Владимир Лим. Горсть океана

Владимир Лим – прозаик, журналист. Живет в г. Петропавловске-Камчатском.

lib50ГОРСТЬ ОКЕАНА

Рассказ

Этого поселка уже нет на земле.

Имя его мелькнуло последний раз в отчетах Рыбпрома много лет назад. Мне запомнились эти прозрачные листки тонкой курительной бумаги с невнятными плывущими строчками текста, отпечатанного под копирку. Их внесла в кабинет курьер, и теперь я почему-то вспоминаю и ее, подрабатывавшую у нас пенсионерку, – она тяжело дышала мне в затылок, когда я расписывался в потрепанном регистрационном журнале.

Уже тогда сведения о поселке умещались в одну строку: п. Усть-Песчаный, РКЗ-3, жителей муж. пола – нет, женск. – один. В скобках от руки вписано: Дё, 51 год. Дё умерла, дом ее снесла волна цунами. Об этом мне сообщил по рации капитан Козырев, начальник пограничной заставы. Застава тоже пострадала, и ее теперь отстраивают заново.

Козырев, рассказывая, надолго замолкал, но я слышал его дыхание в черном улюлюкающем эфире, видел с какой-то жуткой кренящейся синей выси как над поселком безмолвно дыбится тридцатиметровая стеклянная стена воды. Она растет, напрягается до звона – щиты финского домика Дё крошатся в щепки, и щепки, вращаясь, вылетают из ревущей волны. Картина повторялась раз за разом, будто отпечаталась в сетчатке глаз. Название поселка еще можно найти на старых географических картах области, в графе “место рождения” моего паспорта и еще нескольких сотен других, родившихся за несколько десятилетий жизни Усть-Песчаного.

Последний раз я видел Дё тринадцать лет назад, через неделю после того, как курьер принесла копию отчета. Шторм задержал тогда теплоход в Октябрьском, и на заставу я попал не сразу. Капитан Козырев, тогда еще лейтенант, был рад мне, потребовал анекдотов, новостей, накормил солдатскими щами, предварительно попотев на перекладине в спортзале.

Я любил Козырева за его душевную неутомимость. Не знаю, что его привлекало во мне, но он окружал меня такой плотной и неотступной заботой, что порою я как бы заболевал, мне хотелось лечь и как можно дольше молчать. Козырев потащил меня на реку, вооружившись двуручным спиннингом, и пока он бросал легкую, в полете похожую на бабочку блесну, я прилег позади развалин железобетонного сооружения, оставшегося от японской акционерной компании, и стал смотреть на вышку, там время от времени что-то ослепительно взблескивало. Я поделился своим наблюдением, Козырев вдруг бросил удилище и, грозя кулаком, пошел к заставе.

Оказывается, это часовой устав осматривать в обзорную трубу скучную океанскую поверхность, подглядывал за нами. Мы поднялись на вышку, и пока Козырев донимал нехорошими словами подчиненного, я смотрел в трубу на поселок. Я увидел скелеты бараков, обглоданные ветром и дождями, завалившиеся заборы в серой паутине истлевших сетей, проросшие травой чердаки, острые звезды битого стекла.

Дом Дё стоял на берегу и был похож на старого человека, смотрящего из-под нахлобученной островерхой шляпы. Козырев плюнул в океан, когда узнал о моем намерении ночевать в поселке, он настроился провести вечер со мной за шахматной доской и пивом, купленным в ресторане теплохода. Козырев долго отговаривал меня, соблазнял расставленными шахматами, шуршащей пивной пеной, потом, осердившись, заявил, что уж если идти, то идти немедля, до прилива, по накату; подхватил вещмешок, набитый макаронами и тушенкой для Дё и нес его, провожая меня, километра три.

Козырев был родом с Волги, но не ценил этого, отпуски проводил на юге, тратя деньги и душу на баб. Он тосковал о детях, семейной жизни и неутомимо искал ту, что поедет к нему на край света, но, должно быть, не там искал. Он не знал тоски по отчему дому.

– А чего тосковать? – отговаривался Козырев. – Уж куда-куда, а к родному порогу вернуться можно всегда.

Первое мое воспоминание связано с уходом белух на Север. Они плыли перед закатом – стадо за стадом, взламывая розовую лакировку океана. Вечер и полночи провожал их поселок, а потом сутки пил брагу – белухи увели весну, а это значило начало путины. Еще я помню, как две штормовые ночи поселок жег костры на берегу, ветер раздувал их, пригибая к земле, отрывая и унося косматое пламя. Светлыми тоскующими тенями метались меж ними будущие вдовы.

Когда океан вьплюнул последний истерзанный кунгас, дома остались без дверей – все обратилось в дым и свет зовущих костров. Незваным гостем явилось горе, и нечем было при-

крыться от него. Погибло семь рыбаков, лучшая по всему побережью бригада, среди них Тен, муж Дё, и Тэко, их малолетний сын.

Два дня смеялась Дё, два дня односельчане собирали для нее финский домик, первый и последний в поселке, на третий люди вышли в белых одеждах, длинные белые флаги плескались над ними, гремели барабаны, взвился гудок…

Седым и белым был поселок. Потом, через много лет, я узнаю, что белый цвет у корейцев – цвет печали и траура. Океан вернул Тена через неделю. Тен лежал у самой воды, поджав ноги, будто спал, сжимая в руках детскую сандалию. Кудрявые волны играли тесемками кальсон над синим мрамором щиколоток.

А пятилетнего его сына так и не нашли. Может быть, Тэко съели нерпы, так говорили взрослые. На поминки Тэко собрали всех детей поселка. Я помню корейский барабан, похожий на песочные часы. Передо мной стояла крохотная рюмка из молодого бамбука. Пей. говорила мама, а я не хотел пить, думал, что умру от вина но потом выпил, закрыл глаза и стал ждать смерти.

Дё убежала к океану, взрослые пошли за ней, и мне пришлось открыть глаза. Я вновь увидел барабан и с увлечением ударил в него рюмкой. Барабан закричал, и я принялся колотить в него, ра-ду-ясь продолжению жизни и печалясь по белым флагам, под которыми не носят живых детей.

Дверь дома Дё была подперта от ветра плоским тяжелым камнем, Такими камнями придавливают рыбу в бочках с тузлуком. Я отвязал пса, рвавшего цепь навстречу мне, и спустился к океану. Пес скулил и хватал меня за каблуки.

Следы Дё, маленькие, с детскую ступню, шли вдоль прибойной полосы. Когда они приближались к воде и исчезали, я пугался, потом привык – следы неизменно выходили из океана, неровной строчкой пролегая меж влажных янтарных плетей морской капусты. Волны катились длинно и косо, у берега они опадали, дыхание их было размеренным и легким. Я разулся.

Теплый песок с сухим шелестом тек сквозь пальцы, им, чистым и тонким, можно наполнять часы, и он будет отсчитывать время вместе с волнами. Пес крупными веселыми прыжками поскакал вдоль следов Дё. взрывая их мокрым носом, попал в миражную стену теплого воздуха, струящегося над берегом, вытянулся в зыбкую вислоухую тень, Тень, колеблясь, оторвалась от земли, рядом возникла другая – с плывущими, как в воде, одеждами и огромной головой. Тени, прокладывая свой путь между небом и землей, поплыли ко мне с лаем и приглушенным ладонью женским криком:

– Те-е-ко-о…

Человек и собака вышли из миражной стены и спустились на землю. Тени их в поднебесье погасли.

Дё сняла корзину с водорослями с головы, поклонилась мне, прижав ладони к коленям, затем вошла в воду и, умоляя меня глазами, зачерпнула полную горсть. Я тоже набрал воды в ладони и пошел за ней. На крыльце она встряхнула жгут, который подкладывала под корзину, он оказался цветастым платком. Дё подвязала его вместо передника, отодвинула ногой камень, и мы вошли в дом. Ставни были закрыты, Дё бесшумно пошла на плоский острый луч, бивший сквозь щель, звякнула жестянкой, зажгла свечу.

Воду в горсти я расплескал, остатки ее высохли, и на ладони остался белый налет соли, Я подошел и опрокинул пустую горсть в протянутую мне жестянку. Банку ей дал сезонник. Он был из тех приезжих, кто всегда ищет счастья на стороне, однажды вкусив отравы скитаний. Он вставал рано и потому иногда, в час утреннего тумана, заставал Дё на берегу, она умоляла океан вернуть ей тело Тэко: малолетняя душа его приводит по ночам и стучится в ставни, просит не оставлять…

Сезонник дождался конца путины и начала праздника. Желая поразить всех, остановил Дё у клуба, приподнес ей консервную банку с пробитым ударом ножа дном, сказав, что когда она наполнит этот сосуд океанской водой, растворившей дыхание и слезы Тэко, душа его перестанет мучить ее…

Матрос с кавасаки, гремя рыбацкой робой, поднял сезонника за ворот -ноги насмешника беспомощно повисли, спросил:

– Зачем ты это сделал?

Сезонник, покосившись на него, ответил: пусть у этой женщины будет надежда…

Слова были красивы, но мне показалось, что приезжий складывал и готовил их в одиночестве, как яд. Я взобрался на крышу стайки, переворошил высохшую морскую капусту, она трещала, как фольга, разложил свежую – из корзины.

Дё привязала пса – он хватал ее за пятки, косился на цепь и плакал. Запах тяня, соевой приправы, шедший из раскрытых дверей, приторный, обволакивающий, перебивал свежий холодный запах водорослей. Когда я шел. с веревкой на плече за дровами, запах тяня, поселившийся во мне. кружил голову, как крепкая сигарета.

У Дё было много дров – два десятка деревянных домов в щетине ржавых гвоздей, следах безжалостных мальчишеских ножей, с оголенными ребрами торчащими, стропилами, выломанными оконными рамами.

Вот здесь, на завалинках с сочащимся из щелей угольным шлаком играла азартная детвора в ножички, в перерывах сбивая с теплых стен фиолетовых мух, жженой металлической стружкой сверкавших на солнце. А теперь странен даже ленивый мушиный звон на солнечной стороне.

Запах хлеба, пота, одежды, радующий запах человеческого жилья, выдули океанские ветры; молодые вихри посвистывали в руинах, кружили древесную труху, играли тленом, подхватывали, бросали в волны; из года в год вода и ветер творили свое веселое дело, обживали брошеные человеком жилища, засыпали песком.

Я сорвал с рухнувшей стены ставни, принялся выдирать доски со следами голубой краски, гвозди долго и мучительно стенали. Я связал дрова веревкой, взвалил на спину. Вязанка оказалась тяжелой для меня, обратный путь был долгим, я преодолевал его согбенным, вытянув от напряжения шею.

Дё сидела на крыльце, поджав под себя ноги, и открывала обломком штыка консервы – это была тушеная говядина из офицерского пайка. Дё потрясла банкой и сказала:

– Хороший люди русская солдата, япона гони из Корея, Тэко охраняй…

Доски кололись с сухим гитарным звоном. Я собрал дрова и отнес в дом. Подбрасывая обрубки в печь, я обнаружил на одном из них вырезанное “В”, порылся и нашел остальные буквы. Сложил – получилось “ВОЛОД”.

Когда-то, в бессознательной тоске о вечности, я резал свое имя и на последней букве мама отобрала нож, шлепнув для отрезвления по заду. Потом у меня были другие ножи, я строгал сабли, пистолеты, портил нашу нехитрую самодельную мебель, покрывал бранными словами заборы своих врагов, но о букве “Я” почему-то так и не вспомнил.

Мы ели с Дё тушенку, подогретую на сковороде с морской капустой и тянем – странным с непривычки; грелись у печи, трещавшей голубыми ставнями моего детства. Я заглядывался на рыжую нежную шубку пламени, мне слышались звуки далеких вечеров, когда отблески смуглого огня выхватывали из темноты лицо матери, а стекла позванивали от глухих ударов волн о берег. Я скоро привык к запаху тяня, но он еще тревожил меня воспоминаниями тех лет, когда я был ровесником Тэко.

Ночью, не зная от чего, проснулся. Вздрагивала длинная щель в ставнях, ворочался и шлепал в берег своими косматыми лапами океан. Я скосил глаза на циновку у окна. Когда я укладывался спать, то видел как светлели там ступни Дё. Теперь под окном никого не было. Напрягся и услышал над головой приглушенное дыхание. Из темноты ко мне тянулась ссохшимся корнем рука. Я стиснул в кулаках край тонкого одеяла, вжался лопатками в ветхую, пахнущую трухой циновку, Чужая ладонь гладила мою голову, волосы слабо шуршали.

– Тэко, Тэко, – сказала Дё и тихонько заплакала.

Плач ее был свистящим и долгим, потом она отползла на свою циновку и замерла. Я долго не мог уснуть, чувствовал мелкие раздражающие уколы циновки, зажег спичку, прикурил. На стену прозрачной тенью лег силуэт моей руки. За низким выскобленным, поставленным торчком столиком, я увидел корейский барабан, смутный медный глазок блика на лакированом ободе. Барабан был похож на песочные часы, я перевернул его, песок, ударяя о натянутую телячью кожу, посыпался с осенним травяным шорохом. Я переворачивал и слушал эти часы до тех пор, пока не уснул. Мне снился океан – то с детскую горсть, то безбрежный. Парили над ним часы, осыпали поселок песком, я играл ими, как на барабане, и Козырев, с сапогами в руках, плакал. Проснулся от холода. Дверь была отворена, с порога, терзая цепь, на меня смотрел пес. Я отвязал его и спустился к океану. Все повторялось, невидимый круг замкнулся, и я стал оглядываться как затравленный. Пес хватал меня за каблуки. Дё выбежала из миражной стены с криком “Те-е-ко-о…”, сняла с головы корзину, поклонилась, прижимая ладони к коленям.

Мы зачерпнули из океана, вернулись домой и опрокинули горсти в банку, пробитую ножом. Я опять не донес воду, расплескал ее, и на ладони остался белый налет соли. Ладонь жгло, ее я поранил, когда рубил ставни своего дома. Я уговаривал Дё уехать, а она не слушала меня и говорила о своем. Я прощался с ней, а она перебирала водоросли и говорила о своем. Я уходил, оглядывался на финский домик, первый и последний в моем поселке, домик смотрел в океан из под осевшей крыши. Пес гремел цепью, провожая меня, лаял вслед. Теперь Дё уже нет. Пограничный наряд нашел ее у океана, головой в воде, волны играли ее волосами как прибрежными водорослями.

– Я предвидел, – говорил Козырев, – я был еще как прав, когда предлагал отправить старуху в больницу.

Да, он был прав, но ведь все лечебницы мира не вместят женщин, страдающих безумием материнской любви.

Поселка моего уже нет на Земле. А мы, утратившие его, давно разбрелись по миру в поисках счастья. Но нет-нет, да и настигнет меня память о заветном береге, милой, в строгом платке прибоя родине, пробуждая кроткую нежную муку, каким-то непостижимым образом отдающуюся тихим жжением в ладони. И тогда я вижу вислоухого пса, рвущего цепь навстречу тридцатиметровой волне.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Максим:

    Этот рассказ я случайно прочел когда-то очень давно, будучи еще ребенком лет десяти, по-моему в журнале “ОГОНЁК”. Почему-то он произвел на меня тогда сильное впечатление и на всю свою дальнейшую жизнь мне запомнились само его название – “Горсть Океана” и еще одна фраза оттуда: “….Мне снился океан — то с детскую горсть, то безбрежный”. Когда в нашей стране появился интернет, я периодически делал попытки разыскать хоть какую-нибудь информацию об этом произведении, ведь я помнил его название. И вот сегодня, 10 июля 2015 года, я наконец-то нашел этот небольшой рассказ и смог прочитать прочел его заново, спустя примерно 31 год!
    Теперь я понимаю, почему все свою сознательную жизнь я так люблю Дальний Восток и все что с ним связано.
    Очень уважаю Корейский народ, этот очень трудолюбивый, талантливый и по восточному скромный Народ!
    Моя огромная благодарность всем создателям этого сайта и непосредственно человеку, который разместил здесь произведения этого замечательного автора, Владимира Лима.

    С уважением,
    Максим С. Синицын

Translate »