Владимир Пу. Вальс в Ренкли

Владимир ПУ -прозаик. Родился в 1947 году в поселке Терень, Кзыл-Ординской области Казахстана. Закончил факультет журналистики КазГУ (Алма-Ата, 1971 г.). Опубликовал около десяти книг прозы, переводился на многие языки мира. Член Союза писателей. Работает главным редактором журнала “Ашгабад”. Живет в Ашгабаде.

lib50ВАЛЬС В РЕНКЛИ

Рассказ

За два года городок Ренкли сильно изменился. Скорее всего, в худшую сторону. Улицы были грязными, дома – серыми и приземистыми, прежним лишь оставался огромный ров, некогда бывший руслом пересохшей речки, который отделял Ренкли от воинской части.

Язмухаммед шел по привычной тропке, чтоб напрямик выйти к Дому офицеров. Начищенные до блеска туфли тут же покрылись серой пылью. Что ж, привычная, хотя и забытая картина: пыль, пожухлые кусты, выгоревшая трава – лишь торчат стебельки, напоминая беспорядочную щетину.

За два года Язмухаммеду не удалось побывать в Ренкли, Все одногодки смогли вырваться в отпуск, а его, Язмухаммеда, так и не отпустили. Там, где он служил, стояла поздняя осень: лили бесконечные дожди, и пожелтевшие листья от малейшего дуновения ветра срывались с деревьев и кружились в воздухе…

А в родном Ренкли – привычная жара, после полудня особенно нещадно пекло. Язмухаммед рад был солнцу, хотя, с другой стороны, жара угнетала, он тосковал по прохладе, которой совсем недавно было в избытке. А, возможно, человеку всегда будет чего-то недоставать. Совсем недавно было: его тянуло домой в Ренкли, хоте лось поскорее попасть на родные улицы, под эти пыльные гледичии, звенящие своими стручьями, он мечтал оказаться в своем родном дворике, увидеть близкие и родные лица. Язмухаммед верил, что жизнь в Ренкли у него будет необыкновенная, он не раз представлял ее в своем воображении: ему часто снился родной городок, но по приезду, буквально после трех Дней, все вешло в привычное русло и произошло совсем не так, как он представлял себе: все было обыденнее, проще, Язмухаммеду показалось, что его обделили, чего-то не додали, и он немог избавиться от чувства растерянности, охватившей его.

Потом его осенило: не хватает танцев, не хватает музыки, онз была в его душе; он торопил время, считал дни, чтобы скорее оказаться на танцевальном вечере в родном Ренкли, чтобы закружиться в вальсе, испытывая при этом сладость лолета, необъяснимый восторг и приятное головокружение…

Странно, почему он целых два вечера не слышал музыки? Может быть, в Ренкли уже не проводили никаких танцевальных вечеров? А может быть, просто-напросто в первые дни ему было не до танцев; хватало чувств от долгожданных встреч с родными? У Язмухаммеда не было родителей, отец умер, когда ему было десять лет, а мать скончалась буквально за несколько дней до призыва в армию. Он наотрез отказался куда-либо ехать, пока не пройдет сорок дней после смерти. Военком оказался понятливым, согласился и отправил его на службу с последней партией. Однако Язмухаммеду пришлось служить за тридевять земель от родного городка, на севере Белоруссии.

Не хотелось вспоминать того, что произошло за минувшие два года, надо быстрее окунуться в жизнь родного Ренкли. Но это время сильно изменило его, Язмухаммед начинал понимать простую истину: Ренкли, пожалуй, остался таким же, просто он сам стал другим – не тот уже Язмухаммед, который некогда орлом-красавцем порхал по улицам и танцплощадкам родного городка…

На третий вечер стало тоскливо среди своих племянников, сестер, и зятю было явно не до него: и уже ничто не могло удержать Язмухаммеда в доме. Он погладил брюки, белоснежную рубашку, начистил до блеска туфли и прямиком двинулся к Дому офицеров, самому оживленному месту, где собирался цвет молодежи, как местной, так и армейской. Молодые лейтенанты и будущие солдаты жили мирно, конечно, не обходилось без недоразумений, но, к счастью, конфликты разрешались мирно. Местная молодежь на особо торжественные вечера не допускалась, исключение делалось только для Язмухаммеда. Особенно он любил вальс. Откуда бы ни доносились звуки вальса, не мог усидеть равнодушно; даже после тяжелейших учений, когда он буквально валился с ног, музыка словно удесятеряла силы, и даже кирзовые сапоги, тяжеленные и непривычные, не были помехой,- он кружил, словно завороженный, и к немувозвращались легкость, желание жить и нравиться девушкам…

На дне рва, отделявшего Ренкли от воинской части, даже в снежные зимы ручьи не задерживались, все впитывала иссохшая земля. Небольшое пространство между Ренкли и воинской частью – по обе стороны рва, да и само дно некогда горной говорливой речушки покрывались степными цветами, особенно легко здесь росли маки – даже в самых немыслимых местах между огромными камнями они пробивались на свет. Трава по весне здесь была буйная, разноцветный ковер полы-хал два месяца, в апреле и мае, и не зря, наверное, мес-тность эту люди назвали так – Ренкли…

Язмухаммед стал медленно переходить ров. Лет десять-пятнадцать назад он был совсем другим. Когда-то мальчишкой он играл здесь со своими сверстниками, умело прятался во время беспечных пятнашек, кусты были такими высокими и густыми, что в двух шагах никто не мог увидеть спрятавшегося мальчишку…

Привычная тропка вывела его на гребень холма, оставалось пройти через небольшую железную калитку, и Язмухаммед был уже на территории воинской части…

Конечно, он мог бы подойти к Дому офицеров с парадного входа, но тогда ему надо было пройти лишних полтора километра, – мост через ров был один, у начала самой главной улицы Ренкли…

Его не сразу узнали, поначалу даже не хотели пускать на вечер, но одна из женщин замолвила за него словечко:

– Да это же король вальса!

Язмухаммед невольно улыбнулся. Он почему-то напрочь забыл свое прозвище, которым его когда-то нарекли офицерские жены. Король вальса! Наверное, это звучало вызывающе, слишком высокопарно для провинциального городка. Не приходится говорить о тонкостях вкуса, но что поделать, в Ренкли – даже офицерские жены, некогда жившие в столичных гарнизонах, свыкались с подобным высоким “штилем”, характерным для городков, не претендующих на ведущее меств истории…

Еще не было никакой музыки, даже в оркестре еще не начали настраивать инструменты, а Язмухаммед почувствовал, что попал в ту стихию, о которой мечтал. Да, он стремился сюда, стремился в эти стены, раскаленные от каракумского зноя, под этот шум многочисленных кондиционеров, назойливо жужжащих где-то над головами.

От легких дуновений, от шелеста женских платьев, от тонких запахов дорогих духов у него начинала кружиться голова. Хотя Язмухаммед по-прежнему ощущал в себе какую-то скованность, и она мешала ему…

Язмухаммед поймал себя на мысли, что он терпел двое суток и не приходил сюда только потому, что обстановка могла напомнить ему воинскую службу, которую хотелось как можно скорее забыть и сделать все, чтобы она ничем не напоминала о себе.

За минувшие два года в жизни было немало хорошего и немало плохого, и самое неприятное – ощущение скованности, несвободы. Ее олицетворением служило все воинское обмундирование…

А человеку так хочется чувствовать себя человеком: пойти, куда заблагорассудится, делать то, что, душе требуется на данный момент, а не то, что прикажут тебе…

И удивительно, что Язмухаммеду здесь ничего не напоминало о минувших двух годах, более того, он даже не замечал военную форму, да и большинство офицеров пришли в гражданском, наверное, тоже хотели хоть на миг почувствовать себя свободными…

Было какое-то торжество, и местных не пускали только потому, что кроме танцев должно было состояться чаепитие, впрочем, оно шло вовсю: буфеты были открыты, и в честь праздника, кажется, ракетных войск и артиллерии офицерам отпускали нечто покрепче, нежели привычный зеленый чай.

Язмухаммед отметил, что в оркестре – все новички, никого не осталось от прежнего состава, но эти ребята, пожалуй, играли получше, без единого сбоя, без особого труда переходили с одной темы на другую, им было все равно, что играть – вальс, тяжелый металл или народную музыку.

Язмухаммед не смог разобрать, что объявил ведущий вечера, но по тому, как увидел, что к нему устремилась тонкая хрупкая женщина с развевающимися волосами, как невеста в белом платье, с каким-то холодком внутри подумал: “Неужели белый вальс?”. Он не ошибся – именно его объявили, чтобы офицерские жены взяли на себя инициативу, сами диктовали условия на этом торжественном вечере…

Он не мигая смотрел, как приближается к нему хрупкая и нежная женщина, как берет его руку, улыбается и говорит:

– Приглашаю тебя, Махмуд!

Ему бы положить одну руку на талию, другую на плечо и пойти, закружиться в вальсе – в этом чудеснейшем танце, но почему-то он продолжал стоять как истукан, и после ее приглашения ответил:

– Я не Махмуд!

Глупо так все было: не Махмуд и все! С чего это он заупрямился, наверное, Язмухаммед сам не смог бы ни за что объяснить. Но женщина не растерялась, еще настойчивее потянула его:

– Так много времени прошло, что забыла, как тебя зовут.

Он назвал свое имя. Но как ни напрягал память, немог вспомнить эту женщину. Неужели он два года назад танцевал с ней? Все может быть. Тогда у него не было особых симпатий, он находил упоение в самом танце, ему хотелось ощущения полета и на партнерш он не обращал никакого внимания, хотя и тешило самолюбие, что танцуют с ним охотно, что восхищаются, даже назвали за глаза Королем вальса. Но свое прозвище он воспринимал с иронией, потому что знал, что есть немало танцоров получше него, что ему, самоучке, надо немало познать. Но совести ради надо сказать, что танцевальные уроки Язмухаммеду давались легко, стоило раз посмотреть на то или иное движение, и он тут же мог повторить его. Немало танцев он освоил после телепередач, так что вполне мог бы участвовать в самых престижных танцевальных конкурсах.

Обо всем этом думал Язмухаммед, когда он, подхватив партнершу, кружился в вальсе. Она успела шепнуть, что зовут ее Лилией, что осталась одна, муж уехал в отпуск, и что придется ей скучать одной целых полтора месяца.. Все сказанное Язмухаммед пропустил мимо ушей; почему-то его внимание упорно сосредоточилось на имени; оно действительно подходило женщине: стройная, нежная и хрупкая. И была она в лиловом платье, а то, что оно лиловое, Язмухаммед заметил не сразу: то ли освещение было неважное, то ли оттого, что никогда он не мог определить цвета, частенько путал их, а об оттенках и говорить нечего, многих он попросту не знал.

Благословенная музыка вальса – что может быть в жизни лучше и чище! Он готов был слушать ее целыми сутками, мог кружиться без устали, только бы партнерша не куксилась, чтобы и ей танец доставлял такое же удовольствие! К сожалению, такие партнерши встречались редко: многие считали вальс устаревшим, то ли дело, танцы современные, а он, Язмухаммед, несмотря на свою молодость, упорно доказывал, что вальс – вечен, тогда как модные танцы сменяют один другого – твист сменил чарльстон, потом появился рок-н-рол, потом пошла по свету ламбада. Ничего из современного не отрицал Язмухаммед, но больше все же любил вальс.

Он не любил болтать во время танца, и на щебетание Лилии не обмолвился ни словом, и она, словно догадавшись о его настроении, тоже замолчала и с улыбкой поднимала на него свой взгляд. Он отвечал ей тем же, и обоим было легко, они понимали друг друга без слов, кружились и кружились, не замечая ни восхищенных, ни тем более осуждающих взглядов.

Конечно, Лилия знала, что в провинциальном городке нельзя ничего утаить, любой шаг будет замечен, но в ее глазах Язмухаммед увидел решимость, бесшабашность и даже какое-то озорство. Они танцевали подряд уже третий танец. В перерывах тоже не разлучались, стояли у окна и тихо разговаривали.

– Лиля, иди к нам! – несколько раз подзывала ее к себе подруга – пышнотелая блондинка, окруженная такими же в пух и прах разодетыми девицами. Но Лиля отмахнулась от них и сильно держала за руку Язмухаммеда, будто боялась, что он снова исчезнет на два года.

Никогда такого не случалось с Язмухаммедом: чтобы вот так несколько танцев подряд танцевать с одной партнершей. Ему было хорошо с нею, и, хотя его приглашали и другие женщины, Лилия ни за что не хотела отпускать и Язмухаммед молча соглашался. Она успела шепнуть:

– Ты будешь мой, только мой!

Стало жарко от таких слов, даже испарина выступила на его лбу. За двадцать лет жизни у Язмухаммеда было несколько случайных встреч. Была девушка, которую он любил безумно, намеревался жениться на ней, но все родственники восстали против, буквально за месяц до смерти мать взяла с него слово жениться только на девушке своей веры.

Язмухаммед не мог устоять перед материнскими слезами. Хотя втайне верил, что любовь может взять верх, что родственники рано или поздно смирятся, что когда-нибудь они смогут соединиться навек. Но буквально через полгода после того, как Язмухаммед уехал в армию, девушка вышла замуж. Он отказывался в это верить, но когда ему прислали свадебную фотографию, то сомнения развеялись. Потом, остыв, он оправдал девушку: после натиска родственников у нее не было другого выхода.

…И почувствовал Язмухаммед: что-то оттаяло у него внутри. Ему нравилось, какими восторженными глазами на него смотрит Лилия, он не выпускал ее руки; хотелось слушать ее шепот, хотелось танцевать, кружиться, кружиться,, пока весь мир не качнется перед глазами и не поплывет перед тобой…

Но было и страшно. Его пугала неотвратимость: когда он останется с Лилией наедине, что-то дальше будет? Он боялся не совладать с собой, боялся, что душа его вдруг выскочит наружу, и он не будет знать, что же делать ему?

До конца вечера было еще немало времени, но Лилия вдруг расхотела танцевать, незаметно сунула ему в руку ключ и сказала:

– Знаешь предпоследний дом на Ямбашской? Двадцать пятая квартира. Через час жду тебя там. А сейчас иди, я выйду следом…

Он не ожидал такой решительности, и, сжимая ключ в потных ладонях, вышел наружу. Ноги у него были как ватные, он медленно побрел в сгущающуюся вечернюю темноту. Почему-то хотелось оттянуть время, перевести дух, он не мог сдержать бьющегося сердца и сильно прижал к груди правую руку, чтобы успокоить самого себя.

Нет, он не помчался стремглав к дому на Ямбашской, а медленно перешел мост и направился к светящемуся неоновой вывеской кафе “Лачын”. Это был спасительный шаг: зайти в кафе, заодно еще раз встретиться с родным дядей, который усиленно звал к себе. Не сказать, чтобы Язмухаммед с удовольствием бывай у дяди, но доводилось иногда ему сидеть здесь с друзьями, с девушками тоже он не раз приходил, и, надо сказать, что дядя нигде ни словом не обмолвился о его визитах: давным-давно считал Язмухаммеда взрослым человеком, которому не нужно давать отчета в своих делах и поступках.

Дядя сразу догадался, что творится в душе Язмухаммеда. Без слоа налил рюмку водки, подал порцию салата и тонко нарезанные кусочки мяса. Язмухаммед выпил подряд три рюмки, потянулся было за четвертой, но дядя остановил:

– Все, больше не советую!..

Конечно, он прав: надо держать себя в руках, не распускаться. Язмухаммед не помнил, о чем они так долго говорили, но прошло уже больше часа с той поры как он пришел в кафе. Он понимал, что время уходит, что пока он доберется до Ямбашской, пройдет минут пятнадцать, а может быть, двадцать…

Он хотел рассказать дяде о том, что ждетего, но понял, что не нужны лишние слова. Ну а самому дяде, конечно, хотелось посидеть с племянником, неторопливо потолковать по душам, но надо угодить и другим клиентам, постоянным и серьезным, от которых во многом зависел успех его дела, и поэтому он со спокойным сердцем проводил племянника.

От выпитых трех рюмок водки, Язмухаммед почувствовал себя уверенней, не было уже ни скованности, ни страха… Он посмотрел на часы: уже больше получаса, как ждет его Лилия. О том, что будет дальше, ему не хотелось и думать. Идти по горбатым и неосвещенным улицам – малоприятное занятие. Но Язмухаммед на удивление шагал быстро. Он верил, что ни за что не упадет, а уверенность даже в такой мелочи многое значит…

Ренкли, как и подобает провинциальным городкам, будто вымирал с наступлением темноты. Лишь светились редкие окна домов, на улицах – никого, лишь доносился лай собак, которые держали на прицеле каждого прохожего. Местные собаки безошибочно узнавали своих, но стоило на улицах появиться кому-либо из приезжих – драли глотки на славу, Язмухаммеда, хоть и не был он в Ренкли целых два года, собаки сразу признали. Ну, а об Алабае говорить нечего, он издали почуял хозяина, заскулил, хотя Язмухаммед был в непривычной для пса солдатской форме.

Наскоро он выбрался на Ямбашскую, такую же кривую и немощеную, как и все остальные улицы городка. Ждет ли его Лилия, а может быть, это просто-напросто розыгрыш? Конечно, это была злая шутка. Но маленький блестящий ключ от внутреннего замка говорил о другом. Только вот дождется ли его Лилия? Прошло почти полтора часа, никакого терпения не хватит. Язмухаммед успокаивал себя: то, что должно свершиться – свершится, сегодня ли, завтра, или через год…

Еще было далеко до предпоследнего дома, когда он увидел светлое пятно, которое постепенно отделилось от дерева и поплыло ему навстречу. Господи, это была Лилия! Он, не давая себе отчета, побежал навстречу, спотыкаясь и чуть не падая, и, чем больше приближался, тем сильнее колотилось сердце в груди. И показалось ему, что вся предыдущая жизнь была прожита ради этой минуты, когда он ощутил в себе восторг и ликование… Дождалась все-таки! Он был горд за самого себя, горд за то, что такая красивая женщина, о которой можно только мечтать, ждала одна-одинешенька на пустынной улице, чтобы встретить его! Получилось само собой: его крепкие руки обхватили хрупкую Лилию, он стал неистово целовать ее, она отвечала на торопливые его поцелуи, шепча при этом:

– Сколько можно ждать тебя, дурачок?..

Он не отвечал, только обнимал сильнее, радуясь податливому телу, губам и ее маленьким тоненьким рукам. Ощущение было такое, будто что-то прорвалось у него внутри, что сковывало его, и ом не мог сдержать себя, исступленно целовал ее губы, и она прижималась к нему так, что его бросало в дрожь…

Первой взяла себя в руки Лилия:

– Господи, что же мы на улице-то! Пойдем скорее домой!

Язмухаммед не слышал ее, крепко обнимал, не в силах расцепить руки. Она потянула его за собой, Язмухаммед двинулся за ней послушный, и не успела Лилия закрыть за собой входную дверь, как он снова стал целовать ее. Лилия, несмотря на кажущуюся хрупкость, была ловкой и сильной. Она ловко увернулась…

Подожди, успеется…

Он не хотел ее слушать, понимая, что это – секундный каприз: и на самом деле их словно магнитом притянуло друг к другу, и не было никакой силы, которая могла бы разъединить их в ту минуту.

Потом, спустя много времени, он снова и снова припоминал тот вечер, счастливее которого не было в его жизни. Припомнил все до мелочей: и ее улыбку, и теплые руки, и тихий шепот, от которого по его телу бежали мурашки. Будет ли в его жизни нечто подобное? Вряд ли. Он понимал, что будет в жизни немало и хорошего, и плохого, но- такого счастливого, такого радостного мгновения, ради которого не жаль и умереть, не будет никогда.

Язмухаммед задумался и над странностями судьбы: о том, что Лилия на целых десять лет старше, что у нее есть муж, что она родила от него двоих детей, что тяжкий грех и для него, и для Лилии – эти незабываемые ночи, когда они жили одним дыханием, одним стремлением… Язмухаммед будто растворился в природе, он не чувствовал своего тела, оно было послушно лилиным рукам, движениям ее тела, и ничего более сладостного он никогда не испытывал за свои двадцать лет.

Было уже далеко за полночь, когда Язмухаммед собрался уходить, но Лилия ловко уложила его на лопатки и со свойственной ей категоричностью заявила:

– Никуда тебя не отпущу…

Язмухаммед подумал о том, как хорошо он сделал, что с первых дней после приезда стал ночевать в пристройке, где было прохладно и возвратиться куда он мог в любое время, хоть под утро.

Под утро они обессилели, но Язмухаммед заставил себя подняться и, поцеловав на прощание Лилию, которая по-прежнему не хотела отпускать его, крадучись, вышел из дому и скорее заспешил ко рву, чтобы как можно скорее спуститься в него и по тайным тропкам попасть домой.

Какие счастливые это были ночи! Привычными путями он каждый вечер приходил к Лилии, а под утро уходил, и оба они целыми днями не могли думать ни о чем другом, как о минувшей и предстоящей ночи…

Язмухаммед втайне гордился собой. Оставаясь наедине, вдруг вспоминал какое-нибудь ее слово или прикосновение ее рук, или ее улыбку и невольно улыбался сам. Он не мог думать ни о чем другом.

Однажды они вместе пришли на танцевальный вечер. По многозначительным лицам офицерских жен Язмухаммед понял, что об их связи знают. Он читал в глазах усмешки: в них сквозило и любопытство, женщины смотрели на него как-то оценивающе, и от этих взглядов ему было не по себе. На что Лилия ответила:

– Не обращай внимания! Самое главное, эти дни – наши!

Он уже привык доверяться ей, он стал послушным и отныне, пожалуй, мог сделать все, о.чем бы она ни попросила. Сказала бы, что разойдется с мужем и выйдет за него, согласился бы без сомнения; предложила бы уехать – наверное, поколебался бы немного и покатил бы с ней куда глаза глядят, лишь бы быть рядом.

Только с одним он не мог смириться – с разлукой, с тем, что не будет жарких ночей, что уже не повторятся все эти памятные на всю жизнь дни. Нет, это было выше его сил – расстаться с Лилией! Все, что угодно, только не это! Он не в силах будет пережить такую раз луку. Язмухаммед не мог смириться с тем, что сегодня утром они должны расстаться – до тех пор, пока его снова не позовет Лилия. Пожалуй, впервые Язмухаммед чувствовал себя так скверно. Он не хотел даже слышать разговоров о ее муже, о ее. детях: они для него не существовали…

Как по-дурацки устроен мир! Ну, почему нельзя не разлучаться, почему он должен чего-то ждать? Ведь Лилия прекрасно понимает, что им не жить уже друг без друга. Правда, Лилия то ли в шутку, то ли всерьез не раз говорила:

– Я для тебя старушка. Надоем скоро, и ты найдешь себе помоложе!

Он сердился, называл это глупостями, на что она вполне серьезно отвечала:

– Я-то лучше знаю!

В то последнее утро она вышла проводить Язмухаммеда. Они долго целовались на улице, будто и не было позади бессонной ночи, бесконечных ласк.

Она шепнула вслед:

– Я сама позову тебя! Поверь, что все, образуется!

И Язмухаммед верил, что Лилия что-нибудь придумает, что они снова будут встречаться. Еще не все потеряно, возможно, все уладится, как и говорит Лилия…

В то утро он был опустошенный. Он долго не мог найти себя, и, несмотря на усталость, не сомкнул глаз. Ворочался в своей постели, хотя никогда прежде не жаловался на отсутствие сна. Он понимал, что в его жизни, начинается новая полоса, непохожая на предыдущую жизнь, и, что нужно переждать, как бы тяжело ни было…

Как дальше-то сложится? Нет, без Лилии ему не жить. Даже от одной мысли, что вечером ее он уже не увидит, становилось не по себе, словно что-то важное и неотъемлемое ушло не только из его жизни, но и отсечено от его тела…

От напряженных мыслей разболелась голова, давала знать о себе и бессонная ночь, и сестра, заглянувшая к нему, увидев его с открытыми глазами, спросила:

– Что-то случилось, Язов?

Он отрицательно помотал головой, не хотелось, чтобы она услышала его надтреснутый голос. Вид у Язмухаммеда, видимо, был несчастный, она пожалела его:

– Не забивай голову всякими пустяками!..

Если бы знала сестра, что творится сейчас у него на душе! Если бы знала, что тревожит его в утреннюю пору! Она, конечно, уверена, что братику рано о женщинах думать; наверное, несказанно удивилась бы, если бы узнала о его встречах с Лилией. Он и не собирался что-либо рассказывать. Этот крест нужно нести самому, дождаться, когда все образуется, когда он снова сможет увидеть Лилию…

Усталость, в конце концов, сморила Язмухаммеда, он проспал до обеда, пока его не разбудили.

Наскоро поев, он снова завалился спать. Благо, дни уже стали прохладные, в тени даже днем было уже приятно, и Язмухаммед спал, накрывшись старым покрывалом…

Но настоящие мучения начались вечером. Он всякий раз порывался пойти к Лилии, но тут же останавливался: сейчас ее нет дома, она на вокзале, встречает мужа. Язмухаммед силился представить в своем воображении эту встречу – нр бесполезно. Муж ее был Язмухаммеду неприятен, хотя они никогда не видели друг друга. Да и все равно было Язмухаммеду: красив он или страшен, строен ли, горбат или крив, но, с другой стороны, многое связывало этого человека с Лилией, может быть, нечто большее, чем Язмухаммеда с Лилией?

Язмухаммед, не давая себе отчета, поглядывал на часы и представлял: вот Лилия встречает мужа и детей на вокзале, вот они едут к дому, сидят, ужинают, укладывают детей спать. В тот вечер он никуда не вышел из дома, а была у него шальная мысль, пойги и, хотя бы издали, увидеть ее, но это показалось ему низким и подлым. Да и превыше его сил – унизительное подглядывание, недостойное настоящего мужчины. Нужно вынести все, что выпадет на его долю, нужно все перетерпеть. Когда время пробило полночь, Язмухаммед, сидя у себя на тахте, вдруг ужаснулся, представив, что сейчас, в эту минуту, Лилия ложится в одну постель со своим мужем! Неужели может и такое произойти? Нет, нет и нет! Он трижды произнес это слово, и оно прозвучало как заклинание. Он верил, что того, о чем он невольно подумал, не произойдет. Но, с другой стороны, говорил Язмухаммед самому себе с хладнокровием: у нее законный муж – он имеет гораздо больше прав, чем кто-либо другой. Все логично, а душа не хотела, не могла примириться…

До его слуха донеслись звуки вальса. Язмухаммед не мог даже разобрать, откуда идет мелодия: то ли в Доме офицеров прощальный танец, то ли кто-либо врубил магнитофон… Поначалу звуки терзали его душу, они напоминали о ней, Лилии. Но мелодия была странная, убаюкивающая, словно вливала в него, Язмухаммеда, легкость, спокойствие, и, самое главное, она напомнила тот незабываемый вечер, когда Лилия пригласила его, смущенного, на белый танец.

Все-таки не зря в Ренкли его прозвали Королем вальса – танец закружил его, расковал, он ощутил невесомость, опьянение и представил себя легкой птицей, парящей в теплом воздухе. Упоительные минуты, и они снова возвращались к нему, он вспоминал легкую дрожь пальцев, словно наяву почувствовал запах нежных духов, ощутил на своем лице легкое щекотание ее пшеничных волос…

Разве кто-либо может лишить его воспоминаний об этом вечере! Разве он забудется? До последнего вздоха Язмухаммед будет помнить о нем, пронесет через все невзгоды и лишения,.. Никто не сможет отнять тех упоительных минут свободного полета, когда он был на седьмом небе, когда ощущал то высшее блаженство, о котором человек может только мечтать.

От воспоминаний ему стало приятно, и он долго лежал в темноте, не зажигая огня и чему-то улыбаясь, напоминая психически ненормального человека… И все же хорошо, что все это было, что всё это – прожито, как бы дальше ни сложилось в жизни.

Куда-то далеко отошли неспокойные, а, может, даже злые мысли о муже, о ее семье… Он уснул со счастливой улыбкой, с непоколебимой верой в то, что так же думает и она, Лилия, потому что она не могла думать иначе,..

Всегда, когда в Доме офицеров устраивали танцы, Язмухаммед приходил и взглядом выискивал Лилию. Так и не увидев ее, тут же поворачивался и уходил домой. А однажды остался. Даже в таком подавленном настроении, Язмухаммед был классным танцором: что ни говори, профессионализм брал вверх, В тот вечер он не чувствовал партнерш, хотя понимал, что среди них есть покрасивее и поэффектнее Лилии, но сердце не могло откликнуться ни на что, оно ждало зова любимой…

Одна из девушек, похожая на куклу с большими выразительными глазами, видимо, приехавшая в Ренкли к родственникам, была не прочь, чтобы Язмухаммед проводил ее после танцев. Она восхищалась тем, как он танцует, заметила даже, что у нее никогда не было такого прекрасного партнера. Язмухаммед был рассеян, а когда пришла пора прощаться, то свел партнершу с одним местным парнем, который с большой радостью согласился скоротать вечер с милой девушкой.

Он возвращался домой, и противоречивые чувства боролись в нем. С одной стороны – действительность отрезвляла: возможна ли его женитьба на Лилии? Что ни говори, она старше на целых десять лет, а С другой стороны – было выше его сил пойти провожать кого-либо, пусть даже это будет предательством по отношению к Лилии, непорядочностью… Другой на его месте не стал бы теряться: и на самом деле он не давал Лилии никаких обязательств, они расстались, так и не выяснив окончательно, какими будут их дальнейшие отношения. Но Язмухаммед не мог поступить иначе.

Он встретил Лилию только через неделю, на танцах, она сама подошла к нему. Язмухаммед не мог скрыть своей обиды, за неделю исстрадавшееся сердце чуть не испепелилось, впрочем, его страдания сказались и на внешности. Щеки его осунулись, он заметно похудел, но худоба ему шла, глаза его стали больше, словно загорелись каким-то лихорадочным огнем, и Лилия, увидев его, поразилась такому преображению. Язмухаммед не стал сдерживать обиды, в его словах прорвалась ревность, он укорял ее, что она совершенно не думает о нем, что это бесчеловечно, что он не может больше так.

Нужно было, конечно, проявить стойкость, не поддаваться минутным слабостям. Но Лилия, казалось, ничего не слушала; молча смотрела на него с любовью, радуясь тому, что наконец-то разлука закончилась, что возвращаются счастливые дни.

Кто может сказать, сколько пришлось ей, Лилии, выдержать, через какие испытания пройти, чтобы свершилось то, что сегодня произойдет. Муж ни за что не хотел слышать о том, что она будет встречаться с Язмухаммедом.

– Только через мой труп!

Потом он грозился наложить на себя руки, и Лилии пришлось идти на попятную. Это был ее ловкий маневр. Она понимала, что мужчины в основной своей массе слабы, тем более, если они еще не оправились от первого жизненного удара. Постепенно она убедила своего мужа, что по другому жить нельзя, и, самое главное, она никуда от него не уйдет, а то, что она иногда будет встречаться с Язмухаммедом – что ж, в этом виновен прежде всего он сам, Игорь…

Муж ее был сломлен окончательно. Конечно, будь в нем как и прежде мужская сила, ни о чем подобном не было бы и речи, но после длительной службы на радиолокационных станциях Игорь ослаб, и ничего не помогало ему: ни врачи, ни экстрасенсы, ни санатории, ни длительный отдых в деревне.

Язмухаммед не сразу сообразил, что пришла Лилия не одна, а с мужем. Она подвела их вплотную друг к другу и сказала:

– Познакомься, это мой муж, Игорь. Вы поговорите, я подойду потом, – и тут же заспешила прочь, словно боялась стать свидетельницей неприятного разговора. Язмухаммеду стало не по себе. Он даже глаз боялся поднять, хотя скользнув ими мельком, отметил, что Игорь симпатичен, строен, у него красивые русые волосы, белая нежная кожа, большие зеленоватые глаза. Язмухаммед не знал, как вообще начать разговор, и, наверное, так бы и стоял истуканом, если бы первым не заговорил Игорь:

– Я все знаю, мне Лилия обо всем сказала.

Язмухаммед поразился дрожащему голосу Игоря. Видимо, тому стоило большого труда вообще прийти сюда и начать дурацкий, никчемный разговор, ощущая себя униженным и растоптанным, подобно последней на земле букашке. Но он не мог ослушаться Лилии, хотя не мог и представить, как Лилия будет уходить от него, законного мужа, к этому чернявому пареньку, довольно смазливому на вид, но глуповатому и неотесанному; как он смирится с пересудами заштатного городка, где все на виду, где невозможно скрыть не только какой-либо проступок, но и взгляд или вздох…

Язмухаммед, не перебивая, слушал Игоря, по-прежнему не в силах поднять взгляда. Как вообще Игорь может говорить о таких вещах? На одно мгновение он представил себя на месте Игоря. Так можно поступить только из-за великой любви или из-за большой глупости. В любом случае – это было для него, Язмухаммеда, выше всех сил…

Что скрывать, на какой-то миг в нем взыграло самолюбие: вот как сложилось – из-за него, Язмухаммеда, Лилия пошла на такой шаг, из-за него смирился Игорь! Но вспышка тайной радости тут же померкла: господи, да и грешно радоваться, грешно вообще идти на такие поступки. Еще совсем недавно, еще неделю назад, он и слышать не хотел ни о каком Лилином муже, да и при чем муж, когда он, Язмухаммед, ее любит, когда не может жить без нее, а теперь, когда Игорь, потерянный, жалкий, стоял перед ним, он почувствовал в себе такую жалость, такую потерянность, от которой не знал куда деться.

Он подумал об их детях: двух крохах, которые остались одни. Они-то в чем виноваты? И сквозь невнятные всхлипывания Язмухаммед услышал слова Игоря:

– Ты уж не обижай ее, об одном тебя прошу. Я попробую выдержать, если, конечно, смогу. Не обижай ее, слышишь…

О чем это он? Ах, да, Игорь соглашается на встречи ее с Язмухаммедом. Отныне они с Лилией, не таясь, один или два раза в неделю могут видеться. Разве не об этом еще вчера мечтал Язмухаммед? Понимая, что жениться на Лилии вряд ли сможет, он надеялся на эти тайные встречи, но даже представить не мог, что так повернется в жизни. Он не чувствовал ничего, кроме опустошенности. Почему Игорь оправдывается перед ним, зачем вообще произносит вымученные слова?

Язмухаммед, наверное, и не услышал бы плавную мелодию вальса, который никогда не оставлял его равнодушным. Перед глазами замелькали танцующие пары, до слуха доносились смех и возбужденные голоса людей.

Неслышной птицей подлетела к ним Лилия и, окинув взглядам сначала Игоря, а потом его, Язмухаммеда, спросила:

– Ну, как мальчики, договорились?

Игорь кивнул, а Язмухаммед ничего не ответил. Он не услышал, как объявили белый танец. Догадался об этом, когда Лилия взяла его за руку и пыталась увести в круг танцующих. Но Язмухаммед мягко отстранил ее и, не сказав ни слова, двинулся к выходу. Он боялся оглянуться, боялся и своей и Лилиной слабости…

Только оказавшись на улице Язмухаммед почувствовал, как душно было в зале. Он остановился в раздумье. Из Зала неслись звуки вальса и больно саднили его душу, и он не знал, что делать, куда идти.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »