Васильченко О.А. Корейская семья на Дальнем Востоке России в 1863—1937 гг.

Коллажи

Вестник ДВО РАН. 2004. № 2

Экономическое и социальное положение корейской семьи характеризуется на разных исторических этапах (дореволюционном и советском). Освещаются адаптационные проблемы таких семей и анали­зируется политика органов власти по их русификации.

The Korean family in the Russian Far East in 1860-1937. O.A.VASILCHENKO (Komsomolsk—on—Amur State Technical University).

rticle deals with the family and marriage relationships among the Korean emigrants in the Russian Far East during pre—revolutionary and Soviet periods. The author has analyzed the authorities policy on Russification of the Korean families. Having analyzed the historical documents, the author concluded that Koreans contributed substantially to the Russian Far East development. The historical experience of the national policy carried out by authorities in respect of the Korean emigrants can be useful for the current administration.

Выходцы из Кореи приняли активное участие в заселении и освоении российского Дальнего Востока во второй половине XIX в. В отличие от других азиатских иммигрантов (китайцев, японцев) лишь корейцы, гонимые голодом на родине, переселялись и оседали на дальневосточной земле семьями (период их компактного проживания в регионе — 1863—1937 гг.). В 1863 г. первыми прибыли в Южно-Уссурийский край 13 корейских семей (РГИА ДВ. Ф. 702, оп. 1, д. 21, л. 4). В 1883 г. в 24 селениях Дальнего Востока проживали 1164 корей­ские семьи, насчитывающие 5 447 чел. В 1887 г. число корейцев (7 900 чел.) продолжало увеличиваться. Так, в 1910 г. на территории Приамурского края уже находились 104 корейские деревни [13, с. 105].

Первоначально российские власти были заинтересованы в расселении ко­рейских земледельцев: эти семьи обживали малозаселенный край, показывали пример переселенцам из европейской части России, как можно вести сельско­хозяйственную деятельность на непригодных, казалось бы, землях. Кроме того, корейцы помогали снабжать продовольствием воинский контингент.

Среди иммигрантов встречались и богатые. Так, семья корейского дворя­нина Ингуто Хана, перешедшая границу в 1865 г., состояла из трех его жен и имела 17 рабов [7, с. 1]. Рабы были немедленно освобождены местной администрацией, но с обязательством отработки дворянину затраченных на их по­купку денежных средств. Корейцы, прибывшие в Дальневосточный регион на постоянное жительство, принимали российское подданство. Им выделялся земельный надел в размере 15 десятин на одно крестьянское хозяйство (РГИА ДВ. Ф 702, оп. 1, д. 430, л. 14). Кроме русскоподданных корейцев, на российской территории находились корейские иммигранты, временно при­бывшие на заработки.

Вскоре позиция властей изменилась, так как быстрое увеличение корейского населения на российской территории стало восприниматься как «зло, подтачива­ющее наше положение на Дальнем Востоке и подготавливающее благоприятную почву для движения против нас более сильных народов Азии» [3, с. 39]. Из-за преобладания такого мнения были приняты меры ограничительного характера. Например, с 1 января 1896 г. семьи корейских иммигрантов были обложены го­сударственными и земскими сборами (РГИА ДВ. Ф. 702, оп. 1, д. 45, л. 24). На­иболее полно выразил позицию властей в вопросе ограничения корейской имми­грации генерал-губернатор Приамурского края П.Ф.Унтербергер: «Я не враг ко­рейцев, как это принято думать, но не могу согласиться с мнением моих предше­ственников, считавших, что русский край нужно заселять хоты бы и корейцами. Я предпочитаю пустыню, но русскую, чем край возделанный по-корейски» [4, с. 135]. Основания для таких опасений существовали, поскольку при первой возможности корейцы прочно закреплялись и тем самым создавали помехи в расселении российских земледельцев.

Несмотря на ограничения, подавляющая часть корейских семей (80 %) за­нималась сельскохозяйственным трудом. Корейские семьи также принесли на российскую землю навыки изготовления шелка. Так, в с. Синельниково в 1902 г. корейские иммигранты стали разводить тутовые деревья и шелкопряда, привезенных из Кореи. Шелк ткали на домашних ткацких станках. В 1907 г. было получено 6 пудов шелка. Промышленное разведение скота среди корей­цев широкого распространения не получило. В их хозяйствах имелись быки и лошади, причем предпочтение первоначально отдавалось рогатому скоту, а не лошадям. Все полевые работы в таких хозяйствах проводились на быках и ко­ровах [9, с. 116]. Постепенно часть корейских семей переняла опыт восточно­славянских переселенцев и стала активно использовать лошадей в своей хозяй­ственной деятельности.

Корейские переселенцы зарекомендовали себя хорошими рыболовами. В 1904 г. в Приамурском крае на рыбных промыслах было занято около 3 тыс. корейских рыбаков, но их число значительно сократилось, когда рыбные про­мыслы для иностранцев были закрыты.

Ограничительная политика царских властей продолжала усиливаться. На­пример, 3 июня 1908 г. в Особом журнале Совета министров было опубликова­но решение о запрете переселения иностранцев, если они попадали в категории следующих лиц: больных, старше 60 лет, до 15 лет без родителей (РГИА ДВ. Ф. 702, оп. 1, д. 590, л. 2). Затем появился закон «Об установлении в пределах Приамурского генерал-губернаторства и Забайкальской области, Иркутского генерал-губернаторства некоторых ограничений для лиц, состоящих в иност­ранном подданстве» от 21 июня 1910 г. [10, сборник 118, ст. № 1290]. В соот­ветствии с ним был запрещен найм иностранной рабочей силы на казенные ра­боты. Принятие этого закона способствовало ужесточению позиции россий­ских властей в отношении азиатских иностранцев, в том числе корейцев. При этом необходимо отметить достаточно гибкий подход органов власти к пробле­мам жизнедеятельности семей русскоподданных корейцев или корейцев, стре­мившихся получить российское подданство. Например, прошения о получении русского подданства принимали даже у тех корейцев, которые не имели доку­ментов, удостоверявших личность.

После ухода с поста Приамурского генерал-губернатора П.Ф.Унтербергера его приемник Н.Л.Гондатти способствовал тому, чтобы ограничительные меры по от­ношению к корейцам-иностранцам стали минимальными. Это в очередной раз свидетельствовало о том, что политика органов власти в отношении корейского на­селения региона была непоследовательной и в значительной мере зависела от точ­ки зрения на эту проблему приамурского генерал-губернатора. При этом необхо­димо отметить, что руководство Приамурского края в основном положительно от­носилось к пребыванию корейских семей на российском Дальнем Востоке и при­нимало меры для налаживания их жизни.

Вместе с трудовыми навыками корейские иммигранты принесли на новое мес­то элементы национальной культуры в области материального быта семьи. Жили­щами для таких семей служили фанзы. Это были каркасные строения, обмазанные глиной, с крышами, крытыми соломой или камышом, с земляными полами. Допол­нительно крыши покрывались сетками, сплетенными из травы, которые защища­ли их от сильного ветра. Решетчатые окна фанз были оклеены изнутри белой бу­магой. Двери сдвигались в сторону по специальным желобам. Жилая половина ус­тилалась циновками и разделялась передвижными стенками. Отапливались фанзы при помощи специально устроенных печей. Тепло и дым от горевших дров прохо­дили через дымоходы, расположенные внутри глиняных лежанок [7, с. 23, 24]. В селениях расстояние между фанзами не превышало 200—300 шагов. На этих промежутках находились посадки овощей.

Одежда корейцев долгое время не претерпевала изменений. Мужчины носи­ли длинные халаты с широкими рукавами. В качестве нижнего белья использо­вались кофты с шароварами, которые зимой подбивались ватой. Шаровары бы­ли широкими и подвязывались у щиколоток. Обувь состояла из белых толстых ватных чулок и соломенных, веревочных или деревянных сандалий и кожаных туфель с приподнятыми носками. Женская одежда представляла собой широ­кие панталоны, короткую кофту, шаровары и юбку. Особенностью одежды ко­рейцев было отсутствие пуговиц. Вместо них использовались всевозможные тесемки, веревочки и шнурки.

Основу питания корейских семей составляли продукты сельскохозяйствен­ной деятельности. К ним добавлялись всевозможные дикоросы, которыми бы­ла богата дальневосточная земля (черемша, папоротник и др.), а также продук­ты рыболовства и охоты. Корейские крестьяне сохранили традиции азиатской кухни. Они использовали в пищу такие блюда, которые были в диковинку для восточнославянских семей переселенцев: мясо змей, собак и т. д. Корейцы счи­тали грехом питаться продуктами, приготовленными из животных, работавших на человека. Поэтому они употребляли мясо свиней, дикий зверей, домашних птиц (гусей, уток и кур), при этом сало животных в пищу не использовали [7, с. 24]. В питании у корейцев была еще особенность: своих коров они не до­или и молоко в пищу не употребляли. Необходимо отметить склонность корей­цев к алкогольным напиткам и курению табака, что было характерно не только для мужчин, но и для женщин.

Вместе с материальным бытом корейцы перенесли на новую родину свое понимание основ семейной жизни и воспитания. Для корейца вступление в брак в первую очередь являлось фактом обретения полных гражданских прав.

Неженатый кореец считался мальчиком независимо от возраста (РГИА ДВ. Ф. 702, оп. 3, д. 579, л. 31). Даже по внешнему виду холостой мужчина отли­чался от женатого. Первый носил распущенную косу и ходил с непокрытой го­ловой, второй зачесывал волосы в виде пучка на макушке. Кореец, имевший жену, всегда носил шляпу.

Брак заключался на основе хозяйственного расчета. Среди корейских семей на Дальнем Востоке России встречались такие семейные союзы, где мужчина жил одновременно с несколькими женщинами. Это считалось естественным, поскольку на своей исторической родине у каждого корейца могла быть одна законная жена и 4 наложницы. Дети от них были законными и носили поколен­ное имя. В имущественном отношении они наследовали наравне с законными детьми.

При заключении брака большое значение имела девственность невесты. В случае ее несоблюдения брак расторгался. Жених и невеста до свадьбы не видели друг друга, поскольку брак заключался по сговору родителей. К тому же девушка вела затворническую жизнь на женской половине дома. Мнение молодых по поводу брака никого не интересовало. Минимальный возраст вступления в брак для мужчины — 15, для девушки — 14 лет часто не соблю­дался: были случаи женитьбы 12-летних мальчиков на 18—20-летних девуш­ках, или 12-летние девушки выдавались замуж за 40-летних мужчин [7, с. 19]. Выдача замуж дочерей производилась согласно старшинству. Первой должна была вступить в брак старшая сестра. Причиной, препятствующей заключению брака, являлась традиция трауров по умершим близким родственникам, кото­рые длились годами. Во время траура браки не заключались.

Нам представляется необходимым остановиться на положении женщин в корейских семьях. Муж редко разговаривал с женой, поскольку это считалось ниже его достоинства. У жены не было никаких прав. Например, главой семьи при вдове всегда считался старший из сыновей. Старший член семьи мог нака­зать женщину розгами. Женщине запрещалось появляться на улицах, участво­вать в общественной жизни деревни. Согласно обычаям, она не могла пересе­кать дорогу мужчине (это считалось плохой приметой): при встрече она долж­на была сойти с дороги, повернуться к нему. С ближайшими родственниками кореянка могла разговаривать только с разрешения старшего в доме мужчины. Корейский мужчина не ел за одним столом со своими женщинами.

Женщина не имела своего имени и называлась по имени мужа (жена Пака) или по родству с ним (тетка, бабушка). В посемейных списках корейских селе­ний замужние женщины отмечались по имени своего отца с добавлением окон­чания женского рода. Например, если отцов звали Ким или Хан, то замужних дочерей соответственно Кимси и Ханси. Супружеская верность в семьях ко­рейских иммигрантов была обязательной только для женщин [7, с. 31]. С ран­него возраста воспитание девочек было направлено на затворническую жизнь в женской половине дома и беспрекословное повиновение мужчине.

Переселение на Дальний Восток России первоначально мало повлияло на жизненный уклад корейских семей и их внутренние взаимоотношения. По ме­ре принятия корейцами православной веры и российского подданства произвол со стороны корейских мужчин стал пресекаться российскими властями. Новое поколение корейцев, родившихся на российской земле, не так строго соблюда­ло обычаи предков в семейной жизни. Женщины стали более свободными. Они не находились целыми днями на женской половине дома и часто встречались на улицах поселков, что было недопустимо в Корее.

В корейских семьях большое внимание уделялось воспитанию детей. Культ предков и уважение к старшим по возрасту прививались с детства. Гостепри­имство и вежливость, которые также воспитывались с раннего возраста, были отличительной чертой корейцев. Корейские иммигранты основное внимание уделяли мальчикам, как будущим кормильцам. Девочки должны были покинуть семью, выйдя замуж. Учитывая это, старшее поколение иммигрантов стреми­лось сохранить традиционность семейной жизни корейцев посредством воспи­тания будущих жен и матерей в традиционном духе.

У корейцев существовали малые и большие неразделенные семьи. Послед­ние состояли из взрослых родителей, их детей и родственников (племянницы, дяди и т. д.). Были семьи, состоявшие из родителей и нескольких женатых сы­новей. Корейские семьи не знали ограничений в деторождении. В среднем жен­щина рожала 6—7 детей. Детская смертность была высокой из-за инфекцион­ных заболеваний, антисанитарных условий проживания и отсутствия квалифи­цированной медицинской помощи.

Соседствуя с восточнославянским населением, корейские иммигранты поч­ти не заключали смешанные браки. Так, А.В.Кириллов, исследовавший быт ко­рейцев, отметил, что «метисации, которая могла бы привести к видоизменению характерных признаков, корейцы боятся как огня и избегают» [6, с. 4]. В селе Благословенное, располагавшемся в окружении русских деревень, за 23 года его существования не было зафиксировано ни одного брака корейцев с предста­вителями восточнославянского населения. В случае нехватки невест жители этого села выписывали корейских женщин из Южно-Уссурийского края или из Кореи.

Причина малочисленности смешанных браков — сохранившиеся глубокие различия в жизненном укладе, быте и религии этих народов, а также относи­тельная непродолжительность совместного существования. Таким образом, пе­реместившись в новую социальную и этническую среду, корейская семья сбе­регла свою патриархальность, особенно в первые годы жизни на новой родине. Однако единое хозяйственное пространство и совместное проживание с други­ми народами создавали условия для постепенного разрушения этнической за­мкнутости корейской иммигрантской семьи. В духовной сфере сближению вос­точнославянской и корейской культур способствовали принятие корейскими иммигрантами православия и развитие образования. Интересен такой факт: при наделении земельными участками корейских семей российские органы власти отводили в их селениях по 100 десятин для школ и по 300 десятин для православных церквей.

Происходило крещение корейцев (в 1900 г. крестились 850 чел., в 1910 г. — 317) [2, с. 90]. По мере укрепления христианства корейцы строили на свои сред­ства храмы и церкви. Примером может служить постройка церкви во имя свято­го князя Александра Невского в 1872 г. в с. Благословенное, часовни в с. Тизин- хэ в 1900 г. и храмов в селениях Янчихэ, Адими (РГИА ДВ. Ф. 702, оп. 3, д. 579, л. 5). Крестившись, корейцы брали русские имена. Например, староста села Ти- зинхэ Петр Семенов до крещения звался Цуи Ун Кыги [9, с. 121].

При проведении политики в области образования власти стремились к со­хранению славянского приоритета в культурном развитии края. Для этого они ввели в корейских школах унифицированные образовательные программы на основе русского языка, который был основным средством общения. Первая го­сударственная школа для детей русскоподданных корейцев была открыта в 1868 г. на территории Посьетского участка. К 1894 г. в Приамурском крае такие школы существовали в селах Заречье, Чурихэ, Янчихэ, Тизинхэ, Адими, Кро- уновка, Корсаковка, Синельниково, Пуциловка и Красное село. В 1917 г. в ре­гионе действовали 43 государственные школы для детей корейцев, где обуча­лось 2 539 учеников. Преподавание велось на русском языке.

Одним из действенных способов просвещения корейцев было издание газет русофильской направленности на корейском языке. Например, в 1907 г. во Вла­дивостоке издавалась газета «Хэ-Че-син-мун» (Владивостокско-корейские из­вестия), а в 1911 в с. Сидими — газета «Тай-Янг-бо» (Великоокеанский вест­ник) (РГИА ДВ. Ф. 1, оп. 2, д. 2143, л. 1, 2). В них пропагандировались идеи сближения корейского и русского народов.

Революционные события, гражданская война и интервенция нанесли значи­тельный урон экономическому положению корейских семей. После революции, как и во времена Российской империи, основным видом их деятельности оста­вался сельскохозяйственный труд. Сдерживающим фактором в развитии сель­скохозяйственного производства являлось малоземелье. Например, в 1923 г. в Приморской губернии на одну семью русскоподданного корейского населения в среднем приходилось 3,6 десятины земли. Значительная часть корейцев не имела российского подданства и арендовала землю у казаков, крестьян-стоде- сятинников, а также у государства. Средняя величина арендуемого земельного надела составляла 1,2 десятины на семью. Величина арендной платы за ис­пользование земельных угодий колебалась в зависимости от районов Дальнего Востока. Например, в 1925 г. корейские семьи Владимиро-Александровской волости Владивостокского уезда платили за аренду одной десятины земли бо­лее 47 руб., а в с. Киевичи хозяин установил арендную плату в размере 70 руб. за десятину (ГАХК. Ф. П-2, оп. 1, д. 189, л. 21). Размеры земельных угодий не обеспечивали прожиточного минимума корейским семьям. Случавшиеся не­урожаи обрекали их на голод. Безземелье подталкивало корейцев к активным действиям, чтобы получить дополнительные земельные наделы и снизить арендную плату, а это противоречило интересам местных хозяев, опасавшимся лишиться земельных излишков.

Это противоречие породило антагонизм между зажиточными русскими се­мьями и корейским населением, который усилился в связи с введением в дей­ствие 23 января 1923 г. Земельного кодекса РСФСР [12, с. 193]. В 1924 г. полу­чили земельные участки почти 3 тыс. корейских семей. К концу 1928 г. их чис­ло достигло 10 659. При этом среди корейского населения еще насчитывалось около 12 тыс. безземельных семей. Наделение корейского населения земельны­ми участками происходило путем перераспределения земельных угодий зажи­точных крестьян и переселения части корейских семей на целинные земли в другие районы Дальнего Востока: «Считать своевременным и вполне целесо­образным начать расселение крестьян-корейцев … из Посьетского района и южной части Никольск-Уссурийского уезда вглубь Приморской губернии, а главным образом в Амурскую губернию» (РЦХИДНИ. Ф. Р-17, оп. 68, д. 191, л. 171. Материалы пленума Дальбюро ВКП(б), 1925 г.).

Переселения корейских семей в глубь дальневосточного региона преследо­вали еще одну цель: рассредоточить многочисленное корейское население, ско­пившееся в приграничных районах. Например, в 1928 г. в Посьетском районе корейцы составляли 89,2 % числа всех жителей.

Как и прежде, в хозяйственной деятельности корейских семей значитель­ную роль играло культивирование риса. Например, в 1928 г. 41,4 % корейских семей (10 182 хозяйства) занимались его производством. Кроме того, органы советской власти активно поддерживали развитие шелководства (см., напри­мер, Постановление ЦИК РСФСР «О беспошлинном ввозе из-за границы в Дальневосточную область тутовых саженцев от 24 ноября 1925 г.») [11, сбор­ник 81, статья 616], предоставив таможенные льготы для импорта тутовых са­женцев. А в 1931 г. по инициативе органов власти был осуществлен ввоз туто­вых семян из Японии.

В корейских хозяйствах преобладал ручной труд. Основными орудиями ос­тавались серпы, мотыги, кирки и т.д. Почти не использовались механические двигатели, не хватало плугов и молотилок. Из 15 259 корейских семей, зани­мавшихся сельским хозяйством, пахотных орудий не имели 11 280 хозяйств (73,9 %) [9, с. 171]. Органы власти стремились преодолеть техническую отста­лость, предоставив кредиты для закупки сельскохозяйственного инвентаря и механизмов. Например, в 1925 г. Дальревком принял решение, согласно кото­рому финансовые органы открыли кредит для этих целей корейцам Примор­ской губернии.

По мнению властей, действенным способом подъема хозяйственной дея­тельности корейских семей могло стать их объединение в сельскохозяйствен­ные артели и кооперативы. В 1923 г. насчитывалось 9 кооперативных объеди­нений, а через год только в Приморской губернии их было 23. Для роста при­влекательности кооперативов местные органы власти оказывали им материаль­ную и финансовую поддержку. Например, в первую очередь снабжали инвента­рем и сельскохозяйственными машинами. Так, в Суйфунском и Посьетском районах в 1925 г. на коллективные хозяйства корейского населения приходи­лось 70 % реализуемой сельскохозяйственной техники. Документы позволяют проследить динамику роста кооперирования в хозяйственной деятельности ко­рейцев. В 1931 г. 149 корейских колхозов объединяли хозяйства 7 442 семей. В 1934 г. в крае уже насчитывалось около 200 корейских колхозов. В 1935 г. бы­ли коллективизированы более 80 % корейских единоличных хозяйств.

Наряду с сельскохозяйственными, получили развитие коллективные хозяй­ства корейских рыбаков. Например, в начале 30-х годов 2 тыс. корейских семей (5 тыс. чел.) были объединены в рыболовецкие колхозы, среди которых наибо­лее результативно трудились «Аскольд», «Новая искра», «Сучанский парти­зан», «Ленинский маяк» (ГАХК. Ф. Р-1228, оп. 1, д. 159, л. 65).

Таким образом, характеризуя экономическую политику советских органов власти в отношении корейских семей, следует выделить ее основную направ­ленность — привлечение корейской бедноты на сторону Советов путем наделе­ния землей безземельных и малоземельных крестьянских семей, организации среди них колхозов, преодоления технической отсталости корейских хозяйств.

Советские органы власти придавали большое значение делу постановки школьного образования среди корейского населения, поскольку школы должны были стать проводниками государственной политики. В 1923 г. на Дальнем Востоке работали 224 корейские школы, где обучалось более 11 тыс. детей. В их числе были бывшие миссионерские, а также школы различных религиоз­ных и политических организаций. Создание школьного дела тесно увязывалось с задачами советского строительства среди корейского населения. Предполага­лось произвести реорганизацию корейских школ I-ой ступени в трудовые шко­лы с учетом национально-бытовых особенностей корейского населения. В Ни- кольск-Уссурийском педагогическом техникуме планировалось создать корей­ские классы с преподаванием предметов на родном языке, а также ввести до­полнительную корейскую программу.

И в это же время в 1923/24 г. были закрыты религиозные школы. Все учите­ля корейских школ подверглись проверке на политическую лояльность и про­фессиональную пригодность. Часть учителей были уволены.

В 1924 г. число корейских школ сократилось до 168, из них 87 были госу­дарственными, остальные частными (ГАХК. Ф. Р-58, оп. 1, д. 51, л. 93). Под­готовку национальных педагогических кадров осуществляли Никольск-Уссу- рийский корейский педагогический техникум, отделение рабфака Дальневос­точного государственного университета, Хабаровский интернациональный пе­дагогический институт.

После закрытия религиозных школ и «чистки» преподавательского состава, органы власти занялись созданием новых учебных программ. Эти программы ориентировались на сближение культур корейского населения и народов совет­ского Дальнего Востока, на преодоление этнической замкнутости корейцев и воспитание молодого поколения в духе интернационализма. Унификация про­должилась за счет введения русского языка в образовательный процесс. В ко­рейских школах повышенного типа произошел постепенный перевод препода­вания на русский язык. В школах I-й ступени русский язык преподавался как отдельный предмет.

Послевоенная разруха осложнила развитие образования на Дальнем Восто­ке. Многие корейские сельские школы бедствовали, так как не хватало теплых и приспособленных помещений, парт, учебников и школьных пособий. Значи­тельная часть национальных школ содержалась за счет населения. Корейцы оп­лачивали работу части учителей, трудившихся в государственных школах. На­пример, в 1924 г. из 119 учителей 52 содержались за счет родителей корейских детей.

4 апреля 1925 г. на заседании Корейской комиссии при Дальневосточном Ре­волюционном комитете были выработаны меры по улучшению образования ко­рейского населения. Они предусматривали выделение в 1925/26 г. 25 тыс. руб. на издание учебников и педагогической литературы. Для снабжения корейских школ учебниками и литературой за первые 6 лет существования советской вла­сти на Дальнем Востоке было издано около 180 тыс. экземпляров книг и бро­шюр на корейском языке.

Предполагалось вовлечь корейскую молодежь в вузы, профтехнические школы и другие учебные заведения. И к 1927 г. число корейских школ вырос­ло, их число достигло 172, здесь обучались 18 510 детей. В 1932/33 г. в крае уже насчитывалось 283 корейские школы, в которых 966 учителей обучали 25 843 ребенка (ГАПК. Ф. 25, оп. 5, д. 10, л. 13).

Государственная политика, ориентированная на раскрепощение корейских женщин (см., например циркуляр ВЦИК СССР от 5 сентября 1925 г. «О раскрепо­щении женщин Востока»), в конечном итоге должна была нанести удар по тради­ционным основам корейской семьи, разрушив ее замкнутость (РГИА ДВ. Ф. Р-2413, оп. 4, д. 5, л. 11, 11об). Среди первых учебников для корейцев были та­кие издания, как букварь «Красное дитя», букварь для взрослых «Долой неграмот­ность», «Азбука матери» и др. (ГАХК. Ф. Р-58, оп. 1, д. 85, л. 64).

Чтобы освободить женщин от загруженности бытом, предполагалось увели­чить количество яслей, детских площадок, планировалось расширить сеть жен­ских консультаций, родильных домов и др. В результате в 1926 г. в советских органах власти уже работали 320 кореянок. Специально для корейских женщин проводились мероприятия санитарно-просветительского характера. Например, в 1926 г. особой популярностью пользовалась выставка для матерей, которую посетило около 600 кореянок. В Дальневосточном крае открывались корейские детские сады и так называемые очаги, в которых в 1928 г. насчитывалось 1 568 детей [5, с. 339]. Число корейских детей в детских учреждениях края рос­ло. Это говорит о том, что политика органов власти пошатнула традиции корей­цев, их представления о методах воспитания и ухода за детьми.

Государственные учреждения осуществляли мероприятия по защите корей­ских женщин от насилия в семейной жизни. Например, в судебном порядке преследовалась продажа женщин и девочек. Так, в 1925 г. в с. Покровка был осужден на 2 года лишения свободы кореец Егай, продавший за 200 руб. свою несовершеннолетнюю дочь (ГАХК. Ф. П-2, оп. 11, д. 326, л. 97).

Особое внимание властные структуры уделяли национальным отношени­ям в регионе, проблемам ущемления прав корейского населения (ГАХК. Ф. Р-1228, оп. 1, д. 162, л. 69—72. Постановление ЦИК и СНК РСФСР «О практическом проведении национальной политики в Дальневосточном крае в отношении корейцев и китайцев от 21 июля 1930 г.»). Корейцы были представлены в местных органах власти, что свидетельствовало о положи­тельных результатах национальной политики в регионе. Например, в 1929 г. корейцы состояли членами сельсоветов (2 936 чел.), райисполкомов (71), ок­ружных исполкомов (5) и крайисполкомов (2) (ГАХК. Ф. П-2, оп. 1, д. 189, л. 356). Однако политическая обстановка, сложившаяся на Дальнем Востоке к концу 30-х годов, изменила положение корейских семей. В артийных и со­ветских органах власти существовало сомнение в надежности корейского на­селения в случае возникновения военного конфликта. В начале 1923 г. секре­тарь Дальбюро ЦК РКП(б) Н.А.Кубяк в своем выступлении на 1-й Примор­ской губернской партийной конференции обвинил всех корейцев в сотрудни­честве с японскими интервентами и предложил выселить их с территории со­ветского Дальнего Востока. В этом же году власти Камчатки выселили в Япо­нию около 800 корейцев. 30 мая 1925 г. по этой же причине корейцам было отказано в создании автономной корейской области на территории дальнево­сточного региона.

Решающим документом, поставившим точку в отношении местных властей к этой проблеме, стало постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 21 августа 1937 г. «О выселении корейского населения из пограничных районов ДВК» [1, с. 80], в соответствии с которым 25 октября 1937 г. 36 442 корейские семьи (171 781 чел.) были выдворены с Дальнего Востока и направлены в Узбекистан и Казахстан [14, с. 134]. Выселение корейских семей за пределы края лишило регион значительной части сельскохозяйственного населения. Был прерван на­чавшийся процесс их вовлечения в социалистическое строительство. Таким об­разом, в очередной раз, теперь уже советские, органы власти подтвердили пре­обладания в политических интересов над экономическими в развитии Дальне­го Востока. Именно это обстоятельство делало социально-экономическую по­литику государства в отношении корейских семей непоследовательной и про­тиворечивой.

Государство потратило значительные средства на оказание помощи корей­ским семьям, на укрепление их социально-экономического положения в реги­оне, повышение культурного уровня. Оно же свело к нулю все свои усилия, приняв решение о выселении корейских семей за пределы дальневосточного региона. Нам представляется, что в современных условиях, когда малозаселен- ность региона вновь превращается в проблему, стоит учесть опыт азиатской иммиграции на Дальний Восток в обозначенный период.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Бок Зи Коу. Корейцы на Сахалине. Южно-Сахалинск: Сахалин. обл. типография, 1993. 219 с.
  2. Религия и власть на Дальнем Востоке России. Сборник документов Государственного архива Ха­баровского края. Хабаровск: Изд. дом «Частная коллекция», 2001. 400 с.
  3. Всеподданнейший отчет Приамурского генерал-губернатора, сенатора, инженер-генерала Ун- тербергера за 1906—1907 гг. Хабаровск, 1908. 42 с.
  4. Граве В.В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье // Труды командированной по высочайше­му повелению Амурской экспедиции. СПб., 1912. Вып. 11. 784 с.
  5. Два года работы Дальне-Восточного краевого исполнительного комитета Советов РКК и КД за 1926/27—1927/28 гг. Материалы к отчету 3-му краевому Съезду Советов. Хабаровск, 1929. 384 с.
  6. Кириллов А. В. Корейцы села Благословенного // Тр. Приамурского отдела ИРГО. Хабаровск,
  7. Вып. I. С. 1—13.
  8. Насекин А. И. Корейцы Приамурского края // Труды Приамурского отдела ИРГО. Хабаровск, 1895. Вып. 1. С. 1—36.
  9. Пак Б.Д. Корейцы в Советской России (1917—конец 30-х годов). Москва; Иркутск: Иркутский гос. пед. ин-т, 1995. 260 с.
  10. Пржевальский Н.М. Путешествие в Уссурийском крае 1867—1869 гг. Владивосток; Примиздат, 1949. 331 с.
  11. Сборник узаконений и распоряжений Правительства, издаваемых при правительствующем Се­нате. СПб.: Канцелярия Комитета министров, 1910.
  12. Собрание законов СССР. М., 1925.
  13. Собрание кодексов и уставов РСФСР с дополнениями и постановлениями Дальревкома. Чита: Издание Дальне-Восточного Революционного Комитета, 1923. Ч. I. 312 с.
  14. Унтербергер П.Ф. Приамурский край в 1906—1910 гг. СПб.: Типография В.О.Киршбаума, 1912. 428 с.
  15. Кузин А.Т. Дальневосточные корейцы: жизнь и трагедия судьбы (документально-исторический очерк). Южно-Сахалинск: Дальневост. кн. изд-во, Сахалин. отд-ние, 1993. 367 с.

ВАСИЛЬЧЕНКО Олег Алексеевич — кандидат исторических наук (Комсомольский-на-Амуре государ­ственный технический университет).

Статья подготовлена при поддержке РГНФ (проект № 02-01-00475 а/Т).

Источник: https://eps.dvo.ru/vdv/2004/2/pdf/vdv-060-069.pdf

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • ЛЮДМИЛА:

    Очень хорошая интересная статья.Хоть я и кореянка,но многого не знала о жизни корейцев в Приморье и местах их расселения.Спасибо автору за просвещение.

Translate »