Вопрос о назначении помощника военного агента в Японии как отражение российской политики в корейском вопросе после Русско-японской войны

СОЦИАЛЬНЫЕ И ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ № 3 (3) 2004

Я. А. Шулатов

Шулатов Ярослав Александрович – аспирант Дальневосточной академии государственной службы (г. Хабаровск) и Университета Кэйо (г. Токио).

Накануне Русско-японской войны, в 1903 г., в правящих кругах Российской империи происходила острая дискуссия относительно дальнейшего направления дальневосточной политики государства. В результате придворных интриг преобладающее влияние на царя получили представители агрессивно настроенных кругов, которые фактически узурпировали проведение внешнеполитического курса на Дальнем Востоке. Позиции умеренной части петербургской элиты, выступавшей за мирное урегулирование разногласий с Японией, оказались существенно ослаблены, и их роль была сведена к минимуму. Это обстоятельство, наряду к другими важнейшими международными факторами, оказало значительное влияние на эскалацию напряженности в регионе, что в конечном итоге привело к вооруженному столкновению, закончившемуся поражением царской России, Таким образом, Русско-японская война 1904-1905 гг., явившись важнейшим историческим рубежом в истории Дальнего Востока, наглядно продемонстрировала недостатки олигархического характера принятия решений в самодержавной России.

Treaty of Portsmouth delegations: Russians (far side of table) -- Korostovetz, Nabokov, Witte, Rosen, Plançon; and Japanese (near side of table) -- Adachi, Ochiai, Komura, Takahira, Sato. Источник: ru.wikipedia.org

Treaty of Portsmouth delegations: Russians (far side of table) — Korostovetz, Nabokov, Witte, Rosen, Plançon; and Japanese (near side of table) — Adachi, Ochiai, Komura, Takahira, Sato. Источник: ru.wikipedia.org

In 1903, before the Russo-Japanese war, there was an intensive discussion amongst the ruling elite of the Russian empire about the questions of Far-Eastern policy. As a result of courtly intrigues, the supporters of hawkish foreign policy had a dominating influence on the tsar. In fact, they monopolised the execution of the foreign policy in the region. The positions of the moderate faction of St. Petersburg’s elite, who had been coming out in favour of peaceful settlement with Japan, became essentially weakened. These circumstances in addition to other significant international factors, which played a very important role in the escalation of tensions in the Far East; finally led to the military conflict with Japan, which ended with the defeat of tsarist Russia. Therefore, the Russo-japanese war has visually demonstrated the week points of political decision’s oligarchic character in autocratic Russia.

После окончания Русско-японской войны на Дальнем Востоке сложилась новая геополитическая обстановка, связанная со значительным усилением роли Японии в регионе и ослаблением царской России. Токийский кабинет, ставивший в качестве одной из главнейших целей войны распространение своего доминирующего влияния на Корейском полуострове, добился признания Петербургом в Портсмутском мирном договоре особых прав Японии в Корее.

Сразу после окончания войны отношения между Россией и Японией носили нестабильный и достаточно напряженный характер. Взаимное недоверие недавних противников порождало неуверенность в дальнейших перспективах развития двусторонних отношений. Правящие круги Японии были всерьез обеспокоены возможным реваншем со стороны России. В свою очередь, в Петербурге знали о серьезном недовольстве японской общественности мирным договором, поэтому опасались, что так называемая военная партия в японских правящих кругах вынашивает планы новой войны, чтобы получить «недовоеванное». В связи с этим любые вопросы, касавшиеся военного присутствия обеих держав в непосредственной близости к границам друг друга, обращали на себя пристальное внимание правящих элит России и Японии, прежде всего военных.

Главнокомандующие русскими и японскими войсками в Маньчжурии 17 октября 1905 г. подписали соглашение о порядке эвакуации войск и передачи железнодорожных линий, в котором был подробно оговорен порядок вывода войск двух держав из северо-восточной части Китая. Согласно этой договоренности, ко 2 (15) апреля 1907 г. эвакуация войск из Маньчжурии должна была быть полностью завершена[1]. Однако данное соглашение совершенно не касалось вопросов, относительно вывода японских войск из Кореи. На переговорах в Портсмуте японская делегация также отказалась включить в договор обязательство относительно численности своего контингента на Корейском полуострове. Между тем вопрос о присутствии японских войск в Северной Корее, в непосредственной близости от территории Приморья, напрямую затрагивал проблему обеспечения безопасности дальневосточной окраины России и обращал на себя серьезное внимание российских военных[2].

Из-за Русско-японской войны присутствие России на Корейском полуострове было сведено к минимуму. С началом боевых действий подавляющее большинство российских граждан покинули Корею. Последний российский посланник в Сеуле А.И. Павлов был также вынужден эвакуироваться в Шанхай вместе со всем составом русской миссии. Тем не менее бывший представитель России в Корее продолжал играть важную роль в сборе информации, в том числе для российских войск[3], поддерживая тесные контакты с высшими чинами корейского государства во время войны и после ее окончания[4]. Благодаря пророссийской позиции значительной части корейской элиты, в частности корейского посланника в Петербурге, императора Коджона и других лиц, российские дипломаты, в первую очередь Павлов, сохраняли возможность получать важнейшую информацию о положении дел в Корее[5]. Однако отсутствие на полуострове собственных представителей определенным образом ограничивало возможности Петербурга в получении необходимых сведений, касающихся численности и передвижения японских войск на севере Корейского полуострова.

Положение усложнилось в ноябре 1905 г., когда Япония организовала «подписание» нового японско-корейского договора о протекторате, фактически уничтожившего независимость корейского государства. Согласно этому договору все международные контакты Сеула должны были вестись через Токио, а в Корею назначался японский генеральный резидент, призванный осуществлять контроль над внутренней политикой страны. Естественно, усиление зависимости корейского государства от Японии развязывало руки японским военнослужащим в планировании военных мероприятий на полуострове.

Все это не могло не вызывать серьезное беспокойство военно-политической элиты России. 13 марта 1906 г. главе российского МИД В.Н. Ламсдорфу была подана служебная записка, в которой излагался подробный комментарий к японскому указу об организации Генерального резидентства в Корее. По нашему предположению, ее автором являлся бывший посланник в Сеуле А.И. Павлов, который на основе обширных данных приходил к весьма тревожным для правящих кругов России выводам.

По данным автора записки, к моменту заключения договора о протекторате в Корее были дислоцированы 2 дивизии японских войск, что по приблизительным оценкам составляло более 80 тыс. чел.[6]. В документе подчеркивалось, что все военные силы Японии в Корее до Русско-японской войны «даже в наиболее смутные времена восстания тонхаков, убийства королевы» и пр. «ограничивались 250-400 человеками японского гарнизона», что наряду с еще менее значимым военным контингентом других держав, совершенно обеспечивало «порядок и безопасность». Вместе с тем особое внимание обращалось на факт расквартирования японских войск не в местах, «где обыкновенно зарождались все корейские смуты и восстания» (Чолла-до и граничащий с ней район по линии Сеуло-Фузанской ж.д.), а на севере страны – в Пхеньяне и Хамгон-до. Отдельно упоминалось назначение командующим японскими войсками в Корее «генерала, известного своей решительностью», имевшего «боевой опыт и военно-ученый авторитет»[7]. На основании этих и других сведений автор записки делал однозначный вывод:                «В Корее предвидятся события, которые потребуют большой военной силы», причем не на юге, где близость к японским базам обеспечивала «быстрое подавление каких-либо беспорядков» еще до получения известий о них, а в северной части полуострова. Развивая свою мысль, автор документа высказывал предположение о том, что эти формирования японской армии должны будут «маскировать… многочисленный и активный контингент… агентов, который будет неустанно работать» над «изучением русской территории», подготавливая две северные Маньчжурские провинции «для предстоящей новой компании»[8]. Несмотря на такие тревожные выводы автора записки, все же можно предположить, что в самом Петербурге вполне понимали: усиление японской экспансии в Корее, сопровождавшееся расширением антияпонских вооруженных выступлений на полуострове, неизбежно требовало от Японии наращивания своего военного потенциала в регионе для подавления корейского сопротивления. Однако дислокация японских войск в северной части полуострова в условиях нестабильности отношений с Токио не могла не тревожить представителей правящих кругов России. В связи с этим высшие военные чины страны считали необходимым наличие на Корейском полуострове собственного представителя, способного адекватно оценить военные меры Японии с точки зрения их угрозы безопасности дальневосточной окраине Российской империи.

Наряду с этим неурегулированность послевоенного положения России в Корее и установление японского протектората не позволяли Петербургу настаивать на назначении в Сеул своего официального военного представителя. Это хорошо понимали российские военные. Так, в январе 1906 г. начальник Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) генерал Ф.Ф. Палицын в письме к главе российского МИД В.Н. Ламсдорфу отмечал, что в связи с установлением японского протектората в Корее «было бы неудобно иметь в последнем государстве» официального военного представителя. Но с точки зрения обеспечения безопасности российского Дальнего Востока начальник Генштаба считал «безусловно необходимым… иметь постоянное наблюдение над японскими войсками» на Корейском полуострове. Ввиду этого планировалось направить в Корею «одного негласного военного агента», занимающегося этим вопросом в подчинении военного агента (атташе) в Японии[9].

В качестве кандидатуры для выполнения данной задачи Ф.Ф. Палицын предлагал штабс-капитана 2-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады Бирюкова, который хорошо владел корейским и тремя европейскими языками, провел в Корее в общей сложности около 10 лет и имел там обширные связи. Будучи на действительной военной службе, Бирюков долгое время находился в Корее частным образом под видом учителя, однако, как свидетельствуют российские архивные документы, во время Русско-японской войны именно он заведовал «негласной разведкой»[10] на полуострове. Поэтому поручение наблюдения за японскими войсками в Корее человеку, столь хорошо знакомому с местными условиями, представлялось руководству российского Генштаба чрезвычайно продуктивным.

Для того чтобы придать Бирюкову «официальное положение», Палицын предложил назначить штабс-капитана на какую-либо должность при российской миссии в Токио, а затем командировать его в распоряжение консула в Корее. В ответном письме В.Н. Ламсдорфа Ф.Ф. Палицыну от 6 февраля 1906 г. министр иностранных дел выразил согласие с этим предложением, а также высказался о необходимости перехода Бирюкова в гражданский чин, чтобы не возбуждать подозрительность японцев[11]. Вместе с тем предполагалось, что в действительности Бирюков должен был сохранить за собой звание штабс- капитана и принадлежность к военному ведомству.

Дав предварительное согласие на предложение начальника ГУГШ, глава российского МИД сделал запрос российским представителям в Токио на предмет целесообразности назначения Бирюкова на должность помощника военного агента в Японии с последующим командированием штабс-капитана в Корею. Однако российская миссия в Токио в полном составе выступила против развития событий.

Военный агент России в Токио полковник Самойлов и поверенный в делах Г.А. Козаков осознавали необходимость присутствия на Корейском полуострове человека, способного адекватно оценить военные мероприятия японской армии в регионе с точки зрения обеспечения безопасности российского Дальнего Востока. Вместе с тем сотрудники российской миссии также понимали, насколько болезненной для Японии являлась корейская проблема. Как раз на конец января – февраль 1906 г. пришелся пик словесной перепалки между дипломатическими ведомствами России и Японии по вопросу о назначении российского представителя в Сеуле[12]. В этих условиях было очевидно, что любые резкие шаги в этом направлении могли нарушить нормализацию двусторонних отношений, поэтому российские представители в японской столице заняли крайне осторожную позицию.

В письме Палицыну от 12 марта 1906 г. Ламсдорф извещал начальника Генштаба о мнении поверенного в делах в Токио Г.А. Козакова, который предлагал в связи с «…проявляемыми японцами крайней нервности и подозрительности во всех делах, касающихся отношений России к Корее… отложить разрешение этого вопроса на некоторое время и дать японцам успокоиться». Под влиянием отрицательной реакции со стороны российских дипломатов в Токио глава МИД скорректировал свою позицию: в этом же письме Ламсдорф сообщал, что разделяет взгляд Козакова, и предлагал подождать с назначеним Бирюкова, пока утвержденный на должность консула в Сеуле Г.А. Плансон «прибудет в Сеул и ознакомится с положением дел на месте»[13].

Между тем глава российской миссии в Токио продолжал наводить справки у японских официальных лиц на предмет возможной отправки в Сеул Бирюкова. В секретной телеграмме от 23 марта 1906 г. Козаков сообщал Ламсдорфу, что в частном разговоре товарищ военного министра Японии в ответ на запрос Козакова отметил, что «японскому правительству было бы… очень неприятно (выделено мной. –        Я.Ш.) постоянное

командирование в Сеул» одного из помощников русского военного агента в Токио. Из этого Козаков делал вывод, что японское правительство ответило бы отказом на возможный запрос из Петербурга о командировании в Сеул Бирюкова[14].

Позиции военного и дипломатического представителей России в Токио в отношении отправки указанного офицера на Корейский полуостров были солидарны. Военный агент в Японии со своей стороны пытался убедить военное командование Российской империи в необходимости «повременить» с командированием штабс-капитана Бирюкова. Об этом, в частности, говорилось в шифрованном донесении Самойлова в ГУГШ из Токио от 5 мая 1906 г., в котором полковник подчеркивал, что глава российской миссии был «того же мнения»[15]. К тому моменту поверенного в делах Козакова сменил новый российский представитель Ю.П. Бахметьев, прибывший в ранге посланника в Токио 26 марта 1906 г. Таким образом, осторожная позиция российской миссии в Японии объяснялась не столько личной точкой зрения дипломатов, сколько осознанием невозможности для России выступления в этом вопросе с активной позицией.

В связи с этим военное ведомство согласилось с необходимостью сделать паузу в вопросе о командировании своего представителя в Корею, выступив за скорейшую отправку Бирюкова в Токио на должность помощника военного агента в Японии. Однако новое руководство российского МИД в лице А.П. Извольского, известного сторонника сближения с Японией, не поддержало энтузиазма военных, сделав, впрочем, соответствующий запрос российским представителям в Токио. В письме Извольского Палицыну от 6 мая 1906 г. глава дипломатического ведомства сообщал позицию российских представителей в Токио, отмечая свою солидарность с их взглядами. Так, согласно сообщению от Бахметьева, российский посланник не встречал принципиальных возражений по поводу предложения начальника ГУГШ. Вместе с тем он указывал на мнение военного агента в Японии, считавшего, что «спешной надобности» в командировании Бирюкова на Дальний Восток не было. Кроме того, с точки зрения Самойлова, «ввиду невыясненности общего вопроса о положении в Корее, временное пребывание» штабс-капитана в Токио могло только «возбудить подозрительность японцев»[16]. Под влиянием русского военного агента сам посланник, а затем и глава МИД также заняли достаточно осторожную позицию.

Любопытно, что больше всех против немедленной отправки Бирюкова в качестве официального сотрудника русской миссии выступал не дипломатический, а военный представитель Петербурга. Очевидно, подобная позиция полковника Самойлова вызывала недовольство в высших кругах военного ведомства. В шифрованном донесении в ГУГШ от 10 мая 1906 г. он был даже вынужден оправдываться, объясняя, что считал командирование Бирюкова не лишним, а «преждевременным», так как положение в Корее было «не выяснено», а пребывание штабс-капитана в Токио могло «казаться подозрительным»[17].

Впрочем, как свидетельствует письмо Самойлова к своему коллеге, военному агенту в Лондоне генералу Н.С. Ермолову, вся российская миссия в Токио была против отъезда Бирюкова в Сеульское консульство в качестве официального сотрудника. Вместо этого предлагалось отослать штабс-капитана «совершенно частным образом» в качестве корреспондента газеты или учителя, как это было во время Русско-японской войны. Но сам Самойлов полагал, что отправка Бирюкова в такой должности будет нецелесообразной, поскольку японцы будут очень внимательно и подозрительно относиться к его деятельности и вышлют российского агента при малейшей возможности. В связи с этим военный атташе еще раз высказал мнение о необходимости повременить с отправлением Бирюкова, при этом считая, что в ближайшее время в Корее «вряд ли может произойти … что-либо серьезное»[18].

Однако военное руководство страны заняло иную позицию. 23 апреля 1906 г. Николай II утвердил по представлению ГУГШ новое штатное расписание военных агентов России за рубежом, согласно которому военному представителю в Токио полагалось иметь помощника. В Генштабе сразу же предложили назначить на эту должность штабс-капитана Бирюкова, определив ему в качестве главной задачи наблюдение под руководством военного агента в Токио за японскими «мероприятиями» в Корее, а также за деятельностью Японии по реорганизации корейских вооруженных сил. Свое согласие на это назначение и выделение для этих целей необходимых финансовых средств Николай II дал 13 июня[19].

Палицын поставил Извольского в известность о согласии царя на назначение Бирюкова 19 июня, и глава МИД затребовал мнение российских представителей в Токио. Но в российской миссии продолжали настаивать на нежелательности отправки уже назначенного помощника военного агента в Японии на место службы.

Так, Самойлов указывал в этой связи на «возбужденное настроение» в Японии, поэтому приезд Бирюкова в тот период времени обязательно вызвал бы «крайнюю подозрительность» японцев, что парализовало бы его деятельность. По этой причине военный агент в Токио предлагал временно командировать штабс-капитана в Шанхай, где тот смог бы «добывать необходимые сведения, не находясь под строгим присмотром японцев». Под влиянием позиции Самойлова Извольский в своем письме от 4 июля 1906 г. к полковнику Генерального штаба, талантливому русскому разведчику Н.Д. Артамонову также высказывался «о желательности повременить» с отправкой Бирюкова в Токио[20].

Позиция военного агента в Японии вызвала явное недовольство начальника генштаба. В письме к Самойлову от 13 июля 1906 г. Палицын в довольно резкой форме потребовал от своего подчиненного объяснений по вопросу о Бирюкове, отметив, что ему «непонятны затруднения», связанные с его назначением[21]. Раздражение начальника ГУГШ объяснялась еще одним фактором.

К июлю 1906 г. в Россию, помимо военного агента Японии в Петербурге генерал-майора Утида, официально прибыли еще несколько японских офицеров, часть из которых была оставлена в японской миссии, а часть – отправлена в консульство Японии в Одессе. Сообщая об этом Извольскому, Палицын подчеркивал, что японское правительство командировало в Россию «то число … офицеров, которое оно признает желательным и необходимым». Так, кроме указанных сотрудников японского военного ведомства ожидался приезд еще трех офицеров, а сколько их «в скрытом виде» уже находилось в пределах Российской империи, начальник российского генштаба даже не имел представления. В связи с такой интенсивной отправкой японских военных специалистов в Россию Палицын не видел основания откладывать отъезд Бирюкова в Токио, даже если его миссию в Сеуле было решено немного задержать. При этом начальник ГУГШ подчеркивал, что Бирюков не будет откомандирован в Сеул, «пока это не будет признано возможным», добавляя от себя, что именно на тот момент пребывание штабс-капитана в Корее было необходимым из-за недостатка информации о происходящем на полуострове[22].

Под давлением начальства полковник Самойлов все же сделал запрос относительно отправки своего помощника в Сеул, однако реакция японского правительства была, как и ожидалось, отрицательной. В шифрованном донесении в ГУГШ от 16 июля 1906 г. Самойлов сообщал: «Прикомандирование Бирюкова к консульству в Корее отклонено… Японцы объявили, что посылка в Корею помощника военного агента в Японии будет им очень неприятна»[23] (выделено мной. – Я.Ш).

Обращает на себя внимание формулировка отказа японской стороны. В условиях, когда японский генеральный штаб направлял в Россию, как показано выше, значительное количество своих военных специалистов, жесткий ответ Токио на просьбу об отправке одного российского офицера мог быть воспринят неадекватно. Однако в Японии крайне болезненно относились ко всему, что было связано с Кореей. Напряженная ситуация, возникшая в русско-японских отношениях в связи с вопросом об экзекватуре, получила свое разрешение только в самом конце апреля, когда новый глава МИД России А.П. Извольский выразил свое согласие на ее выдачу русскому консулу в Сеуле Г.А. Плансону японским правительством[24]. Очевидно, что отголоски этой напряженности продолжали оказывать определенное влияние на позицию Японии.

Одновременно с этим необходимо заметить, что заявление японской стороны о своем «неприятном отношении» к возможной посылке русского офицера в Корею нельзя однозначно расценивать как отказ. Когда в ноябре 1905 г. Россия сообщила Японии о своем намерении назначить в Сеул своего генерального консула, министр иностранных дел Японии Комура Дзютаро заявил, что «японское правительство крайне затруднилось бы согласиться (выделено мной. – Я.Ш.) на допущение в Сеул нового представителя дипломатического характера»[25]. Но это не помешало Петербургу настоять на своем праве иметь в Корее генерального консула. В этой связи нам представляется, что позиция японской стороны в отношении отправки российского военного специалиста в Сеул давала России определенный сигнал – в случае неуступчивости Петербурга по корейскому вопросу об установлении дружеских отношений с Токио можно было забыть. Судя по позиции официального военного агента России в Токио полковника Самойлова, можно сделать вывод, что он воспринял ответ японской стороны именно таким образом. А генеральный внешнеполитический курс министра иностранных дел Извольского – урегулирование отношений с Англией и Японией путем заключения соответствующих соглашений – предопределил поддержку Самойлова со стороны МИД[26].

Если рассматривать позицию российского военного агента в Токио с точки зрения укрепления обороноспособности российского Южно-Уссурийского края, ее недостаточная твердость не может не броситься в глаза. Однако комплексный анализ доводов Самойлова в контексте внешнеполитической ситуации на Дальнем Востоке указывает на логичность его позиции. Несмотря на то, что Россия еще в конце апреля 1906 г. согласилась с японской позицией по ключевому вопросу двустороннего урегулирования корейской проблемы – правом японского правительства на выдачу экзекватуры русскому консулу в Сеуле, в Токио максимально откладывали ее передачу Плансону. Последний смог прибыть в Корею не раньше конца июля 1906 г.

Поэтому в очередном рапорте в ГУГШ приблизительно в середине июля полковник Самойлов справедливо отмечал, что в ситуации, когда даже «назначение нашего генерального консула в Сеул до сих пор вызывает затруднения, еще не улаженные» до конца, отправка помощника военного агента могла только усложнить ситуацию. В связи с пристальным вниманием японцев ко всему, что происходило вокруг Кореи, было очевидно, что «скрытая посылка» штабс- капитана на полуостров была «невозможна» и даже рискованна. Одновременно с этим Самойлов считал, что пребывание Бирюкова в Токио было «нежелательно и бесполезно», поскольку оно никак не могло помочь офицеру достичь поставленных целей. Как опытный военный специалист, Самойлов указывал, что штабс-капитан «…не будет в состоянии не только иметь какие- либо сношения с корейцами, но и вообще получать сведения из Кореи, ибо японцы будут наблюдать за ним особенно тщательным образом, имея в виду… » его предыдущую деятельность в Корее – «сперва как учителя, а затем разведчика». В связи с этим единственным местом, по мнению Самойлова, где Бирюков бы мог принести пользу, занимаясь сбором данных, был Шанхай, куда военный агент в Японии и просил откомандировать штабс-капитана. Полковник считал отправку своего помощника в Сеул со временем возможной, но только после того, как корейский вопрос будет решен «принципиально»[27].

Примечательно, что сам Бирюков выражал согласие с временной отправкой в Шанхай «для пользы дела». В письме к полковнику Генштаба М.А. Абадашу[28]  от 1 августа 1906 г. Штабс-капитан отмечал, что из Шанхая до Кореи можно добраться за 2 часа, поэтому офицер планировал ездить время от времени в Сеул в частном порядке, тем более, что все его личное имущество было оставлено во время войны в корейской столице. Бирюков специально подчеркивал, что «недостатков в предлогах» для поездок на корейский полуостров не было[29].

Однако осторожная позиция военного агента в Японии и ее поддержка Извольским привели к тому, что в российском генштабе поменяли свое мнение в отношении командирования Бирюкова за рубеж. 29 июля 1906 г. из ГУГШ начальнику штаба Приамурского военного округа в Хабаровск была послана телеграмма, в которой сообщалось, что «назначенный помощником военного агента в Японии штабс-капитан Бирюков не может отправиться к месту службы» из-за «препятствий со стороны министра иностранных дел и полковника Самойлова»[30]. В связи с этим Па- лицын предлагал направить Бирюкова в распоряжение штаба округа, так как офицер владел корейским и другими языками, имел связи в Корее и мог пригодиться на оперативном направлении.

Между тем генерал-майор Н.А. Орановский из Харбина послал 27 июля 1906 г. шифрованное донесение обер-квартирмейстеру ГУГШ М.В.Алексееву, в котором приводилась довольно нелестная характеристика Бирюкова: штабс-капитан описывался «совершенно ненадежным, невоздержанным» человеком, а также «способным в возбужденном виде на скандалы»[31]. Очевидно, это сообщение сыграло роковую роль в едва начавшейся карьере помощника военного агента в Токио. Из письма штабс-капитана Бирюкова полковнику Г енштаба М.А. Абадашу в начале сентября 1906 г. становится ясно, что его отправка в Шанхай, как советовал МИД, встречала «основательные препятствия» со стороны теперь уже военного ведомства. В сентябрьском докладе по ГУГШ предлагалось освободить помощника военного агента в Японии штабс-капитана Бирюкова от занимаемой должности и зачислить его в запас, хотя в качестве причины отставки была названа невозможность отправки Бирюкова на место службы для наблюдений за деятельностью Японии в Корее. Царь дал свое согласие на это решение[32] 26 сентября 1906 г., закрыв дискуссию об отправке российского военного представителя в Корею.

Вопрос о назначении специального помощника военного агента в Токио, призванного отслеживать военные мероприятия Японии на Корейском полуострове, хотя и не являлся ключевым в деле послевоенного урегулирования корейского вопроса, как проблема выдачи экзекватуры, но тем не менее представлял собой яркое отражение кардинальных геополитических перемен, произошедших на Дальнем Востоке в результате Русско-японской войны. Потерявшая почти весь флот царская Россия, вынужденная передать Японии права на Ляодунский полуостров и ЮМЖД, находилась в сложнейшей внутриполитической ситуации, связанной с развитием революции. Это исключало возможность выступления Петербурга с активных позиций в Европе и Азии одновременно. В результате правящей элитой империи был сделан выбор в пользу переноса центра тяжести внешней политики России из Азии в Европу, что нашло свое отражение в назначении на пост главы министерства иностранных дел А.П. Извольского, сторонника сближения с Японией.

Корейский вопрос занимал особое место в деле урегулирования послевоенных отношений Петербурга и Токио. Хотя по Портсмутскому мирному договору российское правительство признало за Японией преимущественные политические, военные и экономические интересы в Корее, нестабильность Русско-японских отношений сразу после окончания войны заставляла высших военных чинов России обращать особое внимание на японскую политику в Корее. Это было объективно связано прежде всего с вопросами обеспечения безопасности дальневосточной окраины империи. Главной задачей российского военного представителя в Корее, согласно плану начальника ГУГШ Ф.Ф. Палицына, являлось наблюдение за японскими военными мероприятиями в стране, поскольку располагая лишь приблизительными сведениями о численности и дислокации японских войск на Корейском полуострове, в военном ведомстве не могли адекватно оценить потенциальную угрозу российскому Дальнему Востоку и соответственно строить оборонную политику в регионе. Таким образом, необходимо отметить, что за настойчивостью ГУГШ в деле об отправке своего представителя в Сеул стояли в первую очередь оборонные интересы. Строить агрессивные замыслы в отношении Кореи в российском Генштабе не хотели и не могли.

При назначении на должность помощника военного агента в Японии штабс-капитана Бирюкова, который должен был, по замыслу Палицына, курировать корейское направление, руководство ГУГШ столкнулось с довольно серьезным сопротивлением русской миссии в Токио, главным образом со стороны военного агента полковника Самойлова, позиция которого полностью укладывалась во внешнеполитический курс, проводимый Извольским в отношении Японии. Считая, что установление доверительных отношений с Японией являлось приоритетом дальневосточной политики России, военный и дипломатический представители Петербурга  вместе с руководством МИД выступили против быстрого отъезда в Сеул Бирюкова, принимая во внимание излишнюю чувствительность Токио ко всему, что касалось корейских дел, Исходя из складывавшихся отношений полковника Самойлова с японскими военными структурами, а также на основе имевшейся у него информации, военный агент в Японии пришел к выводу, что в ближайшей перспективе японские мероприятия в Корее не могли напрямую угрожать российскому Дальнему Востоку. Поэтому атташе предлагал повременить с отправкой Бирюкова до принципиального определения места корейской проблемы в двусторонних отношениях, предполагая командировать в Сеул штабс-капитана после прохождения пика напряженности русско-японской дискуссии вокруг Корейского полуострова.

Признавая нетвердость позиции российских дипломатов по вопросу о помощнике военного агента в Японии, необходимо подчеркнуть, что она была обусловлена объективной невозможностью вести на Дальнем Востоке активную внешнеполитическую линию. Безусловно, это не могло не являться объектом острой критики внутри страны, в первую очередь со стороны дальневосточного истеблишмента, но как показало дальнейшее развитие событий, России все же удалось преодолеть негативный опыт Русско-японской войны и выйти на новый уровень отношений с Японией.

В 1907 г. была подписана серия двусторонних соглашений, стабилизировавших ситуацию на Дальнем Востоке и предотвративших повторное военное столкновение Петербурга и Токио, казвашееся многим неизбежным. В секретных статьях общеполитической конвенции, подписанной 17 июля 1907 г., Петербург признавал особое положение Японии в Корее, а Токио – «специальные интересы» России во Внешней Монголии.

Правительства обеих стран также разделили Маньчжурию на японскую и российскую сферы влияния[33]. Таким образом, в соглашениях 1907 года, по существу, были заложены предпосылки для дальнейшего развития двусторонних отношений между Россией и Японией.

_____

[1] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6625. Л. 15-16.

[2] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6618. Л. 162-165.

[3] Генерал-лейтенант Харкевич из Годзяданя в шифрованной телеграмме от 24 октября 1905 г. указывал начальнику Генштаба, что во время войны «самые ценные [и] достоверные сведения [о] Японии давал посланник Павлов из Шанхая и статский советник Давыдов из Пекина». РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6549. Л. 145.

[4] Например, 4 (17) сентября 1905 г., уже после опубликования условий Портсмутского мира, А.И. Павлов писал в секретной телеграмме из Шанхая в МИД о том, что влиятельный корейский сановник И Йон Ин, один из пророссийски настроенных высших

чинов Кореи, передал ему письмо Николаю II от имени корейского императора, в котором тот обращался к царю за поддержкой в деле сохранения независимости корейского государства. АВПРИ. Ф.

Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 20.

[5] В частности, детали последовавшего 2 (15) ноября 1907 г. «подписания» нового японско-корейского договора, грубо навязанного корейскому руководству японскими военными и спецпредставителем микадо Ито Хиробуми, стали известны в Петербурге по двум каналам – от корейского посланника в России и через контакты бывшего российского представителя в Сеуле А.И.Павлова. АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 37,46.

[6] Такая цифра получается из приблизительных оценок численности всей японской армии, состоявшей из 17 дивизий в 700 тыс. чел., что давало в итоге более 41000 чел. на 1 дивизию. АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493 Д. 171. Л. 140.

[7] Скорей всего, речь идет о генерале Хасэгава.

[8] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 139-140.

[9] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6749. Л. 3.

[10] Там же. Л. 22.

[11] Подробнее см.; АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 98, 114, 121, 130-131.

[12] Подробнее см.; АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 98, 114, 121, 130-131.

[13] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6749. Л. 3.

[14] Там же. Л. 11

[15] Там же. Л. 14

[16] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6749. Л. 16.

[17] Там же. Л. 19

[18] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6749. Л. 28-29.

[19] Там же. Л. 17, 22

[20] Там же. Л. 26-27

[21] Там же. Л. 32.

[22] Там же. Л. 33.

[23] Там же. Л. 33.

[24] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 168.

[25] Там же. Л. 66.

[26] Извольский высоко ценил Самойлова, отмечая, что в отличие от других военных агентов, которые «всегда склонны преувеличивать  воинственность» страны пребывания, донесения полковника отличались «спокойной рассудительностью», будучи лишенными «болезненной тревожности», а военным приготовлениям Японии Самойлов давал «весьма правильную оценку» //АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 206. Л. 103.

[27] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6749. Л. 33-35.

[28] М.А. Абадаш служил начальником 5-го делопроизводства части 1 обер-квартирмейстера ГУГШ, которое осуществляло практическое руководство стратегической разведкой империи. Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905-1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М.: МОНФ, 2000. https://militera, lib .ru/research/grekov/ appl .html

[29] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6749. Л. 33-35.

[30] РГВИА. Ф. 2000. On. 1. Д. 6749. Л. 37.

[31] Там же. Л. 39.

[32] Там же. Л. 42, 45.

[33] Гримм Э.Д. Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на Дальнем Востоке (1842-1925). М., 1927. С. 169.

***

Источник: РАУК – Шулатов Я.А. Вопрос о назначении помощника военного агента в Японии как отражение российской политики в корейском вопросе после Русско-японской войны // Социальные и гуманитарные науки на Дальнем Востоке. 2004, № 3 (3). С. 116-123.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.