Владимир Ли. Моя судьба

Владимир Ли 001

                                МОСКВА–2016

«У  ТОГО,  КТО  ПОЧТИТЕЛЕН  И  УВАЖАЕТ СТАРШИХ,
ВОЗВРАЩАЕТСЯ ЧЕТЫРЕ ДХАММЫ (НРАВСТВЕННЫЙ ЗАКОН):
ЖИЗНЬ,  КРАСОТА,  СЧАСТЬЕ  И  СИЛА»

                                                                =БУДДА=

                                       Об  авторе

Владимир Ли 002Владимир Владимирович Ли, советский кореец, родился 13 января 1946 года в селе Бука Ташкентской области Узбекской ССР в большой простой крестьянской семье. Глава семьи Владимир Менсебиеевич Ли был, можно сказать «разночинцем»: выпускник Кзылординского пединститута в разное время был рабочим, колхозником, работал учителем, переводчиком, юристом, хозяйственником, в юности служил в ОГПУ в Хабаровской тюрьме. Мама работала портнихой, колхозницей и  домохозяйкой. Она родила и вырастила семерых детей, имела звание «Мать-героиня». Володя учился в семи разных сельских школах Пскентского и Букинского районов Ташкентской области, аттестат зрелости получил в вечерней школе рабочей молодёжи № 2 имени Ф. Ахундова в 1964 году, в городе Бука. Работал колхозником в колхозе «Ильич» Букинского района, рабочим в изыскательской партии «Узгипроавтодор». В 1965 году поступил на филологический факультет Самаркандского университета. В ноябре 1966 года, будучи студентом 2 курса женился на однокурснице Фриде Югай, она родила двух дочек: Наташу (1970) и Катю (1972)  В период учёбы в университете В. Ли подрабатывал в детском доме в качестве ст. пионервожатого, экскурсовода в бюро по туризму и экскурсиям. По окончании университета в 1970 г. он с женой направляется на работу в школу- интернат № 18 в город Акташ Нарпайского района. Осенью того же года был призван на срочную службу в армию. Один год прослужил рядовым в мотострелковом полку Таманской гвардейской дивизии Московского военного округа в Подмосковье. После службы возвращается в родную школу, однако вскоре интернат ликвидируется, а В.В. Ли по направлению райкома комсомола в 1973 г. идёт на службу в МВД, в систему исправительно-трудовых учреждений. Служит на разных должностях, с должности замполита и в звании майора в 1988 г. переходит на службу в Учебный Центр по подготовке рядового и начсостава УВД Ташкентской области. Работал вначале преподавателем, а затем зам. начальника по учебной части и с этой должности выходит в отставку в апреле 1993 г. В 1976 г. вступает в ряды КПСС, избирался секретарём партийной организаций. Неоднократно награждался ведомственными и юбилейными медалями, знаками отличия, грамотами, автомобилем «Москвич-412» и др. ценными подарками. Имеет медаль «За безупречную службу в МВД» всех трёх степеней и Знак за «Отличую службу в МВД». Уже будучи на пенсии работал в средней школе учителем, в Алмалыкском городском корейском культурном центре и три сезона на полях Питерского района Саратовской области по выращиванию овощей. В 1997 г. принял гражданство РФ, а в 2007 г. с женой переезжает в Москву на ПМЖ. В Москве занимается внуком Максимом, водит его в течение 4-х лет на занятия в Большой детский хор ВГТРК. Принимает участие в работе общественной организации ООК и редакции газеты «Российские корейцы». Распространяет и организовывает подписку на эту газету, а в качестве внештатного корреспондента пишет заметки и статьи. Будучи активистом Общероссийского объединения корейцев в Москве В.В. Ли принимал активное участие во многих проводимых мероприятиях, имеющих большое общественное значение. Он оказывал юридическую помощь российским корейцам в Москве и области в оформлении реабилитации от репрессий. В.В. Ли является членом Ассоциаций жертв политических репрессий Москвы и Московской области. Последние годы много писал заметок, статей для сайта Коре сарам. С января 2014 г. В.В. Ли является членом Союза журналистов России. В год 150-летия проживания корейцев в конце 2014 года вместе с М. И. Кимом издал сборник сочинений русскоязычных школьников и студентов «Россия – Родина моя». Его статьи, очерки, рассказы, заметки, эссе и зарисовки публикуются в различных газетах, журналах и на сайтах интернета. Некоторые из них включены в сборник данной книги. В.В. Ли, будучи на пенсии много путешествует по России от Калининграда до Владивостока. Неоднократно посещал Казахстан, Среднюю Азию, Кавказ и Прибалтику. В 2014 г. побывал на исторической родине в Корее. Как реабилитированный ежегодно отдыхает в санаториях России. Часто посещает свою родину Узбекистан, где родился, вырос, учился и работал. Шесть десятилетий он прожил там, и только десятый год живёт в России. Жена, Фрида Васильевна скончалась 26 сентября 2013 года. Старшая дочь с семьёй живёт в Москве. У них двое детей. Дочь Мария в этом году окончила университет Туризма и Гостеприимства. Сын Максим окончил среднюю русско-корейскую школу № 1086, будет поступать в институт. Семья младшей дочери Кати тоже проживала в Москве, а в 2014 г. они переехали жить в  Корею, чтобы обеспечить учёбу детей. Местом жительства избрали г. Кванджу (Кенгидо). Сын Владимир Дон учится на последнем курсе университета Сон Гюн Гван. Дочь Ди-Ён обучается на корйском языке в 11 классе старшей школы «Кончжиам Коддын Хакке».

У Владимира Владимировича очень много близких родственников и проживают они в разных городах России. Есть родственники в Узбекистане, Казахстане, Киргизии, Корее, США, Новой Зеландии. Со многими из них поддерживает связь.

В год семидесятилетия Владимир Владимирович женился на Светлане Владимировне Ли и в апреле 2016 года переехал жить в город Партизанск (Сучан) Приморского края.

Книга «МОЯ СУДЬБА», представляет себя в электронной версии, это первая попытка В.В. Ли выйти к широкому кругу читателя. Пожелаем ему успеха! Книга иллюстрирована фотографиями из семейного архива.

Цой Виктор Дмитриевич,
активист ООК г. Москвы.
июнь 2016 года.

             ГЛАВА 1.              ШТРИХИ  К АВТОПОРТРЕТУ.

                                                                                                            «Жизнь прожить– не поле перейти».

                                                                                                                           (русская пословица)

                                                    ПРЕДИСЛОВИЕ.

                                                                                                                                                                                                                      В самый разгар стихийного бедствия летом 2010 года, когда в Подмосковье горели леса и поля, даже целые деревни, а от жары, дыма и гари в Москве нечем было дышать, мне почему-то вздумалось писать автобиографию. Потребность рассказать своим близким, прежде всего детям и внукам о своей жизни, а также судьбе родных и друзьях присутствовала давно. В дни, когда мы всей семьёй собираемся дома по какому-либо поводу, случается, что рассказываешь интересные истории из детства или просто любопытные эпизоды из прошлой жизни, то дочь Наташа говорит мне, что было бы неплохо записать такие воспоминания, а затем издать книгу о семье, охватив жизнь нескольких поколений. Так наши дети, внуки знали бы лучше историю семьи и рода, о том, как жили наши предки. Да, она права, думаю, что стоит написать подобную книгу. Наверняка, книга была бы хорошим подарком на память детям, внукам и правнукам, которым в наследство невозможно оставить дворцов, самолётов, пароходов, бриллиантов, золота, или другого богатства. Служба Родине и народу, которым я посвятил лучшие годы своей жизни, предполагает богатства иного свойства, как-то: Честь и Слава, Гордость и Достоинство, Ордена и Медали, Дом и Отчизна. Смею надеяться, что из этого богатства, что-то имею и я. Долг перед Родиной исполнил сполна в соответствии с Присягой, которую принял при вступлении на службу. В автобиографическом очерке, безусловно, эта часть жизни будет отражена, более или менее подробно.

После долгих раздумий, наконец, нынче взялся за ручку и начал описывать то, что вспоминалось в первую очередь, при этом старался выдержать хронологию событий. Правда, иногда приходится перескакивать через годы и расстояния. Тут очевидно, что явно сказывается отсутствие писательского опыта. Но, тем не менее, я старался писать искренне, без прикрас. Так сказать, ближе к жизни, не уходя далеко от исторической правды. Старался писать на простом русском языке, чтобы легко было читать детям и пожилым людям. Не увлекался сложными фигурами слов, модными фразами и не злоупотреблял новомодными словечками иностранного происхождения. Я не хочу, чтобы мой читатель бесконечно обращался к словарю иностранных слов, отвлекая своё внимание и, тратя драгоценное время. Великий русский язык достаточно богат, чтобы передать любой смысл, значение и понятие на родном языке, не прибегая к чрезмерному использованию заимствованных слов. Простота и доступность, язык без всяких выкрутасов – вот правило моего скромного творчества! Безусловно, невозможно описать все подробно, поскольку данный формат не предполагает делать этого. Однако хочется, чтобы через биографию, описываемую мною, прошла череда жизненных событий и семейных историй, аргументов и фактов из жизни моих близких друзей и родных, пусть хоть строчкой, абзацем или страницей.

Если когда-нибудь получится дополнить те или иные моменты из этого жизнеописания какими-то подробными деталями, диалогами, событиями, мечтаниями, воспоминаниями, мыслями и т.д., тогда, наверное, получится нечто другое, типа биографической повести. А пока просто штрихи к автопортрету и зарисовки с кое-какими воспоминаниями из прошлой и нынешней жизни самого обыкновенного, советского корейца, ныне называемого «российским корейцем» по месту проживания страны под названием Россия. Как мне представляется, точным определением советских корейцев служит слово «корё сарам» (в переводе дословно «корейский человек»),  вот под этим названием мы проживаем в странах СНГ. Здесь, хочу дать краткое разъяснение этому словосочетанию. «Корё сарам»–это человек с корейскими корнями, проживающий вне исторической родины, (раньше жили на территории СССР, а теперь на просторах СНГ), родным языком, которого является русский. Известный историк и кореевед, профессор Герман Ким пишет: «Часто говорят, что мы «корё сарам» практически утеряли свой язык. Мы прекрасно обходимся без морепродуктов, мы не носим ханбок, не верим в Будду или Конфуция, мы не знаем элементов корейской народной культуры и сведений по истории Кореи. Мы с раннего детства знаем русские народные сказки, учим в школе европейские языки, любим русскую и западную литературу, музыку, живопись. Имена у нас тоже не корейские, остались лишь только корейские фамилии. Мы другие корейцы, нас называют «корё сарам», в Южной Корее–«хангук сарам», а в КНДР–«чосон сарам».  У нас другой менталитет, иные привычки, обычаи, образ жизни». Можно привести и другие мнения, интерпретации названия «корё сарам», но думаю, что вполне достаточно мнения одного авторитетного ученого.

Здесь хочется дать маленькую историческую справку о тех, кто носит фамилию «Ли» (англ. Lee). Фамилия Ли является второй по численности после Кимов в Корее. Единого основателя рода Ли нет. Основная масса корейцев свои фамилии на корейском языке пишет как «И». В КНДР фамилию Ли предпочитают писать как «Ри», поэтому, по-английски эту фамилию, пишут как «Lee» или как «Ree». Иероглиф фамилии, т.е. написанная по-китайски фамилия, означает «сливовое дерево». Фамилия Ли имеет, как корейские корни, так и китайские. Понов среди Ли меньше, чем среди Кимов, но всё же достаточно много-120. Среди них есть насчитывающие свыше 4 млн. человек «Чжончжу». А есть такие поны, которые насчитывают всего 19 человек, это – «Гари». Местами происхождения фамилии Ли считаются уезды «Чжончжу», «Кенъчжу», «Енан», «Кванъчжу», «Хансан», «Ансонъ» и др. Наш пон «Конъчжу Ли-га», т.е. из уезда «Конъчжу», провинции «Менчёнъ». Большинство людей, имеющих фамилию Ли, имеют корейские корни, однако, есть Ли, перешедшие в своё время из Китая и натурализовавшиеся в Корее. Это, такие поны, как «Гапхенъ», «Косонъ», «Конъчжу», т.е. наш пон тоже, «Санъчжу». Корейцы СНГ, когда спрашивают у них «пон», то добавляют окончание «фамилия-га». Окончание «га» скорее всего, означает род, семью или клан. Наиболее крупными понами среди Ли являются уже упоминавшиеся «Чжончжу», а также «Кенъчжу», «Сонъчжу», «Кванъчжу», «Еан», «Хансан» и т.д.

Р.S. Эта вторая часть предисловия является, как бы дополнением первой и написана почти пять лет спустя. Итак, 13 января 2015 года. Москва. Станция метро «Калужская», улица Профсоюзная, дом 65, корпус 1. Офис Общероссийского объединения корейцев. Здесь со своими коллегами я сегодня отметил свой 69-й день рождения. Славно посидели и хорошо пообщались между собой. В конце беседы, когда круг друзей сократился до минимума, мой новый московский друг, Моисей  Ирбемович Ким – советник председателя ООК, поделился планом издания  книги в честь своего 70-летнего юбилея. Рассказал, как всё это будет выглядеть на практике. Его юбилейная дата наступит в декабре, т.е. впереди целый год. Он сказал, что времени достаточно, чтобы успешно поработать. Он призвал меня к тому, чтобы и я тоже приступил, как он сказал, к важной творческой и  интеллектуальной работе по изданию собственной книги к предстоящему юбилейному году. Его предложение я принял безоговорочно, ибо такая идея витала над моей головой уже давно, а летом 2010 года даже начал писать свою автобиографию. Просто долго боялся взяться за дело, поскольку не имел никакого писательского и издательского опыта. Правда, небольшой практикум получил в прошлом году, когда мы с М.И. Кимом издавали Сборник сочинений русскоязычных корейских школьников и студентов под названием: «Россия – Родина моя». В оставшееся время надо хорошо потрудиться, чтобы претворить идею в жизнь. Сейчас вспомнил слова из песни Аллы Пугачёвой: «Если долго мучиться, что-нибудь получится». А получится, как я думаю, книга,  состоящая из нескольких частей, в основе, которой будет автобиографический очерк. По моей просьбе он может быть дополнен воспоминаниями друзей и родных о нашей совместной учёбе, работе, службе, дружбе, отдыхе и т.д. Это, как бы взгляд на автора со стороны. В книге должна занять место и дневниковая запись, которая периодически ведётся автором. Если формат книги позволит, то можно будет включить авторские эссе, очерки, статьи, рассказы. В конце книги могут быть размещены интересные фотографий разных лет из семейного альбома. Вот такой хочется видеть свою книгу под названием «Моя судьба».

Итак, про жизнь самого обыкновенного корё сарам с корейской фамилией, но с русским именем и отчеством: Владимира Владимировича Ли.

Здесь сразу хочется сделать маленькую оговорку, что текст, написанный в 2010 году, будет несколько изменён и дополнен новыми деталями и фактами.

                            КРАТКАЯ  ИСТОРИЯ  СЕМЬИ.  МОЁ ДЕТСТВО.

Я, Ли Владимир Владимирович, советский кореец, (корё сарам), бывший гражданин СССР, а теперь РФ, родился фактически 13, а по документам 19 января 1946 года в семье сельского учителя. Мои родители в то время жили в селе Бука Ташкентской области Узбекской ССР. Туда они переехали из Бектемира, что под Ташкентом, а до этого проживали в Джамбуле, ныне Тараз (Казахстан). Эти края были местом высылки советских корейцев из Приморского края. По счёту я был четвёртым ребёнком из семерых, выживших детей в нашей семье, а всего было девять. Перечислю по старшинству: Леонтий-1933 г.,  Роза-1939 г., Чун-зан-1942 г., Владимир-1946 г., Чун-Сик-1952 г., Алла-1954 г., Рита-1956 г. Братья Чун-зан и Чун-сик в совершеннолетнем возрасте поменяли свои корейские имена на русские. Причин на то было несколько, но главной, как я думаю сейчас, было неправильное произношение имени, и порой переходившее в кличку. Так, Чун-зан взял имя-Георгий, а Чун-сик стал Алексеем. Отчасти, это может быть и ответом на вопрос людей другой национальности, почему у корейцев русские имена? До революции, некоторые корейцы в  поисках лучшей жизни переселялись из Кореи на русский Дальний Восток, а чтобы плавно внедриться в новую национальную среду они брали русские имена, более того, иные принимали православную веру и при крещении им давали в большинстве своём имена таких святых, как например: Анна, Александр, Моисей, Гавриил, Мария, Пётр, Николай, Владимир и другие. Местные власти и духовенство, как бы поощряя это благое дело, предоставляли им определённые льготы. Православным корейцам выделяли хорошие участки земли, давали семена, инструменты. Помогали, обездоленным людям, лучше обустраиваться на новом месте. Вот таким образом происходила трансформация образа жизни, в том числе и имён в иной языковой и ментальной среде в истории российских корейцев.

Отец–Ли Владимир Менсебиевич (пон «Конъчжу») родился в 1908 году в Суйфунском районе Приморского края. Со слов моего дяди Шуры младшего брата папы мне известно, что наши предки были зажиточными людьми из дворянского сословия. Корнем генеалогического древа служат: братья Ли Ги-Зу и Ли Пу-Зу, которые отличились в одном из бою с японскими завоевателями в XVIII в. Став героями, они получили от императора почётный титул и поместье в несколько гектаров земли. После аннексии Кореи со стороны Японии, наши предки лишились богатства, но часть земли, принадлежавшей нашему роду, пон «Конъчжу» была сохранена. В малолетнем возрасте отца свозили на родину, показали родовое поместье с его личным участком в десять гектаров земли в горной лесистой местности в провинции Менчёнъ, что на севере Кореи. Сейчас эта земля национализирована и принадлежит народной власти КНДР. У корейцев старший сын всегда считался и считается продолжателем рода, поэтому ему принадлежала большая часть имения по строгим семейным канонам. В наше время продолжателем рода по прямой линии является представитель 14-го поколения в лице Ли Владимира Афанасьевича 2000 года рождения, ныне проживающего в селе Николаевка Варненского района Челябинской области со своим отцом Афанасием Леонтьевичем. Афанасий – старший сын моего  брата Леонтия Владимировича, который является ст. сыном нашего отца Владимира Менсебиевича, а отец, соответственно ст. сын нашего деда Менсеби и т.д. Мать Вовы, Татьяна скончалась 21 мая 2009 года, оставив троих маленьких деток. Вечером она жаловалась на головную боль, утром смогла ещё проводить детей в школу и детский сад. Попросила мужа купить в аптеке лекарство от головной боли. Когда Афанасий вернулся домой с лекарствами, ей стало хуже, тогда он вызвал скорую помощь, а тем временем Таня потеряла сознание. Её увезли в больницу, где вскоре умерла, не приходя в сознание. Было ей всего 38 лет. Жалко. Жалко и деток: младшему Лёньке тогда едва исполнилось два годика. Так и растут дети без материнской ласки, но все они хорошие и умненькие. Помогают папе вести домашнее хозяйство и не желают, чтобы он привел домой новую маму. Так и живут вчетвером в деревне, вдали от цивилизации. Я был у них дважды и видел, что благодаря папе семья материально обеспечена, но явно не хватает рядом бабушки и близких родственников. Их редкие приезды в Ташкент не восполняют тех необходимых потребностей в контактах и общений с роднёй.

 Потомков из нашего рода теперь насчитывается около двухсот человек, и проживают они в разных городах и странах, а со многими, к большому сожалению, давно нет связи.

…Еще задолго до революции семья моего деда эмигрировала в царскую Россию, не выдержав двойного угнетения: со стороны местных богачей и японских поработителей. В России, очень скоро, мои предки приняли российское подданство. После Великой Октябрьской социалистической революции большинство этнических корейцев, в том числе и мои родственники, перешли на сторону Советской власти и с оружием в руках защищали её, поскольку она обещала народу: Землю, Свободу, Равенство, Братство и Счастье, что было вековой мечтой простых людей. На первых порах всё это получили, и жизнь закипела, а народ смог воспрянуть духом, почувствовал себя хозяином, поскольку тысячи и тысячи семей, прозябавших в нищете, теперь вправду оказались на волне экономического развития. Происходило вовсе невиданное активное движение в общественной, политической и экономической жизни страны. Корейцы реально ощутили изменение в лучшую сторону, они наравне со всеми жителями края стали строить новую жизнь. Труженики сельского хозяйства добивались невиданных результатов. В Дальневосточном крае были открыты школы, техникумы, педагогический институт с обучением на корейском языке. Издавался ряд журналов, газет, кроме того, велось радиовещание на корейском языке, действовал также корейский драматический театр. Накануне двадцатилетия Великого Октября, счастливая жизнь корейцев, завоёванная с таким трудом, закончилась. Год 1937 стал трагическим, корейцы первыми в стране испытали ужасы репрессии по национальному признаку. Корейское население Дальневосточного края, а это более 170 тыс. человек, включая детей и стариков, подверглось чудовищному насилию в виде переселения в Среднюю Азию и Казахстан, согласно, омерзительного по сути, Постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 21 августа 1937 года.

Владимир Ли 003Отец тогда учился в Корейском педагогическом институте во Владивостоке, на историческом факультете, но закончить там не удалось, ввиду указанных выше событий. Весь институт целиком вместе с преподавателями, рабочими, студентами, библиотекой и документацией в одном эшелоне перевезли в маленький степной городок Кзыл-Орда, Казахской ССР. В 1938 году после окончания Кызылординского педагогического института, отец был направлен на работу в город Джамбул (Казахстан), ныне Тараз, где работал вначале учителем, а затем директором школы. Там, 9 апреля 1939 года родилась моя старшая сестра Роза, ныне она здравствует и проживает в г. Калининграде в семье своего старшего сына Александра Пягая.

В Казахстане в то время началась вторая волна репрессий против этнических корейцев. В частности, на станции «Луговая», где жили переселённые корейцы, в том числе и мои близкие родственники, представители власти за несколько месяцев, трусливо по ночам, арестовали 28 корейцев. В ночь на 26 мая 1938 г. был арестован младший брат моего отца – Иван  Ли, 1914 г. р.,  которого Тройка НКВД без вызова на судебное заседание осудила к 10 годам лишения свободы по статье 58 п. 6 (за шпионаж) УК РСФСР на основании ложного доноса. Дядя Иван  письменное признательное показание дал под физическим и моральным давлением сотрудников НКВД. Преступным деянием посчитали то, что он, будучи на учебе в рабфаке в городе Орехово-Зуево Московской области, якобы передал какому-то японцу секретные данные о количестве: учащихся, учителей и учебных классов в школе, где он жил. Вот такое абсурдное уголовное дело сфабриковали по доносу вымышленного Ким Хен Суна и осудили молодого человека, сломав его судьбу. Иван был комсомольским вожаком, работал, учился, активно участвовал в общественной жизни и был только, что женат на красавице Нине. Она дождалась его освобождения, но от пережитого  горя и стресса заболела и вскоре умерла в возрасте 23 лет.

Благодаря тому, что мой отец, тётя Нина и бабушка многократно обращались к руководству Партии и Правительства, в Генеральную прокуратуру и Верховный суд с жалобами о необоснованности осуждения, через два года дядю освободили из мест лишения свободы. Остальные корейцы со станции «Луговая» так и не вернулись домой. Дальнейшая их судьба была неизвестна. Скорее всего, они превратились в лагерную пыль, как и многие другие арестанты того страшного времени, когда беспредел творился по всей стране, а жертвой стали миллионы безвинных людей.

Жестокое колесо истории грубо проехало по жизни молодого Ивана и оставило глубокий рубец в его душе и сердце, отразившейся на его дальнейшей судьбе. Он вторично женился на женщине с ребёнком (Виля, 1932 г.р.), а в совместном браке родились ещё двое детей: сын Николай (1942 г.) и дочь Галина (1948 г.). Мужчина физически сильный, мастер на все руки, старался создать крепкую семью и жить счастливо. Обучил жену портняжному делу, своими руками построил в селе Бука Ташкентской области Уз ССР огромный дом и создал прекрасные условия для учёбы своим детям. Работал финансистом, как высококлассный специалист дядя Иван пользовался большим авторитетом не только в районе, но и в области. Однако большой его слабостью был алкоголь, к чему пристрастился в трудное для него время (репрессия, лагерь, смерть жены и т.д.). В дальнейшем, это пагубное пристрастие отразилось на его личной семейной жизни. Дети во главе с мамой не захотели дальше терпеть пьянство главы семьи, уже в преклонном возрасте, когда он стал пенсионером, создали ему невыносимые условия жизни. Трудно поверить, но они якобы, втроём даже избили его, и он был вынужден уйти из семьи. Кошмар. Позор! Пожив несколько дней в доме наших родителей дядя Иван уехал в город Уштобе (Казахстан). Помыкавшись, какое-то время по чужим углам, он сам себя устроил в Дом для инвалидов и престарелых в Казахстане, в небольшом приграничном городке под названием – Панфилов.

Для корейцев того времени, это было немыслимое позорное явление, чтобы на старостях лет оказаться в доме престарелых, когда у человека есть свои дети, жена и родня. Лично я не знал и не знаю такого факта из жизни моих соотечественников на просторах бывшего Союза. Наш отец был сильно расстроен и обижен, по этой причине категорически отказался от проведения даже своего юбилея. А 60-летний юбилей (хвангаб) у корейцев является одним из трёх самых важных семейных торжеств после годика (а сянди) и свадьбы. Этот праздник, по традиции  устраивают взрослые дети. Однако отец считал постыдным, принародно принимать юбилейный стол от своих детей. Маме сказал, что его в тот день дома не будет, если, наперекор его воли, мы накроем праздничный стол. Он полагал, что для него не существует праздника, когда младший брат находится в таком положении и, как старший брат не смог разрешить проблему иным путём. Отец замкнулся и не разговаривал с нами, будто мы были виноваты в случившемся с его родным братом. Так и скончался наш отец, прожив ещё несколько лет в надежде на то, что его племянники образумятся и привезут домой родного отца. А они не только не привезли, но даже не проведали своего отца. В августе 1986 года я навестил его в Доме инвалидов и престарелых в Панфилове на самой границе с Китаем. В Алма-Ату из Ташкента приехал на поезде, а оттуда добирался очень долго на автобусе по пустынной дороге и на месте оказался только после полудня. Мне показали мастерскую, где он работал. Через широко раскрытые ворота большой столярной мастерской, я издали увидел, как дядя за верстаком строгал доску, а у стены лежали десятки готовых гробов, сложенных друг на друга от пола до потолка. Я долго стоял и смотрел, как работает за верстаком сгорбленный старик, в котором  признал своего дядю Ивана. Он так усердно работал, что не обращал внимания на то, как я стою и наблюдаю за ним. А слёзы текли по моим щекам, даже сейчас капают, когда пишу эти строки, спустя много лет, после той печальной встречи в казённом доме.

… Оказывается, мой дядя работал гробовщиком в Доме инвалидов, хотя он был пенсионером,  на тот момент ему исполнилось уже семьдесят три года. За то, что он столярничал, администрация интерната в виде поощрения выделила ему небольшую, но отдельную комнату в общежитие. В этой комнате мы безвылазно находились более двух суток и вели беседу на разные темы. Дядя сказал, что здесь он не пьёт, да и не разрешают. К тому же, далеко идти в магазин. Я привёз ему две  бутылки хорошей водки, которую практически выпил он один за эти дни. Рассказывая о своей жизни,  дядя не сдерживал слёз. Он расспрашивал о своих детях, с которыми у него не было связи. На второй день пребывания, я предложил ему поехать жить ко мне в Алмалык, где в огромном коттедже  нашлось бы ему место. Предлагал ему жить отдельно во времянке, если не хочет стеснять нас. Однако дядя категорически отмёл моё предложение, говоря, что ему будет стыдно жить у племянника, когда в 40 км от Алмалыка, в городе Буке живут его собственные дети. Искренне поблагодарил меня за доброе предложение, но принять его не мог. Мой эмоциональный порыв и реальность его жизни, а точнее существования, иначе и не скажешь, были неадекватны, поэтому я не стал более возвращаться к этой теме. Покидая интернат, только в последний день, я обратил внимание на обшарпанные стены, рваный линолеум в коридоре, старые двери и окна, всю полноту убожества вокруг и застоявшийся тяжёлый спёртый воздух во всех помещениях. Во дворе увидел много инвалидов, катающихся на колясках и ещё, почему-то, ползающих по земле калек. Было жутко смотреть такую картину реальной жизни инвалидов и немощных стариков. Вся эта обстановка и беспомощные люди привели моё настроение в удручающее состояние. Скверно было на душе. Мне на минуту показалось, что я попал в город неприкаянных людей.

Провожая меня, дядя Ваня показал свой маленький участок земли, где росли зелень, огурцы и несколько кустов помидор. Он провожал меня до ворот, а по пути всем встречным знакомым гордо заявлял, что племянник приехал проведать его, при этом не забывал подчеркнуть: «А он, майор…!» На прощание крепко обнял меня, грустно посмотрел мне в глаза и сумел только сказать: «Спасибо тебе, Володя! Счастливого пути и будь осторожен!»  На тот момент мне очень не хотелось, чтобы он заплакал. Правда, дядя Иван был невероятно спокоен, а может просто мне показалось? Но внешне было именно так. Через заднее стекло отъезжающего автобуса я видел, как долго ещё стоял дядя и пристально смотрел мне вслед. Его сгорбленная, от хронического радикулита, фигура очень скоро превратилась в маленькую чёрную точку, а затем и вовсе пропала из поля зрения.  Я уезжал от него на третьи сутки с очень тяжёлым внутренним чувством человека, без вины виноватого. Потом долго приходил в себя от всего увиденного, услышанного и пережитого в том огромном казённом доме для несчастных людей. Через несколько лет дядя Ваня умер в сиротском доме, вдали от своих уже совсем неродных детей. Тёте Оле, его младшей сестре, администрация учреждения прислала телеграмму, что он умер. Она срочно выехала в Панфилов из Бишкека, где она жила, но всё равно на похороны не успела. Оказалось, что в доме инвалидов покойников хоронят сразу и дядю тоже похоронили на следующий день в гробу, который некогда сам изготовил для себя из самых хороших досок и сделал на нём какую-то пометку. Тётя Оля сходила на кладбище к могиле брата, провела там церемонию поминовения согласно нашим обычаям, а в обед для сотрудников администрации интерната в столовой накрыла стол и устроила поминки по брату. Живёт печаль на душе, хотя прошло уже много лет. С теми родственниками, если их можно так назвать, которые предали и отвергли самого родного человека, по крови и плоти, уже давно  связь не поддерживаю. Совсем не хочется их видеть! А на ум приходит только два слова в их сторону: тошнотворная мерзость.

 Несколько отвлёкся от изложения предыдущей темы, вспомнив тяжёлую грустную печальную судьбу дяди Вани, младшего брата нашего отца.

…Итак, идём дальше. Мой отец, во избежание новых репрессивных мер, из Казахстана переехал в Узбекистан, который на тот момент в составе Средней Азии тоже был частью территорий возможного  передвижения для корейцев-переселенцев. Там он прожил 40 лет, вплоть до окончания своей жизни. Завершил свой земной путь на семьдесят третьем году жизни первого августа 1980 года в селе Бука, Ташкентской области и похоронен на Карабахском кладбище рядом со своей  матерью, Цой Сунхи, которая скончалась 18 января 1971 года, в возрасте 83 лет.

Здесь хочется остановиться, чтобы рассказать о последних месяцах жизни отца. Красивая круглая дата(1980) с тремя овальными цифрами, ещё с самого начала года стала забирать мало-помалу, крепкое для его возраста, здоровье. Накануне, он совершил поездку к своему младшему брату Александру в Казахстан и младшей сестре Ольге в Нукус. В начале 1980 года почувствовал лёгкое недомогание и потерю аппетита. По этой причине приостановил план поездки в Киргизию, к своей младшей сестре Зине. На наш вопрос, что болит или беспокоит, отец конкретно ответить не мог. Сам не ведал о своей болезни. К врачам в поликлинику или в больницу идти он отказывался в категорической форме. Отец за всю свою жизнь к ним ни разу не обращался. Медицину изучал самостоятельно через всякие статьи в газетах и журналах медицинской направленности. Всё время занимался самолечением, из лекарств, признавал только опиум, который извлекал сам из опийного мака. Много лет он выращивал мак по несколько кустов  у себя на огороде. В те годы власти на это особого внимания не обращали, ведь только потом, намного позже, объявили усиление борьбы с наркоманией. Это лекарство он употреблял при всех болезнях и утверждал, что помогает очень хорошо. Тем временем, отец заметно терял собственный вес, но при этом боли нигде не чувствовал. Соседка, врач Нина Александровна Пак, делала общеукрепляющие уколы, но толку никакого не было. В очередной приезд к нам в гости нашего семейного друга Хашима Сабурова, профессора, врача акушера-гинеколога мы попросили, чтобы он убедил отца в необходимости обследовании и консультации у квалифицированного врача. Хашим-ака обещал поговорить со своим другом профессором, чтобы тот внимательно обследовал отца. После беседы наш отец согласился ехать в Республиканский диагностический центр в Ташкенте на приём к известному профессору К.М. Абдуллаеву. При этом отец чисто философски изрёк, что просто ему хотелось бы знать, чем  всё-таки он болен.  Его больше интересовал сам диагноз болезни, а не лечение.

В назначенный день мы повезли отца в Ташкент на новом автомобиле «Москвич-412», замечу, что эта поездка на моей машине была первая и последняя для нашего отца. Хотя, пусть и морально, но именно он способствовал приобретению этой машины за год до этого. Тогда я приезжал к нему в Буку советоваться по поводу того, что меня на службе премировали автомашиной «Жигули», но выкупать её надо самому,  по государственной цене, а денег нет. Отец сказал, что надо брать, а то плохо, что в такой большой семье нет машины. Необходимо одолжить деньги, такие крупные покупки без этого не делают. Только после разговора с отцом, я принял решение купить машину, тем более машина стала бы хорошей памятью о награде, за службу в исправительно-трудовой колонии МВД Узбекской ССР. Правда, вместо объявленного принародно руководством района на собрание коллектива автомобиля «Жигули» я получил «Москвич-412». Но это уже другая история.

…Сабуров Х. приехал в больницу в назначенное время, завёл нас к своему другу профессору, а сам поспешил к себе на работу. Доктор Сабуров Х. профессор, доктор медицинских наук,  много лет работал зав. отделения гинекологии в научно-исследовательском институте (НИИ) акушерства и гинекологии в Ташкенте. Его жена, Рано Ходжаевна, была директором этого института. Хашим-ака в своё время лечил мою сестру Розу, а спустя несколько лет сделал ей операцию по удалению кисты. Прекрасной души человек, никогда не отказывал нам в помощи. До конца своей жизни он был нашим хорошим семейным другом. Часто бывал в гостях у сестры в Буке и у меня в Алмалыке. Дружбой мы дорожили и всегда старались встречаться, где это было возможно. Несмотря на серьёзную профессию и должность, он был человек-праздник. Очень общительный человек с юмором, любил компании и крепкие напитки, а больше всего горький перец. В бардачке его машины всегда лежал стручок или пакетик с горьким перцем. В возрасте 60 лет он заболел циррозом печени и умер 8 августа 1997 г. Печально. Очень жаль терять таких замечательных друзей.

…Профессор К. М. Абдуллаев, внимательно осмотрев папу, вывел его в коридор, а нас пригласил к себе в кабинет. Как приговор прозвучал из уст врача страшный диагноз: «Цирроз печени на последней стадии». И добавил: «Жить осталось всего пару месяцев». Отца, мы всячески подбадривали, говоря, что у него с печенью не всё в порядке и надо лечиться дома. За больным отцом ухаживала Роза, очень хорошо помогал её младший сын Миша-школьник. Он был, как экспедитор, на своем велосипеде делал круги по аптекам, магазинам и рынку, выполняя поручения старших.  Находясь на службе, я не мог часто приезжать с Таваксая в Буку из-за отсутствия времени и большого расстояния в 110 км.  Когда летом отцу стало хуже, я стал приезжать через день, а потом был вынужден взять отпуск и находиться рядом с отцом. Мы с Розой хотели вызвать всех наших братьев: Лёню, Георгия, Алёшу, сноху Лиду, а также маму, они тогда работали на полях за пределами Узбекистана. Из дому туда они уехали ранней весной.

Желание вызвать братьев объяснялось лишь тем, чтобы они застали отца ещё живым. Однако папа не торопил нас, говоря, что сейчас самый разгар полевых работ, всем некогда. Лишь в середине июля, когда ему стало совсем плохо, позволил мне отбить им телеграмму. За неделю до своей смерти, папа дал нам разные поручения по организации и проведению своих будущих похорон и поминок. Всё переживал, что мы не сможем достойно проводить его в последний путь. Слава Богу, все разрешилось самым лучшим образом. Очень хорошо помог нам Базарбай Шомуратов, мой бывший подопечный по колонии, который в Буке на тот момент строил здание райкома партии. Возможности у него  были огромные. Он был благодарен мне за то, что поддержал его в период нахождения в колонии, когда я работал начальником отряда. Базарбай в колонии работал бригадиром, а позже мастером швейного цеха по пошиву рабочих рукавиц. По представлению администрации учреждения районным нарсудом он был переведён в колонию-поселение в Буку, на оставшийся срок наказания, как твёрдо вставший на путь исправления. А осуждён он был за изнасилование ученицы-старшеклассницы, будучи учителем школы. Вспоминается, как за год до этих событий, Базарбай по моей просьбе посодействовал в установке домашнего телефона в квартире сестры Розы. Тогда это была большой проблемой, люди годами стояли в очереди за установкой телефонной связи.

Собственно он добровольно взял на себя кое-какие хлопоты по организации похорон (гроб, рытьё могилы, машина, оградка). А ещё отец не хотел, чтобы была музыка, но тётя Аня, младшая сестра нашей мамы, настояла и сама оплатила расходы на музыкантов.

Папа накануне своей смерти разделил  между нами свое денежное накопление в сумме трёх тысяч советских рублей. Помню, как мне и Рите он дал чуть больше, чем остальным, говоря, что мне не смогли сделать свадьбу, а Рите на швейную машинку, которую он обещал ранее. Мама чуточку обиделась на него, что он забыл про неё и не дал ей нисколько, но более удивилась тому хладнокровию, которую проявил отец при покупке машины, когда не хватало денег.  Говорила, что мог бы дать  в долг. Ведь сколько искали недостающую сумму денег, брали в долг у чужих людей. Конечно, о наличие такой суммы денег у отца, никто из нас не знал. Откуда бы взяться такой большой сумме у человека, который давно не работал и никогда не получал пенсии? Наш отец принципиально не оформлял пенсию, считая, что не государство, а дети должны содержать своих родителей на старостях лет. Нашей маме, которая хотела, чтобы он оформил себе пенсию, говорил: «Неужели, родив и воспитав столько детей, мы не можем надеяться, что они нас прокормят?» Двенадцать лет  отец пережил начало своего пенсионного порога, да ещё накопил такую большую сумму, значит, дети смогли прокормить без помощи государства? А сколько новой одежды, сигарет и всякой всячины осталось после его смерти?!  Бережно всё хранил зачем-то у себя в комнате про запас. До самого переезда в Россию, ежегодно в родительский день, 5 апреля на корейский национальный праздник «хансик», мы посещали его могилу, а заодно и бабушки. Приводили их в порядок, красили оградку и поминали согласно нашим обычаям. Перед отъездом в Москву на ПМЖ, я посетил его могилу, чтобы попрощаться с ним и тогда попросил его, чтобы он помог нам хорошо устроиться на новом месте. Очень хотелось, чтобы отец с небес, куда вознёсся навечно, помог нам.

…Раньше, живя в Узбекистане, отец часто менял местожительство в поисках лучшей доли, а может быть, избегая репрессий, как мне сейчас думается, анализируя эпоху того мрачного периода (репрессия, голод, война и т.д.)  Очень богата была разными событиями и фактами его трагическая судьба. Если в художественной форме описать его биографию, получился бы  интереснейший роман в нескольких томах. За свою жизнь, где только не жил и кем только не приходилось ему работать?! По корейским обычаям старшему сыну, как продолжателю рода, позволялось учиться много,  поэтому отец был «вечным студентом». Поступал в юридический, медицинский институты, учился, но не заканчивал, каждый раз будущая профессия ему не нравилась, он бросал учёбу и устраивался на работу. Уже, будучи семейным, в возрасте тридцати лет, окончил педагогический институт. В разные годы был рабочим и колхозником, работал юристом, педагогом, переводчиком. В начале 30-х годов служил начальником отделения КВЧ (культурно-воспитательная часть) в Хабаровской тюрьме. В совершенстве владел корейским и русским языками, мог свободно писать и  читать на  китайском, японском. Образованнейший человек своего времени, он не был востребован, в этом и заключалась одна из личных трагедий, помимо пережитой репрессии, а затем и войны. Когда мы учились в русской школе, вплоть до 1958 года были уроки корейского языка в тех местах, где компактно проживали корейцы. Отец какое-то время преподавал в семилетней школе корейский язык, параллельно работал учителем начальных классов, кстати, он был моим первым учителем. Сам отец тогда говорил, что не надо изучать корейский язык, утверждая, что он не будет востребован при полнейшей русификации в стране. Настойчиво предлагал хорошо изучать русский язык, говоря, что знание русского языка даст нам  возможность поступить в высшее учебное заведение и получить хорошую специальность. Может поэтому я и Роза, а затем и мои дети выбрали профессию учителя русского языка и литературы?!

В последние годы отец уже не делал попытки работать на поле, как он это делал после ухода со школы, а причиной отказа работать учителем была частичная потеря слуха. Он считал, что у учителя не должно быть физического недостатка или дефекта, чтобы не быть посмешищем у детей. Находясь дома, он охранял его от воришек и выращивал овощи на огороде, которыми обеспечивал всю большую семью. Участок огорода у отца всегда находился в идеальном порядке, он нас тоже приучал всегда к порядку. Характер у отца был сильный, а воля железная. Мама, отмечая жёсткость характера отца, говорила, что никогда не видела проявление слабости с его стороны. В связи с этим вспоминается поучительная история, рассказанная нашей мамой после смерти отца. Небольшая семейная история опять из того же военного времени. Отец в один из будничных дней по делам пошёл в соседний район пешком, потому, что машин тогда не было, всё отправлялось на фронт. Прошагал более 20 км в одну сторону, а на обратном пути решил зайти в дом младшего брата, чтобы передохнуть, попить чайку. Калитку открыла сноха Вера, она сказала, что муж Иван ещё с работы не вернулся. Пригласила на топчан под навесом, а сама спешно подошла к тандыру (печка) и стала оттуда вынимать испечённые лепёшки, от которых исходил ароматный запах. Тем временем, отец примостился на край топчана для отдыха, предварительно освежившись холодной водой и помыв ноги. Увидев, как сноха заносит тазик с лепёшками, он подумал как хорошо, что зашёл вовремя, сейчас она подаст их ему вместе с чаем. Утомлённый солнцем и пешим ходом отец вздремнул, а проснулся от шума швейной машинки. Тётя работала портнихой на дому. Отец по движению солнца понял, что прошло много времени, а сноха и не подумала угостить голодного деверя. Он, молча, оделся и тихо вышел со двора, не попрощавшись со снохой. До дому идти было часа полтора, но это втрое меньше, чем прошагал за день. Уже в сумерках зашёл к себе домой, переодевшись, сел ужинать за стол, который мама быстро накрыла, зная, что папа целый день был голодный. Отсутствие настроения у отца мама заметила сразу, подумала, что это у него от усталости. Шутка ли дело, за день прошагать более 35 км. Позже, когда легли спать, папа стал рассказывать про то, как он заходил домой к брату, а что сноха плохо встретила. Отцу было трудно говорить, будто спазма давила его горло и тут мама в темноте поняла, что отец не выдержал обиды и прослезился. Мама говорила нам, что отец ни разу в жизни не плакал, она никогда не видела слёз на глазах у отца. Он не плакал даже тогда, когда хоронил своих родителей и двух своих сыновей и, даже маленьких внуков. Так сильно обидела без слов тётя Вера своего старшего деверя, т.е. нашего отца. Может, поэтому он часто всем говорил, что самый уважаемый человек для него тот, кто сразу заварит ему чай. В этой шутке, только потом я понял тайную подоплёку. Эту историю запомнил хорошо и при случае рассказываю женщинам и девушкам, в назидание того, как нельзя встречать у себя дома гостей и вообще людей.

Мать Ким Ен-Сук 1912 года рождения, родом из Посьетского, ныне Хасанского района Дальне-Восточного края. Её предки были выходцами из бедных крестьян, которые тоже перешли на территорию царской России в поисках лучшей доли. Она сумела получить образование всего 4 класса, поскольку родители бедствовали, она с раннего возраста трудилась дома. Начальное образование для девочки тогда считалось достаточным, главное, чтобы человек мог читать и писать. Родители своих дочек готовили к раннему замужеству, обучали домашнему хозяйству: варить, стирать, шить и убирать. Для большинства бедняков – это считалось своеобразным «высшим образованием». Жизнь доказала, что наша мама получила «высшее образование» с красным дипломом. Да, мама всему этому научилась прекрасно, а ещё до преклонного возраста читала и писала на корейском языке. Со своей младшей сестрой Аней всегда переписывалась на своём родном языке. Наша мама тоже рано вышла замуж, конечно, на это толкнула нищета. Семеро её детей выросли, обзавелись семьями, имеют детей. Из семерых взрослых в данное время остались в живых шестеро. Георгий умер в 1984 г. в возрасте 42 лет от цирроза печени. Двое (Леонтий и Алла) живут в Узбекистане, а четверо (Роза, я, Алексей и Рита) в России. Некогда очень большая семья распалась на множество семей и все живут далеко друг от друга. Вот так разбросала судьба нашу семью, а случилось это после распада СССР, чему сильно огорчены все без исключения мои родственники. Я считаю, что эта судьба людей, потерявших свои древние корни, а корни были на исторической родине, в Корее. Буря событий конца Х1Х в. и начала ХХ века вырвала с корнем наш род и раскидала по разным просторам земли: России, США, Узбекистана, Киргизии, Казахстана, Новой Зеландии и Кореи. Теперь вряд ли появится возможность собраться всем вместе. Это несбыточная мечта  и потому весьма грустно.

…Мать была хорошей портнихой. На Дальнем Востоке она работала на швейной фабрике, была передовицей и активной участницей стахановского движения. Имела много наград в виде грамот, благодарностей и ценных подарков. В Казахстане, а затем в Узбекистане работала портнихой, колхозницей, многие годы вела домашнее хозяйство. В хозяйстве у неё всегда было много разных птиц и животных. С военных времён, постоянно, в течение двадцати лет, мать держала в своём домашнем хозяйстве корову. Продала только тогда, когда переезжали в город, и на покупку дома не хватало денег. Что только она не умела делать?! На продажу по заказу готовила кадюри, тубу, чимпени (корейские деликатесы). Когда жили в селе Саид, мама часто выпекала прекрасные узбекские лепешки в тандыре. Это узбекская круговая печка, которая топилась дровами, сухими ветками разных кустарников. На сильно нагретые стенки внутри тандыра лепили круглое плоское тесто и через несколько минут выпекались вкуснейшие ароматные узбекские лепёшки. У нас дома на столе всегда были: молоко, сметана, сливочное масло собственного производства. Мама умела делать практически всё по домашнему хозяйству. Трудилась она без устали от зари до зари, вплоть до самой своей кончины. Даже в преклонном возрасте, живя у старшего сына Лёни в Пахтакоре, продолжала помогать своим детям, внукам, хотя они просили не делать этого. Все могли прекрасно обходиться без её помощи. Она всегда жила в семье своего старшего сына. С первых и до последних лет его семейной жизни мама не отпускала от себя. Берегла его с детских лет, когда он заболел язвой желудка, беря частицу вины на себя, что не смогла уберечь. Во взрослой его жизни продолжала опекать его, сопровождая везде и всюду в битве за урожай риса или лука. Она боялась, что он не справится с большой семьёй, которая быстро разрослась до семи человек. Детям, её любимым внукам надо было дать образование, которое не все  собственные дети смогли получить. Мама гордилась своим старшим внуком Афанасием, но страшно огорчалась, что он не женится. Так она и не дождалась, внук женился через десять лет после её смерти. Бабушка так мечтала понянчить правнука, именно от старшего внука.

Мать была настоящим трудоголиком, никогда не могла сидеть без дела. Наши знакомые при разговоре о нашей маме всегда подчеркивали её исключительное трудолюбие, как основной черте  характера. Спала всего по три-четыре часа в сутки. Никогда не обращалась к врачам, не знала, что такое поликлиника и где находится больница. Лишь только в год смерти, т.е. весной и летом 1989 года, когда она жила у нас в Алмалыке, я смог уговорить её лечь в медсанчасть химического завода, где, зав. терапевтического отделения был хорошо знакомый врач терапевт Аширматов. Примерно через неделю при очередном моём посещении палаты, мама сказала, что в больнице оказывается очень хорошо. Кормят, ухаживают и лечат, а главное здесь ещё можно выспаться. К большому сожалению, болезнь оказалась запущенной и, было подозрение на рак печени, поэтому врач сказал, что надо поехать в областную онкологическую больницу для качественного обследования и выписал направление. Там врачи подтвердили предварительный диагноз и сказали, что надежды на выздоровление нет. Поэтому мы решили забрать её домой. Я в Алмалыке договорился с местным врачом терапевтом Эльзой Владимировной, двоюродной сестры нашей Галлы калининградской, что она будет лечить нашу маму дома.  Каждый день я привозил её к себе, где она делала маме разные уколы, а в основном  обезболивающие.  Осенью мама захотела поехать в Пахтакор домой к своему старшему сыну Лёне. Она понимала, что жить ей осталось мало и, решила умирать там. Сноха Лида ухаживала последние дни за тяжело больной мамой. Она никогда не считала её свекровью, для неё мама была такой же мамой, как и для нас. В наш дом она вошла почти подростком и стала очень быстро своим человеком. Некогда ей не нашлось места в доме родного отца, с которым она хотела жить, но сбежала от злой мачехи. Теперь у родной мамы не было жизни,  отчим стал издеваться над падчерицей, которой уже некуда было идти. Наша семья жила по соседству, мои родители видели все эти издевательства и решили принять её к себе. Лида и её мама согласились с предложением наших родителей. Так и стала она  жить у нас, как полноправный член семьи. Папа обучал её грамоте, а мама, домашнему хозяйству. В этом деле она преуспела, быстро научилась варить, стирать, и даже доить козу и корову. Пищу, которую готовила Лида-адимай, я никогда не мог различить по вкусу от маминых блюд. Таким чудесным образом она переняла опыт мамы. В то время мы были просто друзьями, шутили, игрались и обращались друг к другу на «ты», ведь разница в возрасте была небольшая. Когда едва исполнилось ей 16 лет, неожиданно для нас, мама сказала, что Лида теперь вам сноха и обращаться к ней надо не по имени, а словом «адимай», т.е. сноха и, общаться между собой надо теперь только на «вы». На первых порах было трудно произнести это слово, но со временем привыкли. Очень скоро появилось взаимное уважение, и оно не исчезло до сих пор. А ведь прошло уже ни много ни мало добрых шесть десяток лет. Вместе постарели и, за это время я не помню, чтобы мы не понимали друг друга или были какие-то конфликты. Моих маленьких детей адимай любила, как своих и никогда не забывала делать им подарки или давать деньги на «мороженое», когда мы приезжали в гости к ним в Буку.

…Как говорила адимай, больная мама каждый день ждала меня, а услышав, шум машины  спрашивала, не я ли приехал. Хотя она прекрасно знала, какое расстояние от Алмалыка до Пахтакора и мою занятость на службе. Помню, когда я приехал за два дня до её смерти, она очень скоро, взяв мою руку в свои, слабым голосом прошептала: «Ты теперь поезжай домой, ведь тебе надо быть на работе». Так сказала она через полчаса  после моего приезда в её долгом ожидание, в шуме каждой машины, казавшейся ей в постели, что приехал сын Володя из Алмалыка. Видимо ей не хотелось, чтобы у меня были неприятности на службе. Так всегда она оберегала нас по жизни, откуда она черпала силы, понять было трудно. Правда, когда, однажды дома в Буке я спросил у неё: «Мама, как вы не устаёте от работы?» Ответ был таков: «Вы, мои дети и внуки – источник моих сил. Вас много, поэтому я не устаю и очень счастлива». Сказав такие слова, молча, пошла за дровами, а отец тогда выговорил ей, что не может заставить детей работать. Она считала, что дети не знают, какие дрова ей нужны. Лучше и легче самой сходить, чем подробно объяснять кому-либо из нас, что ей надо.  Вот такая была наша мама, жалея нас, никогда не жалела себя.

В ясном уме и сознание, с множеством ран на ладонях от ногтей из-за того, что сильно зажимала кулаки от адской боли, мама  скончалась 18 ноября 1989 года, прожив всего 77 лет. Она покоится на кладбище в Пахтакоре, Джизакской области в Узбекистане. Похоронили маму рядом со вторым её сыном Чун-Заном (Георгий), который скончался в 1984 году в возрасте 42 лет от цирроза печени. Она не хотела быть похороненной в Буке рядом с нашим отцом. Объяснила это желание тем, что мы, посещая их могилы, не будем ходить к Чун-Зану. Такое мудрое решение мама приняла сама. В нашей жизни случилось так, что пахтакорские родственники ходили на кладбище к маме и Чун-Зану, а мы с Буки и Алмалыка к отцу и бабушке. Пять лет мама, молча, горевала, оплакивая смерть взрослого сына. У Георгия тогда остались двое маленьких детей: дочь Лена (1969 г.) В настоящее время она проживает со своей мамой в пос. Эйвалек (Конзавод) Ахангаранского района и сын  Игорь (1972 г.) Он умер летом 2000 г. в возрасте 28 лет. Во взрослой жизни, я с большим огорчением отношусь, к тому факту, что  мало уделял внимание маме, и редко принимал участие в её личной жизни, особенно, касавшегося её здоровья и самочувствия. Раскаяние пришло очень поздно, когда её уже не стало. Детям всегда кажется, что родители живут вечно, а забота и внимание потребуется позже.

… К моменту моего рождения, отец оставил учительскую работу, чтобы прокормить большую семью, которая, как и многие другие семьи, голодала зимой 1945/46 года из-за неурожая. Летом 1945 года в Узбекистане была засуха, отчего  крестьяне не смогли вырастить сельскохозяйственную продукцию. Как рассказывала мать, отец часто опухал от голода, последние крохи доставались деткам и моей маме, которая была беременна мной. Сомневаюсь, что ей хватало еды, чтобы нормально выносить под сердцем дитя. Ведь дома уже были трое детей. Голодные дети не плакали и не просили еды, просто лежали, а в большей части спали. Как рассказывала мама, наш отец, честнейший человек на свете, беспартийный, но в душе коммунист, в том голодном году весь опухший от недоедания, в отчаяние от безысходности, впервые в жизни решил совершить кражу пшеничных колосьев на соседнем колхозном поле, зная, что за это могут посадить в тюрьму минимум на пять лет. С большой тревогой на душе, уходя на воровской промысел тёмной ночью, отец тихим голосом сказал маме, чтобы она через пару часов разожгла во дворе большой костёр. Тогда он правильно сориентируется и найдёт дорогу обратно домой. Пишу эти строки, а слёзы сами наворачиваются на глаза. Я даже мысленно не могу представить себе, как мой папа шёл на поле с думой о краже, какие мысли или чувства его одолевали, когда рвал едва-едва созревшие колосья пшеницы на чужом поле и как возвращался домой? Мы знали его, как честного человека, он даже простую палку чужую ни за что не брал. Как тут не вспомнить русскую пословицу: «Голод не тётка, пирожка не подсунет», то есть пощады от него не жди. Какие только трудности и невзгоды не выпали на долю наших родителей?! Памятники бы ставить им за все страдания и мучения, которые они стойко и достойно перенесли за всю свою многострадальную жизнь.

Вспоминая тот период, мама всегда с горечью говорила, что, я бы родился  более сильным, здоровым и умным, если бы она не голодала, вынося меня в ту зиму. Я слушал эту сентенцию, молча, было очень горько и обидно за неё. Жалел от всей души, что такая трудная судьба сложилась у моей мамы. В общем, что я мог сказать ей в утешение, если такая судьба была уготована для всех советских корейцев после чудовищного переселения и страшной войны? Надо сказать, что с наступлением тёплой весны угроза смерти от голода отступила. Самые ранние съедобные травы, которые росли вокруг на полях, выручали голодающих. Пища из трав, приготовленная разными способами, была основной едой для голодных людей до нового урожая. Весной и осенью выручали также и грибы, узбеки их не ели, как не кушали и рыбу, которых было очень много в любой речке. Так, благосклонная природа не давала гибнуть людям, тоже являющейся частью великой природы.

Мама однажды рассказала нам любопытную историю. Как-то наша тётя Вера (жена дяди Вани) в том голодном году, через кого-то передала телёнка, точнее не телёнка, а плод коровы, которую они зарезали накануне. Моя мама, беременная мною, несмотря на голод, сварить что-либо из этого плода не решилась, просто вынесла и , молча, закопала в огороде. Видимо, вкус  горечи от не съеденного мяса, даже ещё не рождённого телёнка, у мамы во рту, а может больше в душе, осталась на всю жизнь. Кажется, поэтому мама, никогда не покупала мясо телятины. Мне почудилось, что спустя четверть века, она через нас, с тоской в голосе высказывает ныне здравствующей,  бессердечной тёте Вере свою глубинную обиду, которую та нанесла ей умышленно или нет, в тот далёкий послевоенный голодный год.

…Сельскохозяйственный труд не принёс достатка и благополучия нашей семье. Через пару лет, отец вновь вернулся работать в школу. В последующие годы в нашей семье родилось ещё пятеро детишек, из которых двое в раннем возрасте умерли, заболев корью, а всего осталось нас семеро. В 50-х годах наша жизнь стала постепенно налаживаться. Сельским учителям давали бросовую заболоченную землю в камышовых зарослях по двадцать соток каждому для выращивания риса. На этих сотках мы проводили всё  свободное от учёбы время с ранней весны до поздней осени. Малой механизации не было, всю работу от посева до уборки выполняли вручную. Труд адский не только для детей, но и взрослых тоже. Весной стоишь в холодной воде по колено и тюкаешь кетменём камыш, чтоб он оказался под водой, иначе взрастёт и будет угнетать рис. Вся одежда становится мокрой и только к полудню высыхает на тебе. Примерно, через месяц после посева надо делать первую прополку. В чеках, где растёт рис, летом вода становится тёплой, даже горячей и создаётся благоприятная среда для размножения всяких насекомых и червяков. Некоторые из них норовят укусить тебя больно за ноги. В таких случаях, отец в шутку говорил, что червяки любят кусать лентяев. Так, под палящим солнцем, нагнувшись в три погибели, целый день рвёшь сорную траву, которая обычно растёт быстрее риса. Отдыхаешь, стоя, потому что везде вода и очень сыро. После первой прополки, тут же следом начинаешь вторую, третью… пока не победишь сорняков. Несмотря на тяжкий труд, мне всегда нравилось смотреть на рисовое поле после прополки, особенно в утреннее или вечернее время, когда солнце освещает растения сбоку и листья отливаются нежным прозрачным светом. Картина благостная и на душе становится приятно, что рис растёт хорошо, без угнетения сорняками. Приятно вдвойне, что ты сразу замечаешь результат своего труда. Значит, будет хороший урожай!

Где-то в середине лета вечерами, после ужина, мы долбили гирями, кувалдами или топором слипшуюся и окаменевшую селитру, чтобы просеять через сито, после чего затаривали в мешки. Утром на своих плечах выносили эти мешки на поле и, как только высыхала роса на стеблях риса, селитру равномерно разбрасывали на поле, для подкормки риса. Это потом стали выпускать гранулированную селитру, которая никогда не слипала и не твердела, как камень. Где-то в полночь ложишься спать, и, кажется, что только-только положил голову на подушку, сомкнул глаза и,  проваливаешься в сладкий сон, как вдруг слышишь протяжный зов мамы: «Дети-и-и,  а-а-а  дети-и-и, пора просыпаться. Вставайте. Уже рассвело!» И сладкий детский сон улетучивается сквозь марлю накомарника, под которой всё ещё лежишь и нежишься под лёгким одеялом на тёплой земле, не успевшей остыть за короткую летнюю ночь. Так, повторяется изо дня в день и незаметно пролетает лето, а в конце августа ходишь по полю, и рвёшь выборочно спелые колосья риса. Мама в домашних условиях в казане выпаривала зёрна и сушила. После чего молотила в ступе, а затем очищенную крупу везла на рынок для продажи. На вырученные деньги она покупала нам одежду и учебные принадлежности к новому учебному году. Вот когда был праздник, с новой обновкой! Осенью, где-то в начале октября мы вновь возвращались на поле, чтобы провести уборку. Сезон страды длился обычно месяц-полтора. Уборка урожая риса производилась тоже в ручном режиме. Никаких механических приспособлений не было в то время. Это гораздо позже появились комбайны и молотилки, которые применялись в рисовых бригадах с площадями в десятки гектаров. Я видел потом, как они работают. Было приятно смотреть, как техника сглатывает в своё чрево охапки риса, а с другой стороны падают чистые золотистые зёрна.

Здесь мне хочется рассказать своим внукам два случая из жизни деревенского мальчика, даже ещё не подростка, а скорее дошкольника. Детская память цепко держит такие моменты.

Первая история случилась, когда мне едва исполнилось шесть лет. Апрельская весна. Только, что завершился посев риса, как вдруг перестала поступать вода на поле. Всем известно, что рис растёт на воде, а тут ещё едва проклюнувшиеся семена злаков оказались на поверхности почвы, и наступил большой байрам (праздник) для маленьких, но очень прожорливых птиц. Идти и охранять поле от нашествия птиц с говорящим названием, было некому, кроме меня. Отец дал мне задание: бегать по полю и прогонять воробьёв-воров. Видимо, так я старался выполнять поручение отца, что даже  ночью во сне кричал, свистел и шумел. Об этом наутро во время завтрака  нам рассказывала мама, отчего было всем смешно, а может скорее грустно? Помню, на следующий день, после занятий в школе на помощь ко мне пришёл брат Чун-Зан, которому было 10 лет. Он мне сказал, зачем кричать, свистеть, когда есть другое хорошее и верное средство. И таким важным видом достал из кармана брюк, самодельный поджиг из медной трубки, дно, залитое плавленым свинцом.

«Ни одного воробья на поле не будет, увидишь!»- гордо заявил брат. При мне, вынув из кармана спичечную коробку, стал деловито набивать медную трубку серой от головок спичек. После чего, зажмурив глаза, произвёл выстрел, но выстрела не было. После каждой осечки брат вновь набивал трубку поджига очередной порцией сера. В один момент, вдруг неожиданно прозвучал сильный, оглушительный выстрел, брат вскрикнул и моментально присел, и стал зажимать одной рукой другую. Кровь обильно сочилась сквозь пальцы, брат резким движением руки порвал на себе майку и туго перевязал раненную руку. Бледный, от страха или потери крови, он кивком головы дал понять, что надо идти домой. Чун-зан очень быстро шел, скорее, бежал, так что я не успевал за ним. Когда прибежал домой, во дворе увидел маму. На мой вопрос о брате, она сказала, что Чун-Зан не приходил домой. Я взволнованно рассказал маме всё, что случилось на поле. Мы с мамой пошли искать брата, но нигде его не было. Уже к вечеру нам встретился один из его друзей, который сказал, что он уехал в Буку к своей тёте Оле на перевязку. Тётя Оля, это младшая сестра нашего отца. Она работала в больнице фельдшером. Тогда мы успокоились и вернулись домой. Назавтра, к полудню Чун-зан приехал от тёти перевязанный, как фронтовик. Вскоре рана зажила, но грубый шрам на ладонях правой руки остался до конца жизни, как напоминание о том, что нельзя заниматься запретными делами. А он говорил, шутя, что шрам украшает мужчину.

А второй случай, не такой драматичный, но запомнился мне почему-то на всю жизнь. Скажу, что история из того же разряда, что и первая, то есть полевая. Выше был случай из ранней весны, а этот,  из поздней осени того же года, стало быть я уже повзрослел на несколько месяцев, а через год уже идти в школу. В том году урожай риса удался хороший, правда уборка несколько затянулась. Обмолоченный рис, по неизвестной мне причине, не смогли вовремя завезти домой, и мне было поручено охранять его, только непонятно от кого и как? Вместе с отцом мы быстро построили тёплый шалаш из соломенных снопов. Дверью служил узкий проход, прикрываемый из нескольких связанных между собой вертикально, снопами обмолоченного риса. Через щель, как из амбразуры я должен был выглядывать и смотреть, что творится вокруг. Отец, уходя на работу, предупреждал меня, быть осторожным с огнём от костра, который мне разрешался разводить, как услышу вой шакалов. Их было достаточно много вокруг, паслись они в камышовых зарослях. Отец говорил, что шакалы страшно боятся огня и, увидев костёр, они обычно убегают подальше от людей. Так я сидел, ожидая вой шакалов, а чаще лежал по несколько часов, иногда засыпал в шалаше пока не придёт отец. Он же, в темноте,  возвращаясь с работы, ещё издали подавал мне сигнал в виде характерного кашля или кряхтения, чтобы я не испугался от неожиданности. Потом мы вместе шли домой. Такое «дежурство» я нёс той осенью несколько дней и вечеров. Сейчас я сам не понимаю необходимости моей охраны. Порой задаюсь вопросом, для чего отец посылал меня сторожить рис, неужели шестилетний мальчуган реально мог противостоять ворам, а может быть, он просто так воспитывал меня, закаляя мой детский дух? Почему-то я не удосужился в своё время спросить об этом у отца. Было бы интересно услышать его аргументацию. Но тогда у нас не могли возникать такие вопросы, потому что так жили, это был наш образ жизни. Всё это воспринимали, как должное. Вот только не знаю, кому-нибудь интересно читать моё воспоминание о детстве? Ведь, кто-то может спросить у меня, зачем ковыряться в далёком прошлом из детства? Кому нужна эта история? Надо жить сегодняшним, а не будущим, тем более прошлым, как мне говорят некоторые друзья и приятели. Я считаю, что детство-пора формирования личности человека. Без знания истории детства трудно узнать характер взрослого человека. Я так думаю. Без прошлого нет настоящего, а без настоящего не будет будущего. Не так ли, мои друзья?

…Доходы от полевых работ было хорошим подспорьем к основному заработку отца в школе, а он работал одновременно в двух школах и в две смены.  Школы  находились в разных кишлаках (сёлах) далеко друг от друга. Ежедневно он ходил пешком по одному и тому же маршруту в течение нескольких лет. У нас был большой приусадебный участок, где выращивали для себя разные овощи, а в саду росли цветы и фруктовые деревья. Практически все продукты питания были свои, натуральные. Постепенно жизнь налаживалась. «Жить стало лучше, жить стало веселее!» – как говорил Иосиф Сталин. Мы верили ему. Это действительно было так.

                                 ШКОЛЬНЫЕ И СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ.

В 1954 году я поступил в первый класс начальной школы в узбекском селе Саид Пскентского района Ташкентской области. Почему-то с нами одновременно занимались ученики четвёртого класса. Первые два ряда занимали первоклашки, нас было десять человек, а на третий ряд посадили четвероклассников, их было чуть меньше. Учитель занимался с двумя классами по очереди. Так продолжался весь учебный год, а со второго класса мы уже учились отдельно. Страшно сказать, пятьдесят шесть лет прошло, как я пошел учиться в первый класс с обучением на русском языке, при этом, не зная ни одного русского слова. Хорошо помню, как мама собирала меня в школу. Вместо портфеля она пошила мне из плотной ткани наподобие пастушьей сумки с ремешком и тряпочные тапочки под размер ноги. Только поздней осенью купили брезентовые туфли, а к зиме кирзовые сапоги, чему был очень рад. Удобно кататься на снегу, правда, снег бывал редко. Зимой было хорошо, наступала тихая спокойная жизнь. Однако мы с нетерпеньем ждали наступления весны. Не только из-за того, что становилось тепло, пробуждалась природа. Нет, с приходом весны наступал наш самый лучший праздник. Праздник 1-е мая – Международный День солидарности трудящихся! Это значит новая одежда и новая обувь, в чём шли в райцентр на демонстрацию с рублём в кармане. Этого рубля нам хватало: на семечки, конфеты «петушок», шар воздушный и мороженое. Мороженое – святое. Это наше всё! Мы помним прекрасный первомайский праздник.

О том, что моим учителем будет наш отец, я узнал лишь первого сентября, когда на первый урок он зашёл к нам в учебный класс и сказал, что будет учить нас: читать, писать, считать, рисовать и т.д. Я знал, что папа работает в школе, но его приход в наш класс для меня была большой неожиданностью. Дома он этого нам не говорил, и вообще о своей работе не рассказывал. На первом же уроке он посадил меня за первую парту напротив своего стола. Сейчас я уж не помню, как он учил нас, но хорошо запомнил, как мне частенько доставались по голове легкие удары длинной указкой, если отвлекался на посторонние дела или разговоры. Мне казалось, что он строг только по отношению ко мне и, потому было очень обидно. Что же я вынес в итоге за первый год учёбы? Самое главное –  в первый же год научился говорить, писать и читать по-русски, а ещё собирать хлопок-сырец на колхозном поле. Да-да, именно с первого класса нас выводили после занятий на хлопковые поля и вместе с учителями с обеда до вечера собирали хлопок. Как сейчас помню, каждый из нас должен был собрать не менее 5 кг хлопка-сырца. Это, сколько же коробочек надо было снять, чтобы собрать один кг хлопка, если одна коробочка весила 1,5 – 2 гр.? Где-то, примерно 500-700 штук, т.е. каждому из нас надо было общипать около трёх тыс. коробочек, чтобы выполнить норму. А дома, вечерами всей семьёй очищали коробочки недозрелого хлопка. Каждый день узбек-колхозник на телеге развозил мешки с этими коробочками и закидывал в каждый двор по два мешка, а утром забирал тару с очищенным хлопком и увозил в пункт хранения. Вот такая весёлая или грустная жизнь в пятидесятых годах была у нас в узбекском кишлаке Саид, где мы прожили около десяти лет. Тогда в школе мы пели «Песню советских школьников», где были такие замечательные слова: «За детство счастливое наше /  Спасибо, Родная Страна!»

Вспоминая те годы, не могу умолчать о том, что именно в село Саид приезжали наши самые близкие родственники с острова Сахалин, а если точнее из города Поронайска. Так далеко переехала семья нашей тёти Ани, младшей сестры моей мамы после войны. Они до этого жили в колхозе «Политотдел» Верхнечирчикского района Ташкентской области. Дядя и тётя были педагогами, а педагогов из числа корейцев с Узбекистана и Казахстана отбирали на работу в эти суровые края, где после освобождения от японцев, оставались жить на Сахалине многие корейцы, мобилизованные в своё время на работу из Кореи и Японии. Японцы, спешно покидая остров, освобождённый нашими войсками, «забыли» про корейцев, которых туда завезли, как рабсилу. Для обучения детей этих людей, нужны были наши корейские учителя. Помню, что родственники из Сахалина приезжали в Узбекистан раз в три года. Каждый приезд для нас был самым лучшим праздником в семье. Они вносили в наш дом: свежесть, свободу, радость, любовь, уважение и ещё многое другое. Мы, дети ждали их с нетерпением ещё и потому, что они всегда привозили нам подарки. В какое-то время я переписывался с их детьми, но больше всего запомнилась переписка с Мишей. Он моложе меня, кажется на 4 года и учился он тогда во втором классе. Я много раз рассказывал своим, как однажды он прислал мне письмо на школьный адрес. У нас не было домашнего адреса в далёком корейском кишлаке. А я тогда  учился в шестом классе и жил в общежитие при школе. В письме, которое мне передала через окошко в учительской, завуч школы Ольга Борисовна, тряся конвертом, я обнаружил мелкие кусочки печенья. Это Миша прислал мне  письмо с печенюшками, видимо, услышав от мамы про нашу бедность и, что даже печенье я не могу купить, живя в общежитие. На самом деле, так оно и было, какое там печенье?! Всё до единой крошки съел, что прислал мне в Узбекистан восьмилетний Миша с острова Сахалин. Про это письмо рассказала моя дочь Наталья, когда мы были на его 60-летнем юбилее в Гатчине Ленинградской области в июле 2010 года. Это после вечера, когда за столом остались только свои, чтобы поделиться впечатлениями о вечере и воспоминаниями картинок из нашей прошлой жизни, Наташа сказала, что хочет рассказать историю одного письма, которое папа получил в детстве от дяди Миши. Не знаю, то ли содержание рассказа  или от эмоции, которую она вложила в него, но история растрогала присутствующих так, что у некоторых сестёр глаза стали влажными. Я тогда громко сказал Мише, что прошло столько лет, а я до сих пор помню вкус и запах того лакомства. Он слушал, молча, и только загадочно улыбался. Теперь пару слов о Мише Пак, так я называю его, потому что у меня есть племянник Миша Пягай, сын Розы. Оба Миши живут недалеко друг от друга. Миша Пягай врач, а Миша Пак учёный, физик-ядерщик. Он много лет работал научным сотрудником в Петербургском институте ядерной физики. Сейчас работает там же, но руководит УКС (Управление капитального строительства). Миша был одним из моих спонсоров, когда мы вместе с М.И. Кимом в Москве в 2014 году издавали сборник сочинений русскоязычных школьников и студентов «Россия – Родина моя». Конкурс сочинений был посвящён 150-летию проживания корейцев в России и проводился в Томском государственном университете. В октябре того года Миша с женой Татьяной принимали участие на праздничных торжествах в Москве, посвящённых этой знаменательной дате.

У тёти Ани была большая дружная семья, все шестеро детей выросли и получили высшее образование. С выходом на пенсию старики в 1978 году из Южно-Сахалинска переехали во Фрунзе, ныне  Бишкек и там 15 июля 1994 года закончил свой земной путь дядя Коля, а через три дня умер их старший сын Клим в возрасте 55 лет от двойного инсульта. Он работал ст. референтом в администрации Президента Киргизии. Мои сёстры: Роза и Алла, а также брат Алексей и я приезжали на их похороны из Алмалыка и Буки. В августе 1995 г. тётю Аню, дети перевезли в Санкт-Петербург на операцию, там она жила у своей дочери Вали. После операции она прожила чуть больше шести месяцев и скончалась 9 марта 1996 года. Дядя и тётя были прекрасные люди, мы их очень любили. С их переездом в Киргизию, мы могли встречаться чаще. Ездили друг к другу на разные семейные торжества (свадьба, юбилей), да и просто в гости. Помню, как в 1986 или 87 году т. Аня с д. Колей приезжали в Пахтакор и вместе с моими братьями и мамой сажали лук в одной бригаде. Правда, заработать тогда большие деньги не получилось из-за мучнистой росы после летнего дождя.

…Опять возвращаюсь в своё детство. Так, в последующие годы, до окончания учёбы в школе, ежегодно осенью почти три месяца собирали хлопок, а начиная с пятого класса с отрывом от учёбы, как мы говорили с «ночёвкой». Жили в ужасных условиях, спали штабелями, прямо на полу. Удобства находились далеко за пределами бараков. Умывались всегда холодной водой, о горячей, даже мечтать не приходилось. Для школьников на каждую декаду, в зависимости от наличия хлопка на кустах, устанавливали соответствующую норму сбора. Процесс сбора хлопка тогда проходил в ручном режиме, поэтому сезон длился почти до нового года. А в декабре месяце зачастую хлопок собирали под снегом. Ко всему прочему, весной тоже работали примерно месяц на хлопковых плантациях. Занимались прополкой и прореживанием (называлась ягана) хлопчатника. Тогда это считалась программой школьной «производственной практики». Из старшеклассников создавалась  бригада с полным агротехническим циклом производства от посева до уборки. Так, беспощадно эксплуатировался детский труд в Узбекистане с мизерной оплатой труда, под маской трудового воспитания. Забегая вперёд, скажу, что приобретённые навыки сбора хлопка в школе очень пригодились во время учёбы в университете. Ведь со студентами особо не церемонились. Там был установлен строгий план по сбору хлопка-сырца на одного студента-80кг. За невыполнение нормы налагались всякого рода взыскания от «выговора» и лишения стипендии, вплоть до отчисления с университета. К слову сказать, на своём курсе и по факультету в целом я числился в передовиках. Наравне со мной всегда отличался друг-однокурсник Петр Майданюк. Он поступил в университет после службы в армии и работы токарем на заводе, а потому был среди нас самым старшим, ещё состоял в рядах КПСС. Пользовался большим авторитетом среди студентов и преподавателей. На курсе Петя выполнял партийные поручения. Как ответственный человек, он умело организовывал труд студентов на перевыполнение плана. Например, им был брошен клич: «Девушкам план-80кг, парням-100кг»! Что удивительно, это было поддержано безропотно и единогласно, и план выполнялся на протяжении всего сезона. При этом Петр Майданюк не забывал оказывать помощь или проявлять заботу, если кто-то в этом нуждался. Узнавал и освобождал девушек от сбора хлопка в «критические» дни. Руководством университета мы неоднократно поощрялись Почётной грамотой и денежными вознаграждениями. По окончании сезона возвращались в общежитие с хорошим накоплением «хлопковых» денег, да ещё получали стипендию за три месяца страды. Все эти средства давали нам возможность обновить одежду, обувь, а также отмечать праздники и дни рождения. Работа на сборе хлопка давала не только материальную выгоду, но и сближала нас. В трудных условиях полевых работ, мы узнавали друг о друге гораздо больше, чем в аудиториях университета. В общем-то, тесная компания у нас сложилась ещё во время подготовки и сдачи вступительных экзаменов. Большинство из нас были иногородние, жили в общежитии. Делились всем, что было у нас. К экзаменам готовились вместе, помогая друг другу. Все девушки и парни нашей дружной компании были зачислены на первый курс и благополучно окончили университет. Дружеские отношения сохранились в течение всего периода учёбы. Только у меня с Фридой дружба переросла в любовь, в итоге мы поженились. А остальные женились или вышли замуж за других намного позже, а Света Тен и Люда Цой совсем поздно. К периоду студенческой жизни я вернусь после завершения рассказа о школьных порах, ибо это очень важно для осмысления жизни той поры.

…Возвращаясь к повествованию о школьных годах, хотелось бы остановиться на наиболее важных вопросах, с точки зрения детского восприятия жизни. Помимо первых трудностей в процессе обучения в школе из-за плохого знания русского языка, а также частой работы на хлопковых плантациях были у меня проблемы ещё и другого свойства. Это многократная смена школ в связи с постоянными переездами родителей на новое место жительства. С первого по четвёртый класс учился в начальной школе в селе Саид Пскентского района Ташкентской области.  А в 5-й класс стал ходить в соседнее село Муратали, где проучился всего один месяц до отправки на хлопок. Ежедневно ходить пешком 3-4 км, туда и обратно было трудно, а впереди зима.  В связи с этим,  родители решили перевести меня в другую среднюю школу, расположенную в колхозе имени Тельмана. В этой школе училась сестра Роза, а жила она в съёмной комнате большого узбекского  дома недалеко от школы. Мне предстояло жить вместе с ней в этой тесной комнате. Там, кое-как помещались только две кровати, стол с двумя табуретками и, железная печь «буржуйка».

Кроме нас, комнаты в этом дворе-крепости у старика-узбека снимали две семьи учителей из нашей школы: математики и французского языка. К сожалению, их фамилии уже не помню. Всё ничего бы, но зимой в комнате было холодно. Печь «буржуйка» моментально остывала, а для топки я сдирал кору от брёвен на колхозной пилораме и рубил топором сухие сучья на тутовых деревьях, что росли вдоль большой дороги. Они сгорали быстро, а про уголь тогда я не знал и даже не слышал. Тепло в печи, да и в комнате держалось недолго и, поэтому надо  было скорее поужинать, сделать уроки, и ложиться под  тёплое ватное одеяло. Мне кажется, что в те годы зимы были не очень суровые.

Родители не могли проведать нас, поскольку оба были заняты делами, а дома были ещё и малыши.                   Как я уже говорил, папа работал в двух школах и в две смены. А мама вела большое домашнее хозяйство.  Старший брат работал в Чирчике на заводе «Чирчиксельмаш» и редко приезжал домой к родителям. Да, вспоминается, как однажды к нам пришла мама. В тот год, зимой она занималась, выпечкой «кадюри» (хрустящее корейское лакомство) для продажи. Взвалив себе на спину большую коробку с лакомствами, она пешком через хлопковые поля  прошагала расстояние, почти в пять км. Каким образом нашла наш дом, где мы снимали комнату, сейчас не могу понять. Она просила Розу продать эти лакомства детям в школе. Сейчас это легко, а в те времена детям заниматься торговлей, считалось постыдным делом. Естественно сестра отказалась в категорической форме, и маме самой пришлось ходить по дворам и предлагать свой товар. К вечеру того же дня, распродав лакомства, она пошла домой обратно той же дорогой. Я проводил её до окраины кишлака. По возвращении домой, я подумал, как же мама смогла с огромной коробкой за спиной, пройти пятиметровую трубу, протянутую поперёк большого Ташкентского канала? Она потом рассказывала нам, что кое-как проползла на животе, обхватив двумя руками огромную трубу. Это мы, дети, легко могли перейти канал по трубе. Никто не хотел идти к мосту на шоссейной дороге, который находился далеко в стороне. В каждую субботу на воскресенье мы приходили домой к своим родителям.

В шестом классе я уже учился в центральной районной школе села Буки. Тогда мои родители жили в колхозе, и брат Чун-зан устроил меня в так называемый интернат, проще сказать, общежитие при школе, где жили корейские дети из дальних колхозов. Общежитие состояло из двух комнат и, коридора посредине, служившего одновременно кухней-столовой. В одной комнате жили ребята-старшеклассники, а в другой девушки, к ним поселили и меня, поскольку в комнате для мальчиков не хватало места. Среди ребят я был самый маленький, поэтому меня туда и прогнали. В интернате воспитателей не было, была только одна работница, которая иногда убирала комнаты и, она же, один раз в день на обед для всех варила суп. Остатки супа хватало и на ужин. Вечером просто его подогревали и кушали с удовольствием. А на завтрак обычно был хлеб с маргарином, да сладкий чай. Хочу сказать, что нас кормили бесплатно, правда пища была очень простая и скудная. Иногда девочки приносили из дому, что-нибудь из корейских салатов, а чимчи и соя на столе были всегда. В субботу все уходили домой и, приходили в понедельник к началу занятий, а мы с братом возвращались в общежитие воскресенье вечером, потому что жили  далеко, и к первому уроку просто не успевали. Помню, как однажды, после зимних каникул я загрипповал и отлёживался на кровати. Не знаю, каким образом познал об этом наш отец, но вскоре он пришел в общежитие и забрал меня домой. Шли как обычно пешком, мне было трудно идти, почему-то тряслись ноги. Отец это заметил, достал из своей сетки бумажный пакет, в котором были диковинные фрукты. «Это мандарины», – сказал отец и показал, как чистить кожуру. Мандарины были очень ароматные и вкусные, кажется, впервые в жизни тогда я попробовал эти фрукты. Увлечённый этим делом я забыл о том, что у меня тряслись ноги и не заметил, как мы дошли до дому. На дне пакета оставалось ещё несколько мандаринов, но я их не стал доедать, зная, что дома есть трое моих младших. Потом много лет спустя, при виде солнечных мандарин, вспоминал тот день, когда отец пешком повёл меня домой, больного гриппом и по дороге этим фруктом, можно сказать, вылечил меня. Через три дня я сам вернулся в общежитие и продолжил учёбу в шестом классе и как увидите далее, труд был напрасным. Я стал второгодником. Объясню, почему. В детстве я очень любил спать, утром не мог просыпаться сам. Девочки по комнате жалели или забывали про меня, но никогда не будили и я часто пропускал первый, а иногда и второй урок. Как правило, это были уроки русского языка и литературы. Учительница Любовь Фёдоровна невзлюбила меня, постоянно придиралась и занижала мне оценку, в итоге я остался на «осень» по русскому языку. Об этом я не знал, в августе месяце сестра Роза, которая работала в школе библиотекарем, сказала, что я значусь в списке «осенников». Она спросила, пойду ли я сдавать экзамен? Как я мог сдавать, если всё лето работал на рисовом поле и естественно не готовился, не зная, что оставлен на «осень». Мы, в детстве во время летних каникул никогда не читали и не писали, все дни от зари до зари работали на поле наравне с взрослыми, честно говоря, было не до книг. Так я стал второгодником, и в эту школу идти уже не хотелось, пропало всякое желание учиться. Спустя много лет я прочитал повесть советского русского писателя Валентина Распутина «Уроки французского», где судьба главного героя, моего тёзки, была схожа моей. Но ему очень повезло с учительницей Лидией Михайловной, нежели мне с Любовью Фёдоровной, для которой «звание» мачеха подходило больше, чем слово педагог. А злой мачехой она действительно была для своего пасынка Гены, моего школьного друга. Так она измывалась над ним, что он был вынужден уйти из дому и жить два-три года до окончания школы у своей тёти. Не зря в русских народных сказках все мачехи выставлены, как злыдни – недоброго существа в образе невидимой женщиной без языка, глаз и ушей.  К моей радости, в том году сестра Роза вышла замуж за Ивана Ильича Пягая, учителя математики, которого направили на работу в совхозную школу. Мама быстро решила определить меня и моего младшего брата Чун-сика (Алёшу) первоклассника в семью молодожёнов. Сейчас задним числом думаю, что это уму непостижимо, как можно было отправить нас к молодожёнам, которые сами жили в тесной однокомнатной квартире старого барака без всяких удобств? Хоть бы слово сказали против такого решения родителей сестра Роза или зять Иван Ильич. Как говорится, комментарий излишне. Вот откуда моё уважение к нему, не только как учителю математики, предмета самого трудного для меня, но и как замечательному человеку.

В то время я не задумывался над вопросом, почему наши поселялись в таких дальних кишлаках, где нет школы. А ведь помню разговоры некоторых соседей, которые интересовались в первую очередь наличием школы и рынка рядом, когда решали вопрос покупки дома. Причём старались покупать дома в райцентрах или городах.

Вспоминая тот год, когда мы жили в совхозе у старшей сестры Розы, не могу не рассказать историю, случившуюся с моим младшим братом Алёшей. Он был маленький, ещё и восьми лет не было, как был оторван от родителей. Наверняка скучал по ним, но мы об этом у него не спрашивали, да и сам он об этом никогда не говорил. Мы спали на одной кроватке. В маленькой комнате еле помещались две кровати, стол и стулья. Однажды, под конец зимы приехала мама проведать нас с гостинцами в виде конфет, чимчи и сои. Вышла она из дому рано утром и долго добиралась на перекладных с тремя пересадками. В те времена до совхоза не было асфальтированной дороги, а расстояние от дома через райцентр  составляло примерно 30 км. Она не знала нашего адреса, каким-то чудом, уже поздно вечером  узнала от людей в совхозе. Мы все крепко спали, кроме зятя Ивана Ильича, который по обыкновению, всегда допоздна проверял тетради учащихся по математике. Оказывается, мама сквозь маленький зазор между занавесками увидела и признала своего зятя, и стала стучать в окно. Иван Ильич опешил от неожиданности, но быстро открыл дверь и впустил её в комнату. От шума и громкого разговора взрослых мы тоже проснулись, естественно, у всех пропал сон. Между разговорами мама поужинала, а мы, попив чай с конфетами, которые привезла она, легли спать, время было позднее. Утром мы с братишкой пошли на занятие в школу. Когда я пришёл домой после уроков, сестра Роза спросила у меня,  не видно ли было Алёши во дворе? Когда сказал, что нигде я не видел, она забеспокоилась, говоря, что час назад, придя со школы, он положил портфель на стул и вышел. Она подумала, что мальчик захотел в туалет. Обеспокоенные его долгим отсутствием мы пошли искать по селу, вскоре к нам подключился и зять Иван Ильич, который вернулся с работы. Обошли всю территорию небольшого села, но нигде Алёши не было. Под вечер прочесали весь берег реки, который протекал в стороне от села, подозревая, что он мог утонуть. Поиск до тёмной ночи не увенчался успехом. Наутро следующего дня Роза вместе с мужем поехали домой к родителям, где и застали беглеца. Выяснилось, что Алёша после занятий, придя домой и не застав маму, понял, что она уехала домой. Тогда решил догнать свою маму, с которой толком не пообщался и побежал к большой дороге, которая вела в райцентр.  Сколько километров прошагал по этой дороге, он не знал, но рассказал, что его нагнал на лошади сельский почтальон. Помню этого казаха почтальона, был он хромоногий, но очень добрый дядька. Иногда он катал нас на своей лошади, когда мы просились к нему.

«Куда идёшь, малыш?» – спросил он, приостановив лошадь. «Иду в Буку», – ответил Алёша.  «Садись. Я тоже еду туда», – сказал он и, ловко нагнувшись, поднял мальчика, удобнее посадил впереди себя. Так благополучно, доехав до Буки на лошади, далее в посёлок «Тимирязев», где жили родители, он пошёл пешком и протопал семь км по грязной скользкой грунтовой дороге. В темноте, оказавшись во дворе дома, он побоялся постучать в дверь. Алёша только здесь понял, что натворил плохое дело, ушёл без разрешения и его за это накажут. Он смотрел через просвет тонкой занавески, как родители, сидя за низким корейским столом, ужинают и тихо стоял, не зная, что делать дальше. Спустя какое-то время, мама вышла во двор с чашкой еды, чтобы накормить собаку. Увидев сына, от изумленья, она потеряла дар речи и смогла только вымолвить: «Чун-Сик, как ты оказался здесь?» Со страха или от обиды, но он заплакал навзрыд и ничего не мог говорить. Мама, конечно, поняла его и не стала ругать. Она обняла его и крепко прижала к себе, а когда он чуть успокоился, может и сама тоже, завела домой. Умыла его, затем, накормив, уложила спать, понимая какой долгий и трудный путь сегодня впервые в жизни преодолел её самый младший из четырёх сыновей, Алёшка, иногда звали его по-корейски, Чун-сик: восьми лет от роду. Материнское сердце разрывалось на части, душа болела и за нас, что мы, потеряв покой, ищем его везде и всюду в бессонной ночи. Тогда мобильных телефонов, да и простой связи не было. Только к полудню следующего дня сестра Роза и зять Иван Ильич приехали домой к родителям, пообедав и накоротке пообщавшись, вскоре втроём тронулись обратно в путь. Поспешили, поскольку дома находился я один, а назавтра всем идти в школу. Вечером, когда они зашли домой, застали меня за чисткой картошки. На ужин была подана жареная картошка. Моё любимое блюдо тогда и сегодня тоже. Поужинав, вскоре легли отдыхать после двух тревожных дней и ночей. Взрослые поступили мудро, никак не наказав виновника. Конечно, все прониклись чувством малыша, живущего вдали от родительской ласки, а они его любили, как мне казалось, больше других. Может, потому что был самый младшенький из сыновей? То, что они баловали его, это факт. Ещё школьником он не был, а отец ему купил двухколёсный детский велосипед «Школьник» в Буке и на спине в разобранном виде принёс домой. Все мы были удивлены такому щедрому подарку, просто так и даже не на день рождения. Никто из нас не мог вспомнить, кому и когда отец дарил какую-нибудь игрушку? Отец всегда заступался за него. Он был дружен с ним больше, чем с кем-либо. Вот такая история вспомнилась, когда я коснулся своей памятью в год, когда мы учились в совхозе «Кок-Арал № 6», затем переименованный в совхоз «Бука», мимо которого вскоре проложили широкую автотрассу «Бекабад-Ташкент». Сейчас это одна из главных автомагистралей Ташкентской области.

Всего один учебный год мы проучились там, а потом я вернулся в свою прежнюю школу. Учителем русского языка и литературы, к моему удовлетворению, был уже другой человек, а  предметы эти теперь стали любимыми. Может быть тогда, я захотел кому-то, а может себе, доказать, что не такой уж неуч, чтоб оставляли на второй год. Конечно, тогда было стыдно и обидно за себя. После окончания школы поступил именно на филологический факультет и стал учителем русского языка и литературы, как записано в дипломе. Когда получил диплом, очень хотелось показать его «Любушке», как все в школе называли за глаза Любовь Фёдоровну, учительницу русского языка, из-за которой я проучился два года в шестом классе. Но не сделал этого, просто пожалел её возраст. Дети нашей семьи, включая и племянников, практически все учились у неё. Вспоминается ещё один эпизод из того же учебного года, когда она вызвала меня к доске и продиктовала  предложение. Когда я написал на доске,  она сказала, чтобы я разобрал его по членам предложения. Какие слова были в том злополучном предложение, конечно, сейчас не помню, но хорошо помню мой ответ: «Здесь это слово играет роль сказуемого» – выпалил я, и так гордо посмотрел на учительницу, думая, что ответил чётко и правильно. А она будто отрезала: «Роль играют артисты в кино. Садись, два!» Тогда я не мог понять, почему двойка? Учительница мне не объяснила. Сейчас-то знаю, что надо было сказать «выполняет», а не «играет». Но в шестом классе, корейский мальчишка, откуда мог знать тонкости русского языка? Честно говоря, даже сейчас, я дипломированный специалист по русской филологии, не могу утверждать, что знаю все тонкости, нюансы и прочие премудрости великого, могучего, правдивого и свободного языка, как сказал Тургенев. За такой ответ ученика, я бы не поставил двойку, а просто объяснил бы, почему так нельзя говорить.

Вот таким образом я проучился в семи разных школах, пока получил среднее образование. Десятый выпускной класс окончил в вечерней школе рабочей молодёжи, чтобы не учиться в одиннадцатом классе дневного обучения. Таким образом,  я догнал своих прежних одноклассников и был морально удовлетворён. Наверняка, все эти причинные обстоятельства отрицательно сказались на качестве моих знаний. Отдельно хочется сказать, что во всех сельских школах Узбекистана летние каникулы сокращались на один месяц. По причине того, что целый месяц учащиеся школы работали на полях, обрабатывая хлопчатник. Такая  эксплуатация детей стыдливо называлась: «производственная практика». Про это я выше уже говорил, но всё больше хочется говорить, говорить…! Все дети покорно работали, иначе не переводили в следующий класс. Далее в оставшиеся укороченные каникулярные дни большинству из нас теперь приходилось работать на своих личных участках-огородах, где родители выращивали рис, овощи и фрукты. А ведь кроме этого мне приходилось ещё помогать родителям  по уходу за живностью. У нас были свои куры, коза, свинья и корова. Надо сказать, что в то время у всех семьи были большие, иметь по пять-шесть и более детей считалось нормой в корейских семьях, да и в узбекских тоже. Чтобы прокормить такую большую семью, конечно надо было много трудиться. Мой отец опытный педагог, очень мудрый человек во главу угла своей педагогической практики всегда ставил труд, причем труд созидательный. Он всегда говорил, что для него самый красивый ребёнок тот, который хорошо учится и трудится. Успехи в учёбе и труде для него были главным критерием оценки любого ребёнка. Он не мог считать нормальным человеком: бездельника, проходимца и эгоиста. Вот поэтому он воспитывал нас трудом, а не нравоучением. Любопытно, но до шестого класса я не слышал и не знал о существование пионерских лагерей, где летом отдыхают дети. Когда первого сентября 1959 года, я пришёл учиться в районную школу в Буку, ребята с восторгом рассказывали друг другу о лагере, походах, песнях у костра, о своих впечатлениях от отдыха. Тогда многое мне было непонятно в их разговоре, настолько ребята были раскованные, свободные и продвинутые, что я впервые ощутил  чувство похожее на комплекс неполноценности. Мне понадобилось года два, чтобы перебороть это гадкое чувство и быть равным со всеми одноклассниками.

В школе, как и многие другие дети, я занимался физкультурой и спортом по мере своих способностей. Мое увлечение такими видами спорта как футбол, баскетбол и настольный теннис в те годы позволили участвовать иногда на областных школьных соревнованиях и ездить по городам Ташкентской области. Безусловно, труд и спорт способствовали физическому развитию. На уроке физкультуры в строю стоял я не самым последним, особенно вытянулся в классе седьмом, а может восьмом.

Конечно, запомнились годы, когда вступал в пионеры и комсомол. Помню, как мы тщательно готовились, когда вступали в комсомол. Тогда я учился в восьмом классе, газеты мы читали каждый день, хорошо знали о политических событиях в мире, а также имена  руководителей государств Азии, Африки и Латинской Америки, где происходили национально-освободительные движения. Нам поручали проводить в классе политинформации. Незабываемы вечера и концерты, которые мы сами устраивали по различному поводу в школе. Быстро и незаметно пролетели школьные годы.

Вот такие образы детства и юношества предстали перед автором, спустя шесть десяток с лишним лет, у которого теперь четверо внуков и они уже сами переступают  порог этого возраста. Безусловно, в лучшие времена и в более комфортных условиях. Так и должно быть, времена чаще меняются в лучшую сторону. Это природа диалектики.

Наступил 1964 год, год окончания средней школы. Перед таким важным событием у многих возникали вопросы: кем быть и куда пойти учиться? В наше время отсутствовала, так называемая профориентация, каждый выпускник самостоятельно или вместе с родителями решал вопрос о своём будущем. Надо сказать, что в те годы поступление абитуриента в институт было одним из самых главных событий в жизни каждой корейской семьи. Для родителей это считалось делом престижа, критерием хорошего воспитания своего чада, поэтому факт поступления в институт являлся событием архиважным. Любым успехам ребёнка, приоритет всегда отдавался учёбе в институте. Взрослые произносили такие слова, как: врач, учитель или инженер с неким придыханием. Прекрасно понимая, что уровень моих знаний полученных, а точнее сказать, недополученных в семи разных сельских школах очень низок по сравнению с уровнем выпускников столичных и городских школ, тем не менее, я набрался смелости участвовать в конкурсе вступительных экзаменов, по совету отца, в Ташкентском государственном институте связи. Экзамены, конечно, благополучно завалил. Делать было нечего, с большим огорчением вернулся домой в село Бука. Упрёков со стороны старших не было, все как-то отнеслись спокойно к моему фиаско. Вместе со старшим братом Леней тут же приступили к строительству домика-времянки, с напольным отоплением, (по-корейски: ондоль или кудури), во дворе нашего дома по улице Пограничной, 26. Этот небольшой дом из двух комнат и коридора посредине купили весной 1964 года. А до этого жили на участке «Куйбышев» колхоза имени Ленин-юлы, Букинского  района,  Ташкентской области. Через знакомых корейцев, мама узнала, что там недорого продают дом с большим участком в 20 соток. Действительно, купили дёшево,  всего за 500 руб. Дом был небольшой, состоял из двух маленьких комнат, саманный, т.е. стены были из сырой глины, а крыша плоской, тоже из глины. Каждый год мы мазали крышу глиной, замешанной соломой, чтобы она не трескалась и не протекала. Напротив дома построили небольшую времянку, где брат Лёня выложил корейскую печь «кудури» с напольным отоплением. Очень комфортно спать на таком тёплом полу, ведь детки (мои племянники) были ещё  малюсенькие. Печь топили соломой, камышом или гуза-паёй (кустарник хлопчатника). С братом Лёней топку заготавливали впрок вручную осенней порой на всю зиму. Взвалив по два-три снопа на спину, топали пешком несколько км. Другой мой брат Чун-зан в то время служил в армии (3 года). Помню, в этот дом мы сразу провели электрический свет. Стыдно сказать, «лампочку Ильича» наша семья увидела только в 1961 году! Это было время, когда на съезде партии приняли Программу строительства коммунизма, а руководитель партии и государства Н.С. Хрущёв с трибуны съезда заявил, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. А тем временем большинство людей ютились в лачугах, питались скудной пищей, не зная вкуса не то, что красной или чёрной икры, а просто мяса,  но гордились, что живут в такой великой стране, где строят коммунизм. Да, советский атомный ледокол « Ленин» уже несколько лет прокладывал путь кораблям во льдах Арктики. Люди на всех континентах земного шара приветствовали легендарного Ю.А. Гагарина, гражданина СССР, первого в мире лётчика-космонавта, совершившего полёт в космос. Да и война закончилась давным-давно. Комсомольцы поднимали целину, советские спортсмены устанавливали мировые рекорды. Да, мы искренне верили, что живём лучше всех на земле и радовались, что строим самую прекрасную страну в мире с красивым названием – СССР и  гордились советским гербом, где были изображены скрещённые серп и молот, красиво обрамлённые вокруг колосом пшеницы. Наша семья тоже стала чуть-чуть жить лучше. После переезда в этот дом, примерно через полгода, папа купил в Ташкенте шикарную радиолу «Беларусь-2». До этого у нас был только патефон и к нему десяток грампластинок, надо сказать, что патефон в домах имели не все. Это нашему отцу, как награду за хорошую работу, вручили в школе. Соседи, друзья частенько приходили к нам слушать песни, записанные на грампластинку. А теперь, у нас дома стильная современная радиола! Красивая, мощная аппаратура с несколькими волнами, а на светящей панели горели название городов-столиц многих стран мира. Фантастика! Сноха Лида с нежной любовью накрыла вышитым рушником  верх радиолы.  Поначалу мы с каким-то благоговением и очень аккуратно, боясь сломать что-то, включали её строго в определённое время. Отец часто слушал вечерами «голос Пекина», а я уже после него, слушал «вражьи голоса»: «Би-би-си» или «Голос Америки», хотя и был комсомольцем. Слышимость была плохая, наши «глушилки» создавали такие помехи, что через шум, треск и скрип  едва были слышны слова правды, как тогда нам казалось. Безусловно, это тоже была пропаганда, но с другой стороны, из-за «бугра». Было всё-таки интересно! А скорее, любопытно! Так проходили дни, живя с надеждой на лучшую жизнь, не хуже чем за «бугром».

Прожив несколько лет в том доме, решили переехать в райцентр Бука. Дело в том, что в кишлаке по соседству жили две неадекватные семьи, а сноха Лида боялась находиться дома с маленькими детьми, когда все взрослые работали на полях.  Папа тогда находился в Нукусе у своей младшей сестры Ольги, с намерением  где-то в совхозе сажать рис. Мы с мамой искали подходящий дом по цене, и вскоре нашли по объявлению, на окраине города. Этот дом стоял на ул. Пограничной. Хозяйкой была одинокая пожилая узбечка. Свой дом она оценила в три тыс. руб. Старый дом мы продали за полторы тыс. рубликов, пришлось продать также и корову. За неё нам знакомый узбек с кишлака дал 500 руб. Я присутствовал при этой сделке и  заметил, как мама, отвернувшись от меня, ловко смахнула слезу. Наверняка, ей было жалко прощаться с нашей кормилицей. Но что делать, другого выхода не было. Более того, маме предстояло найти ещё одну тыс. рублей. К счастью или к несчастью, за полгода до этого, старшая сестра Роза и зять Иван продали свой большой недостроенный дом в Буке за три тыс. рублей. Мама взяла у них в долг, недостающую сумму в одну тыс. руб. и купила тот приглянувший дом. Я написал слово «к несчастью» применительно к семье сестры Розы. У них к этому времени уже рос  первенец Саша и ещё на иждивении находились старики, т.е. родители Ивана Ильича. Продав дом, поскольку зять Иван в строительстве не разбирался, стали жить в частной квартире. Купить другой дом, не представилась возможность, да и часть денег уже была отдана в долг маме. Правда, через какое-то время они, как молодые специалисты, получили трёхкомнатную квартиру в центре Буки. Вода, туалет были во дворе, о горячей воде даже не мечтали. Долг мама выплачивала частями в течение двух-трёх лет. Несмотря на это, я ни разу не слышал недовольства по этому поводу со стороны зятя, за что ему большой респект. Этого уважения, к сожалению, никто в нашей семье не выразил ему вслух. Поэтому пишу об этом факте, на этой странице, чтобы мои дети и дети  близких родственников знали, как  трудно, с большими усилиями всех членов нашей семьи, прежде всего мамы, создавался большой родительский дом. Наш общий дом, куда мы потом всегда с удовольствием приезжали из разных мест и в будни, и в праздники. С родителями постоянно жила семья старшего брата Лёни. Остальные братья и сёстры жили тоже, но чаще они, то служили, то учились. Большая семья никогда вместе в полном составе не проживала. Чаще случалось так, что кто-то у кого-то проживал. Чун-зан в интернате в Буке и общежитие в Ташкенте. Я жил в интернате год, а два года у Розы, а после школы в общежитиях на работе, затем университета.  Алла жила один год у нас в Самарканде, а Рита два или три года у Розы, а потом в Ташкенте в общежитии мукомольного завода. Чун-Зик тоже один год жил у Розы, когда учился в первом классе. Я думаю, что всё это издержки большой семьи при хронической бедности.  В последующем, потихоньку все стали создавать свои семьи и жить отдельно. Каждая семья навещала родителей по мере своих возможностей.

На тот период покупка дома в Буке, явилось радостным событием для всех членов нашей большой семьи. Дом, вначале казался огромным, с внушительной крышей, покрытой шифером. Я сразу подумал, что здесь крышу мазать, как в прежнем доме, не надо. Однако участок был вдвое меньше, чем в кишлаке, кроме того, он находился в ужасном состоянии. Ямы и рытвины, высокие берега засохшего арыка поперёк нашего огорода необходимо было разровнять. Предстояло много потрудиться, чтобы благоустроить всю территорию. Хорошо, что вскоре из армии вернулся брат Чун-зан, с которым приступили к разбивке сада и огорода. Весной посадили виноградники перед домом и вишни сзади дома вдоль арыка. Помню, при переезде в августе месяце, в саду прежнего дома я выкопал два деревца молоденьких орешин и посадил их во дворе нового дома. Мои родственники  говорили мне, что напрасно тружусь, деревья не примутся из-за жары, а я решил провести опыт, для верности стал часто их поливать, и к моей радости, оба деревца прижились на новом месте. Со временем они стали большими, и как показалось моему брату, одна из орешин мешает соседям, а также нашему огороду, поэтому решил спилить, хотя каждый год с дерева снимали хороший урожай. Замечу, что брат Лёня больше любил пилить, чем сажать. Он считал, что пользы от огорода больше, чем от сада. Спорить трудно, у каждого, своя, правда. Думаю, что действительно, овощи важнее в корейской кухне. Огурцы, помидоры, перец и зелень нужны каждый день. Это верно. Однако мне было очень жалко. Большое дерево – это, как большая жизнь.

Первую серьёзную покупку, которую сделала наша семья в новом доме, это был телевизор.  К этому времени я уже окончил школу, стало быть, в мои  школьные годы дома не было телевизора. Смотреть телевизор ходил иногда к соседям или же друзьям. Конечно, трудно представить моим детям и внукам, нашу прошлую жизнь. Многого не было у нас, что сейчас имеют они.

Относительно большой дом не мог вместить всех домочадцев, поэтому было решено построить во дворе хорошую времянку, тем более, некоторый опыт у нас уже имелся. Как я уже говорил, после моей неудачной попытки поступить в институт, мы с братом Лёней приступили к строительству домика во дворе напротив основного дома. Начал я с формовки кирпичей и очень скоро, изготовил 13 тысяч штук. Брат Лёня трудился на поле, поэтому к стройке имел опосредованное отношение, помогая мне по мере возможности. Для кладки стен мы наняли каменщика, а печную систему напольного обогрева, кудури выложил брат, я же занялся штукатуркой стен и потолка, не имея никакого строительного опыта. К концу ноября 1964 года домик был готов. Забегая несколько вперёд, скажу, что в этом домике тепло ощущали все детки и взрослые моих родных, кто жил в Буке и те, кто приезжал в гости к родителям. Многочисленные племянники и племянницы, живущие сейчас в разных городах и в гораздо лучших условиях, при встрече со мной всегда тепло отзываются о том домике, в котором, холодными длинными, зимними вечерами дружно игрались на теплом полу, и тут же мирно укладывались спать.

После завершения строительства времянки я отправился к своим друзьям Геннадию Лю и Анатолию Ли в Ташкент, где они работали в проектном институте «Узгипроавтодор». Меня сразу приняли разнорабочим на работу в изыскательскую партию этого института. Геннадий Лю, мой школьный товарищ, собственно и позвал меня, он там уже работал полгода. В начале июля 1965 г. мы  уволились и поехали попытать счастья быть студентами. Я в Самарканд на факультет русской филологии СамГУ. Геннадий же поступил в ТашГУ на факультет журналистики. Впоследствии, Геннадий Лю стал известным журналистом в Узбекистане, работал в разных газетах. Долгие годы был заместителем главного редактора республиканской газеты «Правда  Востока». А эта газета являлась органом ЦК КП Узбекистана. Нынче, работает главным редактором газеты «Сельская жизнь». Встречаться с другом не получалось, хотя я пытался найти его несколько раз, будучи в Ташкенте. Фрида каждый раз напоминала мне, чтобы я встретился с ним в городе, куда часто ездил по разным делам. Не случилось. Жаль, значит не судьба!

Теперь несколько слов о работе в изыскательской партии. Горжусь тем, что есть частичка моего труда в проектирование шоссейных дорог Ташкентской области, таких, как например: Бектемир – Паркент и Паркент – Сукок, а затем участок Ташкентской кольцевой автомобильной дороги от озера «Рохат» до авиационного завода. До сих пор, когда я еду по этим дорогам, вспоминаю работу в изыскательской партии. Как я уже сказал, в июле 1965года уволился с работы, чтобы поступить в университет. Конечно, жалко было расставаться с ребятами. Очень дружный и сплочённый коллектив сформировался в той изыскательской партии под руководством Алексея Шина. Во время изыскательских работ мы жили в съёмных домах, питались вместе. До сих пор помню всех по именам и фамилиям, их должности. Хорошую рабочую закалку я получил в коллективе за короткий период работы в трудных полевых условиях.

Мне было жалко расставаться не только с ребятами, но и с девушкой по имени Ира, с которой у меня тогда завязались дружеские романтические отношения. Нельзя сказать, что у нас была любовь, но мы явно симпатизировали друг друга. Иногда встречались, она приходила на свидания. Объяснение в любви, а тем паче, поцелуев не было. Как говорят, была чисто платоническая любовь. Ира была очень красива, как большинство метисов. У неё мама была русская, а папа-кореец. Большая дружная русско-корейская семья проживала в совхозе «Каракалпак», а неподалёку от них наша изыскательская партия снимала дом, в котором мы прожили несколько месяцев 1965 года. Ирина тогда заканчивала учёбу в средней школе и мечтала поступить, кажется, в химико-биологический факультет Ташкентского педагогического института. Кто знает, может быть, симпатия и дружба перешли  в более высокие отношения, за которыми случается любовь, если бы мы находились рядом или решились учиться вместе в каком-нибудь вузе Ташкента. Однако об этом мы почему-то не размышляли,  и никому даже в голову не приходила такая идея. В подобном случае, конечно, всё могло быть иначе, и жизнь сложилась бы совершенно по-другому. Но, как известно, история не имеет сослагательного наклонения. Как говорится, не судьба. Иногда, оглядываясь назад, на своё юношество, вспоминаю время, когда мы мерили дорогу и, на этой бесконечной дороге повстречалась юная Ира. Она на коротком отрезке времени в моём космосе была маленькой, но яркой звёздочкой.  Мне, сейчас кажется, что Ирина живёт в Ташкенте. Кто-то из друзей посоветовал обратиться на передачу «Жди меня». А зачем? Возвращаться к прошлому не стоит и не надо. Пусть только в памяти останется то первое, нежное милое светлое юношеское чувство, которое радовало, вдохновляло нас, а потому хотелось жить, учиться и творить. Было прекрасное время. Мы тогда тепло расстались, и оказалось, что расстались навсегда. Но в моей памяти она осталась навсегда, как первая любовь.

При увольнении с работы в бухгалтерии проектного института «Узгипроавтодор» мне выдали расчёт в сумме 160 рублей и трудовую книжку. Этих денег хватило мне на проживание при поступлении в университет. Пока работал в изыскательской партии, всё свободное время посвящал самостоятельной подготовке к вступительным экзаменам, на сей раз, я твёрдо решил идти в гуманитарный вуз. Поэтому усиленно и целенаправленно занимался по русскому языку, литературе и истории СССР. В моём аттестате об окончание средней общеобразовательной школы не было оценки по иностранному языку. По этой причине я освобождался от экзамена по этому предмету согласно Правилам приёма в вузы. Надо сказать, что выбор вуза был огромный. Вся необъятная страна – шестая часть земной суши была тогда моей Родиной. Иди учиться куда хочешь, воля твоя и желание тоже. Так, моя воля и желание  выбрали на карте СССР древнейший город мира, бывший когда-то столицей империи Тимура, а затем Узбекистана, город Самарканд. Город-красавец, жемчужина Востока! Город, овеянный легендами и сохранившимися великолепными историческими памятниками архитектуры, притягивал к себе не только меня. К великому счастью, суждено было сбыться мечте моей и стать студентом филологического факультета одного из старейших и престижных учебных заведений не только Узбекистана, но и всей Средней Азии. Университет ранее назывался УзГУ, а при моём поступление – СамГУ им. Алишера Навои. На выбор профессии думаю, все-таки оказало влияние семейные традиции. В нашем большом семействе было и есть много педагогов. Правда, отец не поощрял выбора профессии в пользу педагога, он считал, что работа учителя благородная, но не благодарная. Проработав несколько лет учителем, он окончательно разочаровался в профессии, хотя очень долго шел к ней, причём осознанно, будучи уже взрослым человеком.

Здесь я считаю уместным сказать, какую оплошность я допустил по отношению к родителям и другим родственникам летом того года. Я им не сказал, куда поеду поступать, ибо сам до последней минуты не знал. Ташкент, Кзыл-Орда и Самарканд – вот города, где мне хотелось учиться. Про центральные российские города только мог мечтать, но скажу честно, что до острого желания не доходило. Тем более материальное положение не могло позволить такой роскоши, т.е. учиться в центре страны. Окончательный выбор пал на Самарканд и поехал поступать туда. Приехал на автостанцию «Самаркандская» в Ташкенте, взял билет за шесть руб. 10 коп и в комфортабельном автобусе «Икарус» покатил в неизвестную даль.  При этом никому из друзей и родных не сказал, что отбываю в Самарканд. Объявился дома только после зачисления, т.е. через полтора месяца. Мама, увидев меня, как я захожу во двор нашего дома, тихо взяла большой веник и стала гоняться за мной. Убегая от неё, я со смехом кричал, что поступил в университет. Потом, как мне рассказывала наша сноха Лида, мама потеряла покой, плакала, не могла спокойно спать, думая обо мне. Ей казалось, что меня убили, и давно уже нет в живых. Хотела подавать заявление в милицию, чтобы объявили розыск. Домашние убеждали её, что надо подождать, пока не закончатся вступительные экзамены, даже если что-то и случилось, то нам бы стало известно давно. Времена тогда были спокойные. Конечно, она была безмерно рада, ведь я был первым в семье из детей, кто поступил в университет. На радостях, на следующий день мама пошла в универмаг и купила мне чехословацкий клетчатый пиджак с рукавом в реглан. Пиджак был очень красивый и, не было сносу, Фрида часто вспоминала и хвалила маму за её вкус.

 Владимир Ли 004Пять лет проучился на дневном отделении факультета русской филологии. Наш факультет был самым крупным из всех факультетов университета, и обучалось одновременно в трёх его отделениях (заочное, вечернее и дневное) – 2200 студентов. На шести кафедрах факультета трудились более двухсот сотрудников профессорско-преподавательского состава. В моей памяти остались имена таких известных учёных, как например: М.И. Багрянский, В.Г. Ларцев, Л.И. Ройзензон, А.А. Цой, А.В. Шек, Р.П. Шагинян, А.Б. Геворкян, И.В. Тонышева и др.

В последующем, к плеяде этих учёных, я бы хотел отнести и моего друга-однокурсника Петра Аркадьевича Майданюка, который защитил кандидатскую диссертацию по творчеству известного советского писателя П.Л. Проскурина и долгие годы работал доцентом на кафедре русской и советской литературы филфака СамГУ. После распада СССР он переехал в Россию, и уже многие годы работает одновременно заведующим кафедрой и отделением журналистики в Тверском государственном университете. В настоящее время мы поддерживаем связь друг с другом. Несколько раз бывал у него в гостях, и он приезжал ко мне.

        Обучаясь в университете, какие только предметы мы не изучали?! Для меня самыми трудными были такие языковые предметы, как французский, латинский и старославянский. Но, тем не менее, старанием и усилием воли одолевал их. Всегда успешно сдавал зачёты и экзамены, поэтому стипендию получал постоянно. Надо сказать, что она у нас была немаленькая, вначале 35, а затем 40 рублей в месяц. Такой суммы вполне хватало на проживание, точнее на питание.

 Эти годы были посвящены не только тому, чтобы грызть гранит науки, хотя это было основным занятием, но и трудиться, поскольку мною уже на втором курсе была создана семья.

Владимир Ли 005Фрида согласилась выйти замуж за меня, и нам вместе стало гораздо легче жить. Этому событию предшествовала обыкновенная дружба, которая началась с момента знакомства, когда мы были ещё абитуриентами, а затем учились на первом курсе. Женитьбу никак не отметили, была простая будничная регистрация брака без цветов и шампанского. Свидетелем у меня был Славик – кочегар, а у Фриды – Сара Аджимуратова, которая в тот момент случайно проходила мимо нас по ул. Ленина, где находилось здание ЗАГС, мы позвали её быть свидетелем. Сейчас уже не могу вспомнить, почему всё так буднично произошло и, мы не придали никакого значения, казалось бы, такому важному событию. В том году мои друзья-однокурсники помогли нам найти угол в общежитии, приспособив для этой цели один из двух недействующих умывальных помещений. Десять раковин закрыли досками, а сверху постелили клеёнкой, и получился хороший длинный стол, который использовался, как многофункциональная мебель. Часть стола служила нам, как кухонный, другая часть, как рабочий, а третья, для книг и учебников. Мы прожили целый учебный год в этой комнатушке с холодным кафельным полом, друзья часто заходили к нам в гости. Конечно, мы были рады, что имеем свой угол и самое главное, жили бесплатно. К началу следующего учебного года наш факультет перевели в другое здание, располагавшегося на бульваре Максима Горького или, как ещё называли по старинке: «Абрамовский». Тогда нам пришлось снять частную квартиру на улице Дыбенко, у русской бабушки Панкратовой. Её внучка Таня Смоленская, которая дружила тогда с моим другом Славиком (Кочегаром) сказала нам, что её бабушка сдаёт комнату во времянке. Два года мы прожили у неё, а потом жили у татарки Анфисы. В это время у нас родилась Наташа. Бабка Анфиса была недовольна, что к нам приехала жить и учиться моя младшая сестра Алла. А ещё нервничала, когда к нам в гости приходили друзья, говоря, что туалет во дворе скоро переполнится, а она старая и строить новый, уже нет сил. Эти претензии, скорее были направлены на то, чтобы мы добавили плату за квартиру. Хотя плата и так была высокая, 33 рубля в месяц, считай одна стипендия. Пришлось искать другую квартиру. На последнем курсе жили у корейцев Лян, их дочь Лена училась на филфаке, курсом ниже. Она и сказала нам, что родители сдают времянку. Домик был маленький, но зато была корейская печь «кудури», что было очень хорошо для нас с маленьким ребёнком. Вот сколько раз мы меняли квартиры, пока учились в университете. Поэтому после окончания учёбы мы были готовы уехать хоть к чёрту на куличках, лишь бы дали квартиру. Так мы оказались в городке Акташ, что в 110-ти  км от Самарканда. Поскольку мы тогда были женатые, на нас распространялось положение свободного распределения, т.е. мы могли остаться  в Самарканде, но всё упиралось на квартирную проблему. Пока мы учились в университете, Фрида легко и часто оказывалась в «интересном» положении. Вспоминаю, как Нина Лагузина, (однокурсница) шутливо говорила: «Фрида, тебе так идёт беременность!» За время учебы в университете она успела родить трижды, к сожалению, первые две девочки умерли через несколько дней после родов, а третья дочь-Наташа, рождённая на последнем курсе, слава Богу, жива и здорова, стареет вместе с нами, при этом, подарив нам двух замечательных внуков (Мария и Максим).

Материальное положение у моих родителей, и Фриды было не ахти какое. Достатком они не отличались, а семьи были большими. Поэтому нам самим приходилось думать о хлебе насущном, рассчитывая только на себя, ибо ждать помощи было неоткуда. Справедливости ради надо сказать, что на первом курсе единовременную помощь от дяди Александра (младший брат отца) с Казахстана, я получил деньгами в сумме двадцати пяти рублей. Деньги он передал через одного моего знакомого студента, ехавшего с ним в одном вагоне поезда. Спасибо дяде, такое не забывается. Фрида тоже однажды на первом курсе получила денежный перевод из Аягуза (Казахстан) от своего отца в сумме двадцати трёх рублей. В первые два года обучения моя сестра Роза в каждый мой приезд в Буку давала по 20 рублей на дорогу. Вначале учёбы были определённые сложности, ведь надо было адаптироваться к новым условиям жизни, учебному процессу и т.д. Устраиваться куда-либо на работу было нельзя из-за плотного учебного графика. Трудно забыть тяжёлые студенческие годы, может, поэтому уже во взрослой самостоятельной жизни, я по мере возможности всегда старался помочь многочисленным студентам из числа племянников и племянниц.

К концу второго курса по совету моего друга Петра Майданюка я устроился работать в детский дом № 8 г. Самарканда в качестве старшего пионервожатого. Он уже второй год  работал в соседнем детском доме № 3. На работе давали не только зарплату, которая составляла вдвое больше, чем стипендия, но и еду на обед и ужин, что было чрезвычайно важно для студента. Директор детского дома К.М. Марупова постоянно напоминала поварам, чтобы они не забывали накормить меня. Я тогда был худющим, весил всего 64-65 кг при росте 174 см. Она очень доброжелательно относилась к своим подчиненным и детям. Я ни разу не слышал, чтобы она грубо отчитывала кого-то, либо повышала голос на детей или сотрудников. Мне она разрешала приходить на работу на час позже, с учётом занятий в университете. У меня остались самые хорошие воспоминания о работе с детьми в детском доме. Помню ту весёлую интересную жизнь детей в летнем пионерском лагере: игры, песни и танцы, соревнования, костры и походы. Детский дом имел свой оздоровительный лагерь в живописном уголке, недалеко от реки Зеравшан. Сотрудники вместе с детьми находились в лагере до нового учебного года. Дети тянулись ко мне, рассказывали о себе, друзьях. Были дружны между собой, не помню случаев скандала или драки. В один из летних сезонов в лагере отдыхала моя младшая сестра Алла, тогда она жила с нами и училась в восьмом классе. Тем летом у нас гостил племянник Афоня из Буки, он тоже отдыхал в лагере. Вспоминая пионерский лагерь, он говорил, что в том году, в бассейне научился плавать, а было ему тогда лет десять. Надо сказать, что они в лагере отдыхали бесплатно. Начальник пионерского лагеря, он же завуч детдома, Николай Степанович дал на то разрешение. Сам бывший воспитанник детдома, Николай Степанович отдавал все свои силы и душу работе с детьми. Он любил детей, знал всех по именам, их привычки и пристрастия. Его уважали все воспитанники детдома, и пользовался непререкаемым авторитетом.

В 1967 году, будучи студентом 2 курса университета, я окончил вечерние трехмесячные курсы по подготовке экскурсоводов и сразу  был принят на работу внештатным экскурсоводом в Бюро по туризму и экскурсиям в Самарканде. Забегая вперёд, хочу сказать, что работа в Бюро дала мне возможность избежать хлопковой кампании на трёх последних курсах учёбы в университете. Директор Бюро, женщина, фамилию не помню, ежегодно осенью писала письма в обком партии с просьбой освободить от сбора хлопка студентов, работающих внештатными экскурсоводами.  Таковых нас, т.е. студентов-экскурсоводов, было пять человек, которым удалось увильнуть от тяжёлой, изнурительной работы сборщика хлопка-сырца. Почему-то всегда, именно, в осеннее время был большой наплыв туристов и экскурсантов, в древний исторический город Самарканд. Каждую неделю в город приезжали туристические поезда из разных городов необъятной страны.  Три года, в свободное от учёбы и работы время, в основном по выходным и праздничным дням, проводил экскурсии, за что давали гонорар по 3 руб. 80 коп, а позже добавили еще один экскурсионный объект, это городище Афросиаб и зарплату довели до 6 руб. 10 коп за экскурсию. За месяц набегало немало, кроме того я научился ещё и фотографировать. В этом деле хорошо помог мой друг-однокурсник Лёва Ким, который научил меня премудростям фотодела. Его после первого курса призвали на службу во флот, прослужив четыре года, стал теперь учиться с нами, а его бывшие однокурсники успели окончить, а один из них даже стал преподавателем. Лёва незаметно влился в нашу компанию и был заядлым фотографом. Он хорошо играл и на баяне. Сейчас Лёва живёт в Алма-Ате, я и Фрида с детьми бывали пару раз у него в гостях. Сейчас  поддерживаем связь по телефону. Будучи студентом, он женился и жил в собственной квартире. Его отец был бригадиром рисоводческой бригады в Хорезмской области и купил своему сыну кооперативную квартиру. Лёва был добрый и простой, несколько наивный человек. Мы дружили хорошо все годы обучения.

Я делал неплохие фотографии на память о Самарканде туристам и экскурсантам своей группы. Они охотно покупали фотоснимки на фоне памятников, при этом удивляясь, что так быстро, уже к вечеру, они доставлялись в гостиницу или вагон туристического поезда. Конечно, нужна была оперативность, чтобы зарабатывать деньги. После экскурсии, в срочном порядке, принимался за дело. Сейчас из молодых, мало кто знает фотодело того времени, каким был долгим и трудоёмким процессом. Вначале надо проявить плёнку, затем закрепить и высушить, после этого печатать снимки на фотобумаге при красном свете, далее опять те же действия: проявка, промывка и, наконец, закрепление фотоснимков. После промывки водой, их надо было сушить на  электроглянцевателе. Эту часть работы всегда выполняла Фрида и справлялась хорошо. К вечеру я доставлял фотографии на место, где куратор группы продавал по 50 копеек. За что я ему отдавал бесплатно пять-шесть фото на память о Самарканде. За один день экскурсии зарабатывал по 50-60 руб. Сумма весьма внушительная по тем временам, если месячная зарплата в детдоме составляла – 80 руб. а стипендия-35 руб. Вскоре Фрида тоже устроилась на работу воспитательницей в тот же детский дом, где работал и я. Работали мы вечерами, совмещая работу с учебой в университете. Стипендия, зарплата и прочие дополнительные заработки давали нам возможность жить относительно  безбедно. На пятом курсе Фрида уволилась с работы по причине беременности, а 11 января 1970 года она благополучно родила дочь, друзьями-однокурсниками, названой простым русским именем – Наталья. Это Петя Майданюк предложил ребятам (Алику и Славе) дать такое имя. Мы сидели на поточной лекции, а откуда у них был листок с женскими именами, не могу знать. Оказывается, у Пети есть племянница по имени Наташа и ему нравится это имя. Главный ещё его аргумент – имя созвучно с отчеством: Наталья Владимировна. Я был не против их предложения, а Фрида, тем более, предоставив мне право дать имя дочке. Студенты всего нашего потока, а это три группы литературоведов,  поздравляли меня с рождением дочки. Они были искренне рады нашему счастью. С очередной стипендии, а это всегда 12 число каждого месяца, сложились и купили в подарок прекрасную импортную детскую коляску.  Вспоминается, как вечером 10 января того года, Фрида сказала, что у неё есть предчувствие начала схватки. Она сразу согласилась с моим предложением вызвать «Скорую помощь». Шёл мелкий дождь, а идти тёмной улицей до будки с телефоном-автоматом пару вёрст. К счастью, мой вызов приняли быстро, и пока шел обратно, машина «Скорой помощи» догнала меня. Тем временем, Фрида вместе с Аллой, собрала вещи для больницы, и мы  поехали в роддом. Я долго сидел в коридоре в ожидание родов. Дежурный врач, увидев меня, сказал, что можно идти домой, ночью, вряд ли жена родит. Рано утром до начала занятий я приехал в роддом и, тут же меня поздравили с дочкой. Всё разрешилось ночью с 10 на 11 января 1970 года в 00 ч. 15 мин. Врач сказал, что роды прошли нормально, ребёнок и мама чувствуют себя хорошо. Ко дню их выписки с роддома, из Буки приехала моя мама и привезла нам 5 кг риса. Узнав, что всё разрешилось благополучно, а до этого двое у нас умерли, мама на радостях сказала, чтобы рис я отдал врачу, который принимал роды, он же и заведующий роддомом, кстати кореец. В пакет с рисом я положил ещё и бутылку коньяка. Он не хотел брать, говоря, что неудобно от студентов брать подношения. Я настоял, что всё это от души. Наталье в этом году исполнилось 40 лет. Значит, столько лет прошло, как мы покинули стены альма-матер.

В заключительной части этой главы, хочется выразить слова благодарности всем своим друзьям и подругам (однокурсникам), которые приняли активное участие в нашей трудной студенческой семейной жизни. Помогали нам морально и материально, всячески поддерживали Фриду, чтобы она могла со своим курсом закончить учёбу в университете. Во время сессии и экзаменов девочки по очереди смотрели и нянчили малышку. Во дворе факультета или в сквере катали её в красивой чехословацкой коляске, подаренной ими же, на скромную стипендию. Отдельное спасибо, всему профессорско-преподавательскому составу филологического факультета СамГУ, чьи преподаватели  зачастую по просьбе старосты группы проявляли снисхождение к матери-студентке, ставили автоматически зачёт и завышали оценки, чтобы Фрида не осталась без стипендии. Такие человеческие отношения студентов и преподавателей оставили добрый след в наших сердцах, и мы их никогда не забываем. В нашей благодарной памяти они останутся навсегда!

                               РАБОТА В ШКОЛЕ.   СЛУЖБА В АРМИИ.

В середине августа 1970 года с дипломом в кармане и дочкой на руках, мы с кое-какими пожитками по направлению Областного отдела народного образования  Самаркандской области  поехали в дальний сельский район, учить узбекских и русских детишек русскому языку и литературе. Так мы оказались в небольшом городе Акташ Самаркандской области в школе-интернате №18, где нам сразу выделили однокомнатную, а через год двухкомнатную квартиру. Имея определенный опыт работы с детьми в детдоме, мы, как говорится, пришлись ко двору и в школе-интернате. Педагоги школы приняли нас благодушно, ровные отношения сложились с первых дней. Конфликтов у нас никогда не было. Мне дали ставку воспитателя и полставки учителя русского языка и литературы, уроки вёл в 8 классе. Фрида получила работу по специальности, с тарификацией на полторы ставки. Работа в школе нам нравилась, хотя денежное довольствие оказалось значительно ниже чем то, что мы имели в последние студенческие годы.  Правда, работать в школе мне пришлось недолго, всего два месяца. В начале ноября 1970 года меня призвали на срочную службу в ряды Советской Армии. В одном вагоне воинского эшелона, со мной ехал служить мой близкий друг-однокурсник Насруллаев Осман (Алик) из райцентра Булунгур. На первом курсе жили вместе в одной комнате студенческого общежития. Мы как-то быстро сошлись характерами, и наша дружба длилась до конца учёбы в университете. Его зять, Медай, муж старшей сестры,  работавший водителем у первого секретаря райкома партии, иногда привозил нам продукты питания (лук, картофель, масло сливочное). Для нас это была существенной поддержкой. Службу в армии Алик проходил в Москве, возил командира полка, дважды приезжал ко мне в часть и оба раза давал  деньги на мороженое по три рубля, что никогда не забывается. Службу я проходил в знаменитом гвардейском, ордена Суворова имени Калинина в мотострелковом полку Таманской мотострелковой дивизии в Подмосковье, а точнее, в деревне Тарасовка, Наро-Фоминского района. Какие только делегации не приезжали к нам в полк, чтобы ознакомиться с бытом и службой советских военнослужащих срочной службы. Поэтому армейская жизнь была нелёгкой, особенно в бытовом плане. Постоянно приходилось, чаще по ночам, наводить марафет в казарме, а рано утром покидали подразделение. Целый день занимались огневой подготовкой на полигоне войсковой части. Как нам рассказывали дневальные по роте, многие люди из делегации не верили, что здесь постоянно живут солдаты. В казарме всегда была идеальная чистота и порядок. Пол натирали мастикой и шлифовали так, что на нём можно было увидеть отражение человека, как в зеркале. Всё вокруг сверкало и блестело, но каким трудом достигали такого результата?! Безусловно, кропотливым трудом солдат под руководством командиров. В полковой служебной жизни солдат было много показного. Первая рота была спортивная, куда набирали спортсменов и они защищали честь полка на дивизионных соревнованиях. Во второй роте служили солдаты, которые умели петь, плясать, из них формировалась художественная самодеятельность войсковой части. Там служили ребята с музыкальным и артистическим образованием. В третьей роте, где я проходил службу, занимались больше бытовыми вопросами, наша казарма была показательной. Поэтому всех гостей непременно приводили к нам и показывали, в каких условиях живут солдаты срочной службы в Советской Армии. В список личного состава нашей роты был зачислен (посмертно) Герой Советского Союза Иосиф Лаар. Во время вечерней поверки  старшина роты его имя называл первым. А правофланговый отвечал: «Гвардий рядовой Иосиф Лаар, Герой Советского Союза пал смертью храбрых в бою с фашистской Германией!»

Вспоминаю и то, как иностранных гостей водили по территории войсковой части и показывали только лучшие места подразделения. А в столовой имелись два больших зала: в одном постоянно принимали пищу, а другой использовался, как показной. В показном зале, куда водили гостей, столы  накрывали  по-особому: ставили белый и серый хлеб, а ещё  графины с квасом, свежие огурцы и помидоры, даже зимой, и каждому большой кусок мяса. Посуда тоже была красивая и новая. Считалось, что так всегда кормят наших солдат. За год службы меня трижды включали в состав нашей делегации, которая обедала вместе с иностранцами. Было смешно и грустно смотреть на всю эту картинку. У нас, практически не было свободного времени, кроме личного, жили строго по распорядку дня. Дисциплина была строгая, а дедовщины, как таковой в роте и в целом по полку не наблюдалась. За два года до моего призыва в дивизии была проведена большая работа по борьбе с дедовщиной. Многочисленные жалобы военнослужащих срочной службы и их родителей в различные партийные и советские органы, вплоть до Политбюро ЦК КПСС об издевательствах со стороны старослужащих привели к тому, что на местах навели порядок. Многие нарушители были переведены в штрафные батальоны, а некоторые привлечены к уголовной ответственности. Так, что нынешние старослужащие боялись внедрять в армейскую жизнь, так называемую «дедовщину». Замполит роты всегда поручал мне выступать на полковых собраниях с критикой в адрес военнослужащих, которые пытались внедрять элементы дедовщины. Помню, как после собрания некоторые молодые солдаты подходили ко мне и благодарили за смелое выступление. А чего мне было бояться, если командиры поддерживали меня во всём, я был старше солдат лет на пять-шесть и, служить надо было всего год.

 Хочу сказать, что двое моих братьев тоже служили в Подмосковье, старший брат Чун-Зан (Георгий) в городе Наро-Фоминске, водителем в автороте знаменитой Кантемировской танковой дивизии, а младший-Алексей в г. Загорске, тоже водителем. Волей судьбы, на склоне лет, я живу в соседнем Ленинском районе, откуда рукой подать до села Тарасовки. Армейской службой был доволен, хотя она и была короткой, но дала мне возможность переосмыслить многие ценности. Там закалился мой организм и дух, познал тяготы армейской службы. Бывал в Москве, наслаждался красотами природы Подмосковья, особенно понравился город Звенигород с его златоглавыми церквями и монастырями. Весной 1971г. с небольшой группой солдат из нашей роты я находился там, в командировке, работали мы на продовольственной базе. Недалеко от нас располагалось общежитие хлебокомбината, где жили в основном девушки. С некоторыми мы познакомились и подружились. Вечерами ходили к ним в гости. Они угощали нас всегда чаем, вкусными булочками и тортами. Помню, как красиво они пели русские народные песни. Просто можно было заслушаться их пением. Здесь я впервые увидел березы, сосны, ели и тут же услышал прекрасную трель соловья. Навсегда полюбил прекрасную природу России. Мы очень огорчились, когда за нами приехал старшина роты С. Ермаков и сказал, что мы срочно едем на учение. За год службы я принимал участие на двух крупных учениях. Первый раз, пятидневные учения проходили зимой в лесах Горьковской области, как говорится в условиях, приближенных боевым, и спали прямо на снегу, постелив лапники из еловых веток. Они были мягкие и не пропускали холод. Костры разрешали разжигать только на пару часов. По легенде вражеские лазутчики якобы могли нас обнаружить. Походно-полевая кухня работала исправно, повара кормили вовремя и три раза в день. Правда, пища остывала моментально из-за сильных морозов.

Второй раз участвовал на учениях под кодовым названием «Юг» в степях между двумя морями: Чёрным и Азовским. Это было летом, наша рота обслуживала крупное учение. Мы закладывали мины и когда надо было, их взрывали, создавая эффект настоящего боя. Особых трудностей мы не ощущали на этих учениях. За две недели купания и загорания на берегах двух тёплых морей, мы все стали бронзовыми и по возвращение в полк на утренней физзарядке отличались загаром от всех остальных солдат, которые с завистью смотрели на нас. На службе приобрел много друзей, с которыми долго поддерживал связь. Среди них был артист Владимир Носик, который затем снялся во многих фильмах, а его племянник Александр Носик, нынче очень востребованный артист.

Самым большим огорчением за время службы было известие о смерти нашей бабушки зимой 1971 года. В письме мой брат Георгий подробно описал последние дни жизни бабушки.

Бабушка захотела умереть в доме своего старшего сына, как это предписывает старый обычай у корейцев. Она ранее мало жила у нас, поскольку наша семья была очень большая. Предпочтенье всегда отдавала своим дочерям: т. Оле и т. Зине, у них она находилась чаще, чем у сыновей. Первую мы знали хорошо, а вторую мало, только со слов родителей. Судьба т. Зины была для нас загадкой. Только после смерти отца нам удалось узнать малую часть истории жизни тёти Зины. Папа особо не распространялся по этому поводу. Правда, периодически он ездил к ней в гости и урывками говорил нам про её жизнь в Киргизии. Мама рассказывала, что в подростковом возрасте т. Зина дружила с узбекским парнем, узнав об  этом, её старший брат Александр избил и пригрозил убить, если она не прекратит встречаться с ним. Здесь надо сказать, что корейцы в то время не допускали смешанных браков с местным населением, и вообще это считалось позором. Бабушка тайком увезла свою дочь к знакомым в г. Чимкент, где Зина поступила в сельскохозяйственный техникум. После окончания учебы её направили на работу в горный район Киргизии, где потом вышла замуж за китайца Юй-Лин, по фамилии У, который был старше неё на 22 года.  Семейная жизнь у них более или менее сложилась удачно. Тётя Зина родила и воспитала двух замечательных сыновей. Прожила долгую жизнь и скончалась 18 октября 2009 г. в возрасте 82-х лет в окружение любящих детей и внуков. О тёте Зине есть моя публикация в газете «Российские корейцы», небольшой очерк я написал после встречи с ней в Бишкеке, где она жила со старшей внучкой Мирой и озаглавил: «Тётя Зина».

… Итак, добросовестно прослужив рядовым всего один год, как военнослужащий срочной службы  с высшим образованием, осенью был определен слушателем на краткосрочные офицерские курсы при той же войсковой части, где и служил рядовым. По окончании сбора нам присвоили воинское звание «лейтенант» запаса. После увольнения со срочной службы в армии у меня была реальная возможность остаться в Москве и служить в качестве воспитателя в суворовском училище. Об этом мне говорил мой друг-однокурсник Алик Насруллаев, который узнал через своего командира. Однако перспектива армейской службы меня не притягивала, тем более все родственники жили в Узбекистане. Тогда никто думать не мог, что жизнь через каких-то двадцать лет так круто изменится в связи с распадом СССР. Останься тогда служить в Москве, моя судьба и жизнь моей семьи была бы совершенно другая. Однако чего жалеть?!  Я считаю, что и так, жизнь прожита неплохо.

  В декабре 1971 г. вернулся домой, где меня ждала моя семья: жена Фрида Васильевна и дочь Натуль-Путуль двух лет от роду. Летом того же года, во время отпуска, они приезжали ко мне, к месту моей службы в армии. Десять дней они жили на съемной квартире в деревне Тарасовка, что рядом с войсковой частью. Как раз в те дни, на окраине деревни шла съёмка двухсерийного художественного фильма режиссёра Александра Птушко «Руслан и Людмила» на фоне декораций по мотивам русских народных сказок. Днём пока я служил, Фрида с Наташей смотрели процесс съёмки и даже участвовали в массовке. Командир роты капитан В. Третьяков отпускал меня каждый вечер к семье с ночёвкой. Отношения с ним у меня были хорошие, по возрасту, он был старше меня всего на четыре года. Учитывая мой возраст, а мне тогда исполнилось 25 лет, он всегда оказывал мне моральную поддержку. Зимой освобождал от лыжных гонок. Следил, чтобы старшина не ставил меня часто в наряд по роте. Как-то предлагал мне отпуск с выездом домой, на родину. Такой необходимости, со сроком службы всего в один год, не было, поэтому я отказался. Под конец моей службы, командира роты вот-вот должны были перевести в другой полк с повышением в должности командира батальона. Однако в роте случилось ЧП, повесился рядовой солдат первого года службы.   Ночью он лазил по карманам чужих брюк, якобы искал сигареты, а дежурный по роте сержант Брегвадзе поймал и в наказание заставил его чистить туалет зубной щёткой. Спустя, некоторое время, солдат повесился там же в туалете на брючном ремне. Возбудили уголовное дело против Брегвадзе – состоялся суд, который приговорил его к шести  годам лишения свободы. Капитан Третьяков остался при прежней должности с каким-то взысканием по службе. Было жалко его, в нем я видел настоящего советского офицера. Немногословный, образованный, физически крепкий и всегда подтянутый командир притягивал к себе. Он жестко боролся с проявлениями дедовщины, кажется из-за строгости к подчиненным, солдаты прозвали его «доктором», потому, что он мог быстро «вылечить» любого симулянта и нарушителя. Служба в армии была трудная, может из-за возраста или что уже был семейным, но воспоминания остались только позитивные.

Мой отпуск после увольнения из армии длился недолго. Сразу по окончании зимних каникул меня пригласил к себе директор школы-интерната товарищ Фатхуллаев, а в конце беседы попросил меня выйти на работу. Мне дали уроки русского языка и литературы в 7 и 8 классах и ставку воспитателя в 5 классе. Мне кажется, что работать с детьми в 5-6-х классах очень интересно. В этом возрасте они очень любознательные и активные, соблюдают дисциплину, более послушные. Для них учитель, непререкаемый авторитет. Не имея  практики учительской работы, я к своим урокам всегда готовился тщательно. Писал расширенный план-конспект, который ежедневно утверждал завуч школы. Он часто ставил в пример мою работу, она была творческой. Всегда сам готовил наглядные пособия. Дети ходили толпами за мной, так же как и в детском доме, где работал в студенческие годы. Работа в школе мне нравилась. Я не жалел, что выучился на педагога. После учебного года, директор школы предложил мне в период летнего отпуска, руководить подсобным хозяйством интерната. Оно было огромное. Это участок огорода в несколько гектаров и очень большой фруктовый сад, где росли яблони, груши и сливы. В моё распоряжение придавались силы технических работников и грузовой автомобиль для перевозки овощей и фруктов. По устному договору с руководством администрации школы-интерната мне предписывалось с продажи продукции сдать в кассу школы деньги в сумме трёх тыс. рублей. Сумма приличная, но я предварительно произвёл расчёт, по которому выходило, что справлюсь с этим делом, да и сам останусь с каким-то доходом. Весь свой трудовой отпуск посвятил работе в подсобном хозяйстве. Тогда-то я научился хитрому торговому ремеслу. Вспоминаю, как первый раз повёз фрукты на рынок в Каттакурган. Было очень неловко стоять за прилавком, как-никак работал учителем, а тут  торговать. До этого я запрещал детям (учащимся) заниматься торговлей. А вот теперь сам стал торгашом на рынке. Навыков торговли не имел, ящики с фруктами выложил на прилавок и разрешал покупателям выбирать то, что им нравится. Как раз в этот день к нам в гости приехали родственники Фриды из Бухары. Её сводная сестра Клара с мужем и брат Петя, гостивший у них, понаблюдав за моими действиями на рынке, вечером дома подвергли критике и сказали, что из меня продавец не получится. Тут же разъяснили мне, что нельзя всё сразу выставлять на прилавок и, не разрешать покупателю выбирать товар, так он портит внешний вид фруктов. Ведь каждый покупатель старается пощупать, помять, выбирая самое лучшее, как ему кажется. А куда девать оставшийся товар? Продать дешевле или вовсе выбросить. Получив урок и практический совет бывалых торгашей, я стал работать иначе. Хорошо помню другой курьёзный случай из той же торговой жизни. Махкам-ака, водитель грузовой машины, однажды предложил мне повезти товар  в  дальний степной район. Он объяснил, что там нет рынков, а чабанам некогда выезжать в город за покупками. Утверждал, что там торговля будет хорошей. В один прекрасный день, спозаранку мы выехали в степные края. От шири и простора, а также свежего воздуха захватывал дух. В степи люди жили семьями вдали друг от друга. В пути нам встречались по две-три глинобитные кибитки. Целый день мы объезжали эти дворики, предлагая свой товар. Практически весь товар мы реализовали, кроме зеленых молоденьких огурчиков. Никто их не брал, считая, что мы  хотим  обмануть, предлагая незрелые овощи. Они просили в другой раз привезти только спелые огурцы. Я дал указание работницам к следующей нашей поездке собрать только жёлтые огурцы. Действительно, людям такие огурцы понравились, и мы всё продали. Очистив кожуру и семена, съедали просто так, посыпав сверху соль. Вот такую простую культуру питания мы увидели у чабанов-степняков.

До начала нового учебного года, план по реализации продукции выполнил. Для своей семьи купил телевизор «Горизонт» и холодильник «Бирюса», правда вначале в холодильнике было пусто, хранилась обыкновенная питьевая вода. Только потом появилась возможность покупать продукты питания и заполнять холодильник. В общем, мы лето прожили безбедно. Так что сделка была взаимовыгодная, все остались довольны. С началом нового учебного года я приступил к своей педагогической работе и, как оказалось, этот год был последним для моей учительской карьеры.

К концу второго учебного года работы в школе, как гром среди ясного неба прогремел приказ  Самаркандского областного отдела народного образования о ликвидации школы-интерната, и все педагоги были выведены из штатного расписания. Такой «подарок» преподнесли всему педагогическому коллективу к летнему отпуску 1973 года. Все были в шоке. В одночасье мы стали безработными. Правда, следом вскоре пришло устное, а затем письменное распоряжение от руководства того же Отдела, что педагоги желающие работать в детском доме в качестве воспитателей могут написать заявление о трудоустройстве. Оказалось, что школу-интернат № 18 перепрофилировали в детдом для узбекских детей-сирот. Надо было искать другую работу. Вот перед таким фактом, я глава семьи, лицом к лицу оказался летом 1973 года. Незадолго до этого, 28 декабря 1972 года родилась у нас вторая дочь-Катя. Фрида рожать ездила в Аральск, в Казахстан к своим родственникам, которые работали в городской больнице. Это её двоюродный брат Геннадий Трофимович, хирург и его жена Валентина Евгеньевна, акушер-гинеколог, она же заведующая родильным домом. Она сама принимала роды у Фриды. По её словам роды были сложные, могло быть удушение, ибо шея ребенка была обмотана пуповиной. Стало быть, Валентина Евгеньевна оказалась Катиной спасительницей. Это надо знать и помнить. Спасибо!

За неделю до рождения Кати, я приехал в Аральск на поезде из Ашхабада, где два месяца находился на службе по переподготовке командиров танкового взвода. В пути по железной дороге в тамбуре вагона, куда вышел покурить, случилось нелепое нападение на меня со стороны двух вооружённых людей с целью грабежа. По сути это было разбойное нападение, сопротивляться было бесполезно и, подумал, что компромисс лучший выход из этой ситуации. Отдал все деньги, которые были в кармане. Почти сутки ехал без денег, благо соседи были хорошие, делились своей едой. Шума из этого не стал поднимать, заявление не писал. Было погано на душе, старался быстрее стереть из памяти эту историю и никому, кроме жены не рассказывал. Это был первый и последний случай в моей жизни. Надеюсь, что подобная история больше никогда не повторится.

 ***

Ссылки по теме:

Владимир Ли. Моя Судьба (продолжение)

Владимир Ли. Моя судьба (продолжение)

Владимир Ли. Моя судьба. Глава 2. Из дневниковой записи пенсионера

Владимир Ли. Моя судьба. Глава 2 (продолжение)

Владимир Ли. Моя судьба. Глава 3. Творческое начало

Владимир Ли. Моя судьба. Глава 4. Творчество внучек

Владимир Ли. Моя судьба. Глава 5. Взгляд со стороны

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментариев 8

  • Петр МАйданюк:

    Володенька я буду писать без знаков препинания кроме точки не освоил еще этот чудесный ящичек – ноутбук. Что тебе сказать: “Я рад за тебя . У тебя выработался хороший журналистский стиль . Главное – простота которая заставляет читать и читать . Что хотелось бы отметить . Наиболее интересно читается глава “Школьные годы и учеба в университете”.и следующая ” Работа в школе . Служба в Армии “. Одним словом – посмотрим всю книгу а потом подумаем над подробной рецензией.

  • Петр МАйданюк:

    Володенька все хорошо . Рад что у тебя выработался журналистский стиль причем своеобразный заставляющий читать и читать и читать. Особенно читаемые ” школа и вуз ” и ” работа в школе. Служба в Армии”. Все получается . ПРочитаем все тогда будет обстоятельная рецензия.

  • Ли Владимир:

    Спасибо, Петр Аркадьевич за лестный комментарий! Такая высокая оценка специалиста, филолога и журналиста, дорогого стоит. Жду твоей обстоятельной рецензии, которая может быть включена в случае издания книги.
    С уважением, твой друг Владимир.

  • Нэля:

    Здравствуй, Владимир! Я и мы все очень рады за тебя. Прочитала только начало, и “пробежалась” (извини, дочитаю обязательно) читается легко и просто, а в жизни …, но думаю жизнь идет и по жизни впереди твой ангел, и пусть он всегда тебя хранит! Пусть впереди будут еще много встреч с интересными судьбами людьми, путешествии по стране и миру, … и все это изложить на бумаге, а мы будем читать и наслаждаться вместе с тобой!!! Твои друзья. НВ

  • Виссарион Иванович Тен:

    Виссарион, привет! Прочитала Ли В. В. Очень интересно, многое из моей жизни, особенно с детства, но многое значит, что он рос хоть и в большой семье, а в семье учителя, как и ты, я же в рабочей, отец закончил 4 класса, потом ФЗУ и все, это все сказалось на мою судьбу. Вот бы мне если на пути встретился такой грамотный писатель, то я бы точно сделала льготы. Ещё я прочитала, что надо добиваться до конца. Я так рада, что ты мне даёшь надежду, может , что и получится, я сама опустила руки, мне надо было в эту ассоциацию обратиться, но никто не подсказал. Ты знаешь, мне не так эти льготы нужны, не такие уж они большие, просто зло берет, столько лет мы как обездоленные, за родителей обидно, вспоминаю, как они хотели вернуться, с тоской всегда говорили какая там природа. Я удивляюсь как Ли все помнит события, даты, всех родственников,общается со всеми, и сама задумалась, что надо чаще думать о своих, да думаю он был не из бедных, что так ездил везде, но , молодец, ещё и женился в 70 лет!

  • Виссарион Иванович Тен:

    орогой Владимир Владимирович, очень благодарен Вам за Вашу книгу! Читаю её с большим удовольствием. Вижу написано ну просто про меня и моих сестер и братьев. У нас было пятеро. У мамы было 7 детей но две девочки умерли, в раннем возрасте. Мы жили в Джусалах, ст. 200 км от Кзыл Орды на Север. Отец окончил Кзыл Ординский Педагогический институт. Историк. Всю жизнь работал учителем, потом директором школы. Пытался сажать дыни и арбузы. Мы дети все закончили ВУЗы . И разъехались кто куда по Казахстану. Книга нужная, нужная нам как Вы говорите Корё сарам. Это про нас. Я тоже служил в колонии, УГ 42/12 в Архангельской области. И что такое менты знаю не по наслышке. Как они могут подпортить жизнь. Спасибо, продолжаю чтение. Остановился когда Вы съездили в Корею. Опять особо понравилось как Вы описали, нашу родину предков. Воздух прекрасный, Люди подходят и спрашивают чем могу помочь. В метро, доброжелательно помогают найти с маршрут. Я много читал о том как ездили в Корею, но никто так ярко и предметно не писал. По их описаниям казалось, узкие грязноватые улочки, битком набитые людьми, суета и копошение множества людей. Непонятные язык и чавкающие люди. Вы осветили так какой бы я увидел Корею.

  • Виссарион Иванович Тен:

    Владимир Владимирович! Прочитала Вашу книгу, мне посоветовал Виссарион, он мой одноклассник, я с интересом её прочитала. Сколько событий, людей прошли через Вашу жизнь и я это все прошла с Вами , так все это мне было близко и знакомо. Как Вы все это подробно описывали, все даты, имена , очень живо и интересно. Читая, я все время вспоминала своих родителей, которые с грустью вспоминали жизнь в Приморье,у них была очень тяжелая жизнь в Казахстане и соответственно и моя , мы жили очень бедно.

  • Виссарион Иванович Тен:

    Вися! Я в шоке от того, что прочитала В.В. Ли “Моя судьба”! Это написано про нас, нашу семью, отец тоже был директором школы, он сажал арбузы, чтоб немного подкрепить семью, не всегда успешно. Мы тоже жили в колхозе, у отца была лошадь, он ездил по полям когда ученики были на прополке риса. Я помню эти годы, . Ты молодец, что дал мне это прочитать, эти книги. Все эти книги я для себя скачала.
    Спасибо.

    ИЦ673352 Тен Светлана

    Это пишет моя сестра Светлана Ивановна Тен живет в Темиртау, Карагандинской области 73 года.

Translate »