второй, короткий, по старшинству захватил Александр. Юрий закинул за плечи свою старую казачью берданку с расколотым и перевязанным шпагатом ложем.

Лошадей каждый выбирал сам. Александр оседлал спокойного мерина Скакунчика, Юрий — резвого жеребца арабских кровей Саиба. Платон остановил свой выбор на горячем киргизском коне Соколике.

Всадники пересекли соседнюю Озерную падь и очень скоро напали на свежий след тигра. Многолетний опыт не подвел Ольгу Лукиничну — хищник не торопился покидать гостеприимную заимку. Уходя от преследования, начал кружить и хитрить. Озерная падь во многих местах была покрыта такими густыми зарослями молодого дуба, что легко скрывала не только зверя, но и всадника вместе с лошадью. Заметить хищника оказалось чрезвычайно сложно.

Позабыв в азарте все предупреждения, охотники рассыпались было в цепь и быстро потеряли друг друга из вида, как вдруг Юрий увидел скачущего навстречу Платона.

— Юрка, стой! Видал тигру? Вот только что проскочила налево!

Оба поскакали по свежему следу, поднялись на бугор и, ошеломленные, осадили коней. На другой стороне овражка, под молодым дубком, боком к ним стоял оранжево-полосатый с белой грудью тигр! Глядя на людей, он яростно колотил по деревцу хвостом: дубок вздрагивал, доносился шелест сухой листвы.

Юрий прикинул: саженей сорок, можно свалить наверняка. Выбросил ногу из стремени, готовясь спрыгнуть и стрелять. Но Платону показалось, что далековато, и он рявкнул:

— Не стреляй, скачем поближе! — Огрел нагайкой Соколика и нырнул в овраг навстречу тигру. Юрий послал своего Саиба следом за ним. Но море желтых дубняков мгновенно поглотило охотников, и когда они вынырнули, у дубка уже никого не было.

Подъехал Александр и зашипел:

— Чего не стреляли? Ждали, что он вас на три шага подпустит? Эх вы, такой случай упустили! Тигрятники!

Но укорять было поздно, требовалось начинать все сначала. Однако тигр больше не кружил. Он выскочил на вершину и пустился по сопкам обрывистого южного берега, вдоль скалистых Великаньих уступов. Слева сверкало синее, еще не замерзшее море.

После полудня открылась бухта Табунной пади. Лес кончился, и цепочка следов на ослепительно белом снегу стала заметной невооруженным глазом чуть ли не за версту. Судя по ней, стало ясно, что зверь направился в окаймленное кустами ольхи и ивы, замерзшее и занесенное снегом русло речки. Оно змейкой тянулось от моря к горам полуострова.

Охотники съехались и остановились на совет.

Платон прикрыл глаза рукавицей, потом ткнул ею в сторону речки:

— Там она. Мы ее здорово гнали, теперича, верно, спряталась и отдыхает. Смотрите, во-о-на два холма, а речка промеж них пробегает. Я думаю, тигра пока в устье в кустах схоронилась, дальше не пошла. Скачите-ка, ребятки, в обхват, справа и слева. Занимайте обе высотки и ждите.

— А ты?..

— Я обожду, покудова вы к ним добежите, а тогда трону потихоньку по следу. Он — от меня, да между вами и объявится…

— Правильно! Шикарный выйдет загон, если только он уже не проскочил холмы, — заметил Юрий.

— Так вы ж там увидите, — есть ли выходной след, нет ли. Коли нет, значит она у нас в мешке. Махнете мне тогда рукой вниз — тута, мол.

Братья поскакали галопом, окружая с обеих сторон прибрежные заросли, и вскоре встретились между холмами. Оба были сильно возбуждены.

— Ну как, не прошел? — У меня нет, я не мог пропустить!

— Я тоже. Значит, спрятался. Давай вон туда!

Юрий заехал на указанный братом холм, разглядел гарцующего вдалеке Платона. Махнул ему условно: «Здесь, не вышел» и, спешившись, привязал к дереву коня. Платон поднял руку: «Понял». Съехал на лед речушки и скрылся в кустах.

Юрий осмотрел берданку, заглянув в ствол, — не набрал ли снега. Нет, все в порядке. Поставил на боевой взвод. Сердце забилось учащенно: «Только бы Шурка не заметил тигра первым, не опередил бы»…

И вдруг услышал в русле речки треск. В серой полосе тальников и ольховников мелькнуло что-то большое, рыжее.

«Он, наконец-то!» Юрий ощупал оттянутую трубку предохранителя, поднял берданку к плечу. «Надо подпустить поближе, поймать его на прогалине…»

Но что это? Парень чуть не выронил ружье. Между деревьями явственно промелькнул рыжий конь… А что у него под брюхом? Показалось — «под животом у лошади болтаются выпущенные внутренности». «Значит, тигр напал на пасущийся где-то возле речки табун…»

Но как только конь выскочил в редколесье, Юрия сковал ужас: он узнал Соколика! Конь несся с седлом под животом, без седока.

Все смешалось в голове мальчика, но он не потерялся. Вскочил на Саиба и вихрем полетел туда, где минуту назад разыгралась страшная драма. Скакал, а в сознании невольно проносились картины одна ужаснее другой.

Саиб на полном скаку вынес на излучину речки — в вдруг Юрий увидел своего любимого дядьку на ногах!

Белый, как снег, на котором он стоял, бородач отряхивался и продувал винчестер.

— Платон, ты жив?! — голос мальчика оборвался, он спрыгнул с коня и шагнул к нему.

— Жив, Юра, жив. Спас, брат, меня Соколик, — несокрушимый артиллерист говорил каким-то чужим, осевшим голосом. — Проехал я, понимаешь, по следу шагов триста, все спокойно. Шагает, зараза, ровнехонько посередь речки. Кто ее знал, что петлю загнула? Только меновая излучину, а сбоку как взревет! И летит на меня, что молонья. Сообразить ничего не успел, а Соколик как крутанется, да кы-ык даст ей копытом в лоб! Та аж волчком завертелася… А тут подпруга, видать; от долгой езды ослабла, седло свернулось, — я хлобысть в снег! Ну, думаю, сейчас задавит: ружье-то за спиной. Ан нет, гляжу одним глазом, тигра-то вскочила да в сторону. Стало быть, мозги помутились пуще мово, али струсила…

На месте столкновения снег был вспахан, но в сторонке Юрий заметил и поднял порядочный клок тигровой шерсти с кусочком кожи, срезанной острым шипом задней подковы.

Если б этот удар Соколика пришелся не скользом?!..

Подъехал Александр, братья виновато переглянулись. Оба понимали: глупо согласились на загон, дело могло кончиться плохо, но в душе были счастливы, что все обошлось сравнительно безобидно. Пострадал только главный герой дня, Соколик. Тигр как-то успел прокусить и сильно поцарапать скакательные суставы задних ног.

Охоту, разумеется, на сегодня прекратили и поехали домой. Весь вечер обитатели хутора, охотники и мать-командирша обсуждали подробности происшествия. Ольга Лукинична давала распоряжения и указания на завтра:

— Наглупили вы сёдни — больше некуда. Смотрите — устроили облаву, как на козла. Да он же вас сквозь кусты прекрасно видел и понял вашу затею. Ладно, — бог миловал. Завтра езжайте вчетвером, захватите с собой Турунтаева. Может, где придется спешиться, так он будет за коновода. Ты, Платон, подбери ему подходящего коня, а я выдам запасную бердану. Только, чур, больше далеко не разъезжаться, держаться рядом, тогда можно враз пособить в случае чего…

Федоров не торопясь допивал десятый стакан чая, вытирая красным платком мокрый лоб. Он, как всегда, был спокоен и благодушен:

— Ладно, Ольга Лукинична, не беспокойтесь, постараемся завтра охулку на руку не ложить.

— То-то же, а то как бы беда не приключилась. Был бы дома отец, я бы спала спокойно. Ну, ладно, укладывайтесь, подниму всех до света.

Утром Федоров вручил конюху Турунтаеву ружье и выделил рысистого жеребца Золотого. У Соколика за ночь сильно опухли ноги, и Платон заменил его крупным, но довольно ленивым Звездочетом. Братья сели на тех же коней.

В это утро охотники строго выполняли инструкции Михаила Ивановича, о которых напомнила мать: один все время держался следа, двое других ехали в нескольких саженях по сторонам, чтобы в любой момент прийти на помощь, Турунтаев — замыкающим.

Прокружив по горам два десятка верст, след тигра привел их к болотистому перешейку, соединяющему полуостров с материком. По неуспевшему промерзнуть болоту ехать было мучительно, лошади спотыкались, порой проваливались по брюхо. Строй, конечно, нарушился. Все измучались, казалось, болоту не будет конца. Но одолели, выбрались на берег речки Рубикон.

Кроша тонкий лед, переехали на противоположный берег и остановились в недоумении. Они полагали, что тигр окончательно покинул полуостров, а он вдруг повернул обратно, только в обход болота. Однако, выбравшись на твердую почву, все забыли о предосторожностях и построились обычной цепочкой. Теперь впереди ехал Платон, за ним Юрий, третьим Александр. Замыкал по-прежнему Турунтаев.

Копи трусили легкой рысцой в саженях двух друг за другом. Далеко впереди над рощей вилась стая ворон, и охотники решили, что тигр прячется там, а пока можно расслабиться. Ружья временно оставили за плечами. И только самый младший, повинуясь отцовскому наказу, стянул через голову старую кавалерийскую берданку, положил ее на луку поперек седла.

нэнуни.png4

Было уже два часа дня, все проголодались и порядочно устали. Ехали молча, тишину нарушал только скрип седел да приглушенный стук копыт.

Внезапно, как при порыве ветра, прошелестели кусты орешника и всех потряс рык, от которого, казалось, посыпались наземь осенние листья: на переднего коня рыжей молнией летела гигантская кошка! Кони, разом загипнотизированные, встали, как вкопанные.

Юрий, как был с берданкой в руках, спрыгнул с Саиба. Платон инстинктивно взмахнул правой рукой с нагайкой — хлестнуть, заставить отскочить своего Звездочета. Но не успел ее опустить. Налетев, тигр привстал на задних, вцепился передними лапами в круп Звездочета, дотянулся зубами до рукавицы с нагайкой, и — сдернул Платона на снег. Через секунду в снегу среди кустов катался бесформенный рычащий клубок!

В первое мгновение Юрий не рискнул стрелять, пуля могла поразить обоих — зверя и человека. Но вот хищник развернулся, начал пятиться, поволок свою жертву к кромке оврага. Бить! И мальчик почти в упор выстрелил в полосатый бок.

Тигр бросил человека, обернулся, сверкнул глазами и скользнул в овраг. Юрий рванул затвор, гильза со звоном отлетела в снег. Выхватил из подсумка на поясе новый патрон, загнал. И тут же увидел карабкавшегося на противоположный склон раненого зверя. Александр стоял неподалеку, но он привык к бердане и от волнения не сразу нащупал курок винчестера, а потому и промедлил с первым выстрелом. Теперь они прицелились одновременно и выстрелы их слились. Хищник осел и скатился на дно оврага. В это время Платон поднялся на ноги и закричал страшным голосом:

— Стреляйте его, ребятушки, стреляйте!

Братья обернулись и только сейчас увидели своих лошадей. Три оседланных коня, задрав хвосты, мчались в одну сторону, Турунтаев на своем жеребце сломя голову удирал в другую.

С трудом, криками и выстрелами, удалось заставить его вернуться. Вид у конюха был смущенный.

— Как это ты, Турунтаев, бросаешь товарищей в беде? — глухо спросил еще не отдышавшийся Платон. — Спасибо ребятам, а ежели бы все так тикали, от меня уже мокрое место осталось бы, Эх ты.

— Понимаете, братцы, ичиги-то, видать, за день намокли да примерзли к стременам. Не могу спешиться, хоть ты что хочешь делай, а конь понес, черт бы его побрал!..

Платон бодрился, но вид его был ужасен. Новая суконная поддевка изодрана в клочья: вата лезла из всех дыр и, разлетаясь, трепетала вокруг на кустах орешника. С ног до головы — он был облеплен окровавленным снегом. Над левой бровью зияла глубокая рваная рана, вторая сильно кровоточила на затылке. Часть великолепной бороды на кусочке кожи висела под подбородком. Из правого рукава струилась кровь, Его рукавицы и винчестер валялись затоптанными в снегу, И тем не менее Федоров держался молодцом, шутил:

— Я ведь ешо когда под ей барахтался, кричал: «Ребятушки, выручайте!» Только вам, поди, не слыхать было…

Перевязав, как умели, раненого усадили на лошадь Турунтаева и отправили домой, а сами побрели следом пешком. Но перед этим все же осмотрели добычу. Убитой оказалась тигрица. А по наблюдениям потомственных охотников-тигрятников давно замечено, что тигрицы чаще, чем тигры, нападают на охотников.

Хозяйка хутора сидела у окна за своей зингеровской машинкой. Она по привычке проворно крутила ручку, но мысли ее были не здесь. Как-то там в лесу? Ведь все трое не опытны для серьезной охоты, а о Турунтаеве и говорить нечего. А Михаила все нет…

И вдруг увидела: во двор влетел жеребец Золотой, и с него почти свалился на землю какой-то мужчина в окровавленных лохмотьях! Она вскочила, но Платон уже стоял на пороге, ободранный и грязный, но сияющий, как именинник. И первыми его словами были:

— Ну, Ольга Лукинична, а тигра мы все ж таки убили!

Она всплеснула руками:

— Господи, твоя воля! Что с тобой наделали?! Лизавета! Ян! Куда все запропастились? Бегите, ищите Митюкова, пусть закладывает легкие санки. Скажите, мать велела срочно везти Платона в госпиталь в Барабаш! Бегом!

Платона кое-как переодели, умыли, перебинтовали, напоили чаем. А через полчаса краснощекий и красноносый, с развевающейся седенькой бородкой Митюков уже погонял коня. Рядом с ним, укутанный в тулуп, сгорбившись сидел богатырь Платон Федоров.

Возвратившись из города, Михаил Иванович, не задерживаясь, поскакал в Барабаш. Вернулся лишь на следующий день, — ночевал у доктора Кановера. Все с трепетом ждали, что он скажет, и, заметив его скупую улыбку, затаили дыхание. Мать первая задала волновавший всех вопрос:

— Ну что, как там Платон?

— Спасибо Абраму Иосифовичу, сумел предотвратить начавшееся было заражение. Раны зашил, с ними в порядке. Но правая кисть сильно покалечена. Боюсь, что объезжать лошадей Платону теперь будет трудно.

— Это не так страшно. А с ним-то с самим разговаривали?

— Как же. Молодчина он: весь в бинтах, кисть в лубке, а смеется, шутит. Благодарил за гостинцы.

Юрий бросил быстрый взгляд на Александра, вобрал побольше воздуха и наконец решился:

— Папа, а он вам все рассказал? — И уставился отцу в глаза.

— Да, все. И вот что я вам скажу. За мальчишество и преступное легкомыслие вас обоих следовало драть как Сидоровых коз. Однако за то, что не растерялись, не сдрейфили, как Турунтаев, и выручили товарища из беды — прощаю вам все грехи. В таких случаях никогда не думайте о своей шкуре!

Братья смущенно потупились, гора свалилась с плеч.

ПЛАТОН УХОДИТ

Весной, после долгой государевой службы в Уссурийском казачьем войске, вернулся на Сидеми Андрей Агранат: в просторных синих шароварах с широкими — в ладонь — желтыми лампасами, в фуражке с околышем того же цвета, горбоносый, загорелый, с черным вьющимся чубом, ни дать ни взять — лихой уссурийский казак.

Михаил Иванович и Ольга Лукинична по очереди обняли своего воспитанника. Ведь они приютили Андрея, когда у них еще не было своих детей, кроме Шуры, а осиротевшему мальчику шел всего седьмой год. Теперь Михаил Иванович, как обещал, поставил Аграната старшим по охране полуострова от браконьеров и хищников. И в этой должности Андрею Алексеевичу суждено было прожить на Сидеми дольше всех…

А вскоре вышел из больницы Платон. Вернулся веселый и бодрый, но здоровался левой рукой. Правая была еще на перевязи. Вечером, наслаждаясь домашним чаем, подробно рассказывал, как доктор Кановер зашивал его раны, как спас от заражения, как он и его супруга Вера Ивановна были к нему внимательны.

— Оч-чень даже добрые люди, век их не забуду. Когда выписывал, потрепал меня доктор и говорит: «Богатырь ты, Федоров, а сердце у тебя, как у льва. Другой бы только со страха богу душу отдал». — Это, значит, когда мы с ем, с тигрой, этой, два раз подряд кувыркались. А я ему отвечаю: это, мол, мои ребята меня выручили!

Михаил Иванович строго посмотрел на Платона и укоризненно покачал головой. Он не разрешал хвалить детей в их присутствии.

— Ладно об этом. Они были обязаны выручать. Иначе грош им цена. А я вот все думаю — как отблагодарить доктора за все добрые дела. Ведь от денег он всегда категорически отказывается. Что бы такое для него сделать, как ты думаешь, Оля?

— Мне, кажется, нужно Вере Ивановне хорошего коня подарить. Она так любит верхом кататься. Признавалась мне как-то: всю жизнь мечтает иметь свою лошадь.

— Отличная мысль. Ну, брат Платон, подбирай-ка в табунах красивого, резвого, но ласкового четырехлетка. Вот и пошлем ей на память. А отвести и вручить поручим Андрею.

Доктор уже ушел на службу, Вера Ивановна собиралась на прогулку, когда под окнами раздался стук копыт. Она вышла на крыльцо и увидела красивого верхового казака. Второго коня тот вел в поводу. Казак осадил лошадь и козырнул:

— Скажите, мадам, квартира доктора Кановера здесь будет?

— Да, а что?

— Мне бы его супругу, Веру Ивановну.

— Это я. В чем дело?

— Вот и хорошо. Окликните, пожалуйста, денщика, только сами не уходите, Вера Ивановна вернулась в дом и позвала помогавшего ей по хозяйству драгуна.

— Семен, тут вас какой-то казак с лошадьми требует.

Они вместе вышли на улицу. Агранат спрыгнул на землю.

— Поклон вам от Михаила Ивановича и Ольги Лукиничны Янковских! И от Платона Федорова. Извольте принять их подарок с Сидеми. И владейте на здоровье. Конь добрый, ласковый. Вот, погладьте его своей ручкой.

Андрей протянул ей повод стоявшего рядом с его конём гнедого жеребчика.

Вера Ивановна еще не верила своим глазам, но уже ласкала доверчивую бархатистую морду с белой звездочкой на лбу.

— А ты, служивый, пристрой барынина коня на конюшню, только сразу не пои, а опосля, как остынет. Ну, мне пора. Бывайте здоровы.

Он легко вскочил в седло своей лошади.

— Постойте, куда вы? Оставайтесь у нас обедать! — заволновалась Вера Ивановна.

— Благодарю, обедать я уже буду дома. Имею честь! — Агранат поднес ладонь к козырьку, с места поднял своего коня в легкий намет и поскакал по главной улице военного урочища Барабаш, оставляя за собой облачко пыли.

* * *

Теплым солнечным утром Платон заглянул на кухню.

— Ольга Лукинична, можно?

— Чего спрашиваешь? Заходи, заходи. Садись, Платон присел на табуретку.

— Хочу поговорить с Михаилом Ивановичем, а прежде с вами решил посоветоваться. Где хозяин-то?

— С утра в саду. Опять что-то там прививает. А ты чего хотел спросить?

— Понимаете, Ольга Лукинична, вот и повязку снял, и массаж, как доктор приказывал, три месяца делаю, а пальцы ни того… Переломаны, словно под жерновом побывали. Да и вся кисть — как не своя. Чувствую, теперь в хозяйстве проку от меня будет мало. Ни коней объезжать, ни в кузне кувалдой махать. Хочу просить Михаила Иваныча отпустить меня пожить своим хозяйством.

— Эх, Платон, что надумал! Да ведь ты нам как родной, живи себе на здоровье. Да и польза от тебя всегда немалая, ты же все, что ни возьми, умеешь!

— Так-то оно так, а все ж таки…

— Твоя воля, Платон. Коли так твердо решил пожить самостоятельно, я думаю, Михаил Иванович поперек не пойдет. Наоборот, поможет, ты ж его знаешь. Хочешь, я переговорю?

— Спасибо на добром слове, Ольга Лукинична. Да нет, то я не мужик, сам не сумею? Я ведь только так к вам, посоветоваться вроде. Сколько годов в вашем доме прожил, а худого не видел!..

Просьбу Платона Михаил Иванович, конечно, уважил. Место присмотрели вместе. Федорову, оказывается, давно приглянулся маленький хуторок на левом берегу речки Сидеми, в нескольких верстах от впадения в море. И Михаил Иванович купил эту заимку на имя Федорова. Дали, разумеется, на обзаведение пару коней и все необходимое для начала.

Платон был очень доволен. Взял помощника, посадил огород, завел птицу.

Моста через речку поблизости не было, но в нормальную воду брод был чуть выше колена. Кроме того, на переправе держали лодку. Сидеминский хутор богатырь навещал часто, по-прежнему просиживая вечерние часы за чаем. По секрету доложил Ольге Лукиничне и Михаилу Ивановичу, что сватает в Барабаше невесту — милосердную сестру из госпиталя, где лежал. Женщина, мол, самостоятельная, хозяйка на все руки.

Прошел год. Янковские готовили Платону свадебный подарок. Венчание намечалось в августе, но помешала погода.

Август в Приморском крае редко обходится без ливневых дождей и наводнений. Реки вздуваются, пенятся, тащат мосты, вывороченные деревья. Увлекают скот, а порой и диких зверей.

Грянуло наводнение и в это лето. И хотя дожди довольно скоро прекратились, вода в речке Сидеми спадала медленно.

С поездками следовало подождать, но у Платона объявилось дело и он, не дожидаясь спада, собрался к Янковским. Оседлал подаренную ему кобылу Рагнеду и вскочил в седло. Советовали ему ехать в объезд, по тракту через станцию Черкасскую, где был мост, но Федоров только рукой махнул:

— Буду я попусту десять верст киселя хлебать! Подумаешь — речка Сидеми. Экой Амур мне нашелся. Сегодня домой не ждите, буду ночевать у Янковских!

Пришпорил кобылу и поскакал со двора.

Подъехал к броду. Вода еще стояла высокая и мутная, кое-где завивались воронки, время от времени быстро проносило подмытые с корнем деревья. Кобыла замотала головой, заупрямилась.

Платон не привык, чтобы лошадь ему не повиновалась. Огрел Рагнеду плеткой и смело въехал в реку. Кобыла сделала несколько неуверенных шагов и, наконец, поплыла…

* * *

Через двор сидеминской усадьбы шла Анна, проводившая дома летние каникулы. И вдруг заметила оседланную лошадь без седока. Некоторое время смотрела на нее с недоумением, потом бегом кинулась в дом.

— Мама, там оседланная лошадь пришла во двор без никого! Посмотрите скорее, мне кажется, это Платонова кобыла.

Ольга Лукинична опрометью выбежала на крыльцо.

— Батюшки-светы! Рагнеда, конечно, Рагнеда! А где же Платон?! Ах ты, господи, папа-то уехал в лес. Нютка, ищи братьев, пусть скачут по обратному следу. Сейчас, после дождей, его на сырой земле хорошо видать. А ты запрягай телегу и гони за ними. Мало ли чего могло стрястись, может, подвезти надо будет.

Крупный след подкованной Рагнеды в самом деле был заметен достаточно ясно. Но он привел Юрия и Яна не к броду, а значительно ниже по течению. Увидев мутную, пенящуюся речку, они поняли, что случилась беда.

Где искать? Ясно, что не против течения. Поскакали к устью. Но еще не доезжая сотни шагов до бара, заметили на песке у воды что-то темное.

— Вон, смотри! Кажется, он!

Они бросили лошадей и подбежали к лежавшему на отмели человеку. Платон лежал, как во сне, ничком. Голова слегка повернута, ветер играл в густой золотистой бороде. И только нелепо торчала в сторону искалеченная тигрицей правая рука.

Юрий опустился на колени и машинально тронул знакомую руку: она показалась ему холоднее воды в реке и уже не гнулась.

Он распрямился, судорожно глотнул воздух, глянул в небо и застыл в оцепенении. Небо и облака вдруг подернулись какой-то дымкой и перед глазами промелькнули картины детства. Вот в прокопченной домашней кузнице Платон бьет кувалдой по раскаленной добела подкове; вот с развевающейся бородой скачет в объезд с пикой у седла; вот пьет чай, утираясь красным платком. И последнее: эта рука с плеткой в воздухе, а рядом оскаленная пасть тигрицы.

Показалось даже, услышал крик: «Ребятушки, выручайте!»

И он со всей ясностью понял: нет больше их дорогого дядьки Платона и поздно его выручать. Не выгреб он искалеченной рукой, когда выбросила из седла суковатая лесина, с которой посреди мутной реки свела его судьба…

Вдруг Юрий услышал всхлипывания. Худенький Ян вытер рукавом глаза и отвернулся.

Подъехала на телеге Анна. Она плакала открыто, не стесняясь. Все трое встали на колени перед телом незабвенного друга и склонили головы. Следом прискакали Александр и Андрей Агранат. Все вместе нарвали и нарезали травы и цветов. Заполнили ими телегу и осторожно опустили на траву тяжелое тело.

Михаил Иванович сам выбрал место для могилы. Похоронили Платона Федорова на домашнем кладбище, в кольце из хвойных деревьев, рядом с маленьким Сережей, умершим в то лето, когда старшие братья были в Корее. Могилу украсили цветами, поставили большой крест.

Доставленный из Барабаша священник ходил вокруг, читал молитвы и размахивал кадилом, распространяя сизый, душно-скорбный дымок ладана…

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »