Виктор Антонов. Еврейские корни “Корейской новеллы” Эммануила Казакевича

На пост “Корейская новелла” откликнулся Бер Котлерман, дал ссылку на истинный источник, с которым делюсь.

Эммануил Казакевич

Эммануил Казакевич

История эта уже подробно описывалась в № 2 альманаха «Биробиджан» за 2005 год, но для тех, кто с ней не знаком, вкратце повторим.

Летом 1933 года в Биробиджан приехал в командировку корреспондент приморской газеты «Тихоокеанский комсомолец» Семён Бытовой. В городе он познакомился с Эммануилом Казакевичем, в ту пору уже сложившимся поэтом, писавшим на идише замечательные, как утверждали собратья по перу, стихи. Бытовой посоветовал Казакевичу публиковаться на литературной странице «Тихоокеанского комсомольца», а перевод стихов с идиша предложил сделать сам.

Казакевич долго отказывался, так как считал себя поэтом труднопереводимым. (Отметим про себя это качество. К трудностям перевода поэтического языка Эм. Казакевича мы ещё вернёмся). Бытовой на это возразил, что имеет опыт перевода с корейского, который труднее идиша, и убедил-таки еврейского поэта дать ему свои стихи. И тогда Казакевич (известный мастер розыгрыша) предложил. «Корейскую новеллу» на идише, которую Бытовому предстояло перевести на русский. Внешним поводом для этого послужил отказ приморского гостя от предложения Казакевича «пройтись по сопкам и комарам» до корейского села Благословенного, находящегося на территории будущей еврейской автономии. Стихотворение было принято переводчиком и редакцией, но, разумеется, назвать это знакомством русского читателя с еврейской поэзией было затруднительно. Однако произошло то, что произошло.

Как бы в продолжение шутки Казакевича «Корейская новелла» вышла 27 августа 1933 года в «Тихоокеанском комсомольце» рядом с новыми переводами Бытового из корейского поэта Цой Хо Рима (тогда писали «Цои Хорим») и информацией о создании секции советских корейских писателей, которую Цой Хо Рим должен был возглавить. Что и говорить, шутка удалась в полной мере. Сложнее обстояло дело с переводом стихотворения Казакевича на русский язык. Работа Бытового Эммануилу Казакевичу, тоже не чуждому переводческой деятельности (он переводил на идиш классических немецких авторов и стихи Маяковского), категорически не понравилась — он резко отозвался о ней. Гостя уже в начале 1970-х в Биробиджане у краеведа Ефима Кудиша, Семён Бытовой, как вспоминал Ефим Иосифович, говорил: «Какой же я был самонадеянный, взявшись наскоком переводить Казакевича».

Даже при беглом знакомстве с текстом бросаются в глаза небрежность и несоответствия в переводе Бытового: «Волос твой — вороньи перья.», «.А глаза — рубинов пара» и др. А такой сложный образ, как «Наши губы — лебединые сердца» (подстрочник Елены Сарашевской. — В. А.), вовсе оказался за гранью внимания переводчика, упростившего строку до «Губы. (не скажу теперь я).» Наконец, Бытовой сломал чёткое построение стихотворения: в строфах Казакевич рифмовал вторую и четвёртую строки, «связывая» таким образом, четверостишие, а пятая и шестая строки представляли собой двустишие со смежной рифмой. У Бытового в четверостишиях — перекрестная рифма, а вторая половина произведения превратились в череду двустиший, данных с разбивкой. Наконец, переводчик полностью проигнорировал корейскую фразу в стихотворении, хотя её перевод даётся в книге «Биребиджанбой».

Жаль, конечно, что мы не имеем возможности сверить известные ныне варианты переводов с подстрочником самого Эм. Казакевича.

Описывая любовь еврейского юноши к корейской девушке, Казакевич использует в «Корейской новелле» мотивы и образы древнееврейской поэзии, а именно Песни песней царя Соломона, прибавляя к ним романтику труда первых советских пятилеток. Причём создаёт довольно смелое, эротичное произведение, совсем не соответствующее, на первый взгляд, названию его первого поэтического сборника «Биребиджанбой» («Биробиджанстрой», 1932), в который «Новелла» была включена.

Твои волосы — корона из перьев,

Твоя гитара — тысяча голосов,

Твои губы — лебединые сердца,

Твои глаза — кусочки алмазов…

(Подстрочный перевод Елены Сарашевской) Разве не чувствуется тут прямого родства с Песней песен царя Соломона? Сравните:

Нимб над его головой, словно венец из червонного золота, Локоны его волнистые черны, как вороново крыло. Глаза его блестят, как у голубей, когда он гуляет у реки, они будто молоком промыты; Глаза его — словно два бриллианта в подобранной точно оправе(«Песня песней», комментированное издание, перевод р. Нохума-Зеэва Рапопорта и Бориса Камянова, Иерусалим — Москва: Институт изучения иудаизма в СНГ, 2000).

Влияние бессмертного библейского текста возможно и в такой интимной детали, как поцелуи влюблённых в «Корейской новелле». В Песне песней так описывается внешне простое соприкосновенье губ: «Пусть сольются в поцелуе наши уста…» (перевод Рапопорта и Камянова)[1].

В использовании мотивов и образов Священного Писания в современных стихах Казакевич был не одинок. К Песне песней — великому лирико-эротическому произведению древней литературы — не раз обращались советские еврейские поэты Биро-Биджана[2], порой придавая аллюзии совершенно иной смысл.

Мне так легко с тобой, привольно и светло,

Дыхание твоё — сочнее винограда,

Твой взгляд — как песня для меня, твоё тепло Во мне — как вешний сок, животворящ и сладок!..

(«Сыну» Л. Вассерман, перевод А. Гай) Это поэтесса Люба Вассерман, также писавшая на идише и неоднократно использовавшая в своих стихотворениях образы песен царя Соломона почти цитатно. Сравните: «недоступна ты, как райский сад, недоступна, как текущий под землёю источник, как влага в запертом колодце»(Песнь песней, перевод Рапопорта и Камянова)[3]. Но ведь у Любы Вассерман это автобиографическое стихотворение, описывающее чувства юной матери при кормлении грудью своего первенца! Она поступает смело, как настоящий советский поэт: меняя адресата, не обращая внимания на сакральность текста-предшественника. Но при этом она знает, что обращение к ребёнку-первенцу — это обращение, по еврейской традиции, к «начатку силы», напоминание о том, что Бог благословил израильских первенцев во время исхода из Египта. Люба Вассерман допускает прямое и аллегорическое толкование своих стихов, какое существует и в отношении «Песни Песней», и в этом она, несомненно, еврейский поэт!

Когда только родилась идея нового перевода «Корейской новеллы» Эм. Казакевича, автор этих строк проконсуль­тировался об особенностях оригинального текста с наиболее авторитетным в начале 2000-х годов в Еврейской автономной области знатоком идиша и иврита, преподавателем отделения англо-идиш Биробиджанского государственного педагогического института (ныне Приамурский государственный университет им. Шолом-Алейхема) Еленой Беляевой.

Е. Беляева сразу посоветовала будущим поэтам- переводчикам обратить внимание на творчество Любы Вассерман 1920—30-х годов. «Вы удивитесь, как она и другие биробиджанские еврейские поэты того же времени использовали образы древней еврейской поэзии для описания дальне – восточной природы!».

Подтверждение этому можно найти и в других стихотворениях Вассерман. Например, «Моя река» — стихотворение о Бире:

Она звенит, бурлит она Напротив моего окна.

Загадочная, как века,

Струится горная река.

И дни, и ночи напролёт Песнь песней мне она поёт.

(Перевод Роальда Добровенского)

Вассерман передаёт свои ощущения от реки, на берегах которой искала счастья, однако всячески уходит от непосредственного описания природы, обычно свойственного пейзажной лирике русских авторов. Дальневосточную реку еврейская поэтесса воспринимает более на слух, а мысленно возвращается в Палестину, к Священному Писанию, к Песне песней!

Бира — новый Иордан? Но ведь в Биро-Биджан (тогда ещё не ЕАО) еврейская поэтесса Люба Вассерман прибыла как раз из Палестины! В Палестине ей не довелось тогда увидеть рождения еврейской государственности, но пришлось испытать на себе, что такое британская колониальная тюрьма. Так что на берегах Биры у неё были все поводы благодарить судьбу за то, что первенец её родился на земле, где еврейский народ, как ей тогда могло показаться, вновь обрёл свою государственность, и библейский мотив стихотворения «Сыну» вовсе не был случайным.

А в небольшом стихотворении «Ландыш» автор просто игнорирует заявленную в названии тему, зато Песня песней здесь звучит в полный голос от первой до последней строки:

…Ну, подойди ко мне, приласкай.

Нет, не за песни мои — Бог с ними!

Только за верность — в аду и в раю…

Эта ладонь твои страхи снимет.

Эта — прогонит печаль твою.

Ласкай, целуй меня. И ничьи нас Усмешки не смогут оскорбить.

Кто нам суд! Когда лоб в морщинах,

Разве грех друг друга любить ?

(Перевод Роальда Добровенского)

Все процитированные выше стихи Л. Вассерман были включены в её небольшую книжку, изданную в 1970 году. Это к вопросу, насколько биробиджанские советские поэты ощущали себя поэтами еврейскими.

«Корейская новелла» Эм. Казакевича — возможно, одно из наиболее еврейских произведений этого советского поэта, несмотря на ключевой для сборника «Биробиджанстрой» мотив «планов, пил и лопат».

А теперь, чтобы соотнести тему двух текстов, вспомним, что такое Песня песней. Это произведение рисует в восьми главах яркими картинами отношения между двумя любящими существами, из которых оналишь в нескольких стихах называется по имени — Суламитой (т.е. мирной[4]), а он совсем не называется. Еврейские толкователи, выделив в нём самого Соломона — предполагаемого автора Песни песней, аллегорически истолковали отношения между мужчиной и женщиной в произведении как любовь между Господом и народом Израиля.

Иное толкование видит в Песни песней гимн подлинной любви и опять-таки вере, обязывающей к моногамному браку, — вере, которая в противоположность язычеству (допускающему многожёнство) чиста, самоотверженна и вмещает только одного или одну, и поэтому символизирует отношения между Богом и душою человека.

В этом смысле строка из Песни песней от имени Суламиты «Я одна — твоя столица!»[5] как бы обещает иудеям, что не будет больше для них многих земель рассеяния — вот ваша земля, мирная, единственная на все времена, она породит ваших детей, продолжит род Израиля. В тоже время внимательный читатель, несомненно, помнит, что в первой песне не названная по имени возлюбленная еврейского царя — смугла и даже черна. Возможно, она — иноземка, иноплеменница. И она — любовь царя Израиля, обещающая ему свою верность!

«Корейская новелла» развивает, скорее всего, это — последнее — истолкование на фоне дальневосточного пейзажа. Смуглая кореянка (в Песне песней возлюбленная царя «черна»)

—              символ Дальнего Востока, представительница новой земли, где евреям обещаны мир и покой. Любовь к ней — любовь к новой земле. Казакевич предрекает (пусть только намёком) рождение нового колена Израиля на новой земле![6]

Ещё более прямо идею обретения на земле Биро-Биджана нового Израиля Казакевич выражает в единственной своей законченной оригинальной пьесе «Молоко и мёд» (1938).

«Автор совершенно откровенно вынес в название библейский образ: “И сошёл Я спасти его из под власти Египта и привести его из той страны в страну прекрасную и огромную — страну, текущую молоком и мёдом”(Исход, 3:8)»

—              пишет в книге «В поисках молока и мёда», посвящённой Биробиджанскому ГОСЕТу, израильский литературовед Борис Котлерман.

Пьеса завершается свадьбой дочери доярки и пчеловода (!), которую зовут Люба — Любовь! А союз она заключает с юным агрономом, владеющим силой плодородия земли, Яшей, Яковом, Иаковом-Израилем!

Эм. Казакевич был отлично услышан современниками и товарищами по творческому цеху. Тот же Борис Котлерман приводит свидетельство Моше (Моисея) Гольдбата, художественного руководителя БирГОСЕТа в 1937—1938 гг., говорившего об особом значении подтекста и второго плана в пьесе. А критик Наум Фридман писал в «Биробиджанер штерн»: «О ней, о юной еврейской автономной области. и рассказывает спектакль “Милх ун хоник”. Так его и воспринимает зритель» (из книги Б. Котлермана).

Итак, связь «Корейской новеллы» и пьесы «Молоко и мёд» с идеей обретения на земле Биро-Биджана нового Израиля трудно поставить под сомнение!

•к -к -к

Для обсуждаемого произведения Казакевич заимствовал и корейские символы, хотя и не так ярко выраженные, как мотив Песни песней. Например, строки «За окном твоим печальным / Умирает солнце, такое красное!»недостаточно толковать только как банальную картинку заката.

Лирический герой стихотворения находится в доме девушки, песню которой он не понимает, с которой не может говорить о своих чувствах. Оттого на его сердце «светлая тяжесть». Но красный цвет в Китае, Индии и Корее это ещё и цвет свадебного наряда невесты. А в 4-й и 5-й главах Песни песней, на ассоциациях с которой построена «Корейская новелла», возлюбленная лирического героя многократно называется «сестричкой» (по духу) и «невестой», встречи с которой совершаются тайно.

Поцелуй же (акт вполне невинный в европейской традиции) в традиции дальневосточных народов является актом на грани дозволенного, любовной тайной. Описывая, как «спокойно, без претензий/ Ты льёшь свои губы»(подстрочный перевод Елены Сарашевской), Казакевич целомудренно, но очень точно описал ласку кореянки, идущей наперекор традиции. Наперекор запретам шла и героиня Песни песней, встречаясь со своим возлюбленным. Наперекор традициям шли Казакевич и подобные ему, приехав на Дальний Восток создавать «социалистическую по содержанию, национальную по форме» советскую еврейскую культуру. В этом небольшом стихотворении он попытался связать воедино — на уровне самых естественных и светлых человеческих чувств — Ближний и Дальний Восток, традицию и новую действительность.

Казакевич увлекался корейцами и дальневосточной экзотикой вообще, как вспоминали его друзья. Возможно, как

человек, любящий поэзию, Казакевич читал в переводах древних поэтов Дальнего Востока. Среди                                         японских

стихотворений-танка XII века, автором которых является Сайгё, мастер написания стихотворений с «двойным дном», находим такие строки:

Лучи сочатся сквозь кровлю.

О, этот лунный свет!

Словно сердце моё он неволит: останься!

…Лишь буря шумела в окне,

Но умолк её голос.

О том, что сгущается ночь,

Поведал ропот воды.

Остаётся открытым вопрос, кому конкретно посвятил «Корейскую новеллу» Эммануил Казакевич, которого любили многие женщины, который и сам был галантным кавалером?[7] Загадочные буквы посвящения некой А. М. Г. (еврейские буквы алеф, мэм, гимл) в малотиражном биробиджанском издании 1932 года «Биребиджанбой» делают загадку ещё более романтичной.

[1] В Синодальном переводе: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! <…> Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим». — Ред.

[2] Автор статьи намеренно использует здесь и в нескольких случаях далее устаревшее историческое написание 1920—30-х годов: Биро-Биджан. Это написание тогда означало в первую очередь территорию автономии. — Ред.

[3] В отличите от автора статьи мы не видим прямой переклички между процитированным фрагментом из «Песни песней» и стихотворением Л. Ш. Вассерман, что, разумеется не исключает возможности влияния библейского текста в этом случае. Например, «виноград» и дыхание, пахнущее плодами, входят в образность «Песни песней» и могли бы стать поводом для сравнения. — Ред.

[4] Гипотетическая этимология. Происхождение этого имени (Суламифь, Суламита, Шуламит) доподлинно не известно. Существует предположение о родстве «Суламифи» с «Соломоном» и ближневосточным топонимом «Сулем» (Сонам, Сунем, Солам), поддерживающее «мирное» значение имени. И. М. Дьяконов предлагает следующее чтение:                                                         девушка из селения Шулем/Сулем, чьи женщины славились своей красотой, из-за чего слово «суламитка» стало нарицательным и означало «красавица» («Поэзия и проза Древнего Востока», М., 1973) — Ред.

[5] В. И. Антонов, скорее всего, имеет в виду следующие стихи из «Песни песней»: «Прекрасна ты, милая, как столица, хороша, как Иерусалим» (перевод И. М. Дьяконова). Известный востоковед И. М. Дьяконов (1915—1999), переводчик и комментатор «Песни песней», так объясняет предложенную им «столицу»: «Дословно: “Как Тирца”. Как мы полагаем, имеется в виду древняя столица северного Израильского царства» («Поэзия и проза Древнего Востока»). В Синодальном переводе: «Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим». В переводе Н-З. Рапопорта и Б. И. Камянова: «Красива ты, подруга моя, как Тирца, прекрасна, как Иерусалим!» (эти переводчики связывают «Тирцу» с Шомроном — Самарией, тогда как распространённый исторический сюжет, восходящий к 3 книге Царств, говорит о переносе столицы из Тирцы в Самарию). — Ред.

[6] Ср. тот же мотив в поэме Казакевича «Шолом и Хава» (см. об этом в интервью с Б. Котлерманом в настоящем сборнике). — Ред.

[7] Действительно, в мемуарной литературе, посвящённой Казакевичу, встречается этот штрих. Иногда штрих приобретает по-приятельски грубоватые очертания. См.: «Перехватив его взгляд, брошенный на консьержку, я заподозрил: бабник. И не ошибся» (В. Кардин, «Весна на Одере и осень на Москве-реке»). — Ред.

Ссылка по теме:

Эммануил Казакевич. Корейская новелла

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »