Врадий С. Ю. Корейская карта Российского Приморья “АГУК ЁДЖИДО” – уникальный источник XIX в. о раннем периоде истории Русско-Корейских отношений

Новый рисунок

 

С.Ю. Врадий
Кандидат исторических наук
Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН

 

ПДФ

ПДФ

vradiy_2010
Корейская карта Российского Приморья “АГУК ЁДЖИДО” – уникальный источник XIX в. о раннем периоде истории Русско-Корейских отношений

Анализ содержания текста карты свидетельствует о том, что состави­тели особое внимание обращали на большие российские поселения, не­жели на разбросанные деревеньки корейцев. При этом тщательно фик­сировались наличие гарнизонов, их военное состояние, укрепления, количество и расположение артиллерийских орудий, число регулярных войск, их принадлежность, военные коммуникации. На военные цели составления карты указывал первый исследователь документа профес­сор Ю Ён Бак [10, с. 20].

О разведывательных задачах миссии подробно повествует в своих комментариях Ли Ван Му, настаивая на том, что приоритетной целью составления карты была военная. При этом столь подробные сведения было не по силам собрать Ким Гван Хуну и Син Сон Уку самостоятель­но. Существенную помощь, по мнению исследователя, им оказывали проживавшие в Приморье корейцы, создавшие разветвленную «сеть ин­форматоров на местах», которые собирали конфиденциальные сведения оборонительного характера долгий, предшествующий появлению ко­рейской миссии в России промежуток времени [9, с. 61]. Отметим, что на карте приводятся сведения разведывательного характера не только о России, но и пограничных территориях Китая, как, например, о системе командования и состоянии военных укреплений приграничного Хунь-чуньского гарнизона.

Не менее важной, по нашему мнению, задачей миссии, которой д-р Ли Ван Му отводит второстепенное место, был сбор сведений о прожи­вавших в Приморье корейцах. Исследование процессов, которые сегодня принято называть миграционными, включало изучение жизни и быта ко­рейских переселенцев. При этом следует учесть, что, незаконно пересекая порубежную р. Туманган, корейцы становились нарушителями королев­ских законов, за это полагалась смертная казнь [12, р. 11]. Ситуация из­менилась к концу XIX столетия. Признавая факт присутствия корейцев за границей, двор предполагал извлечь из этого определенную выгоду. При описании корейских селений аккуратно записывались число дворов, ко­личество корейских жителей и площадь прилегающей территории. Экс­педиция, как сообщается в оглавлении, насчитала «всего 29 поселений», начиная от Лутуньдао, что вблизи российско-корейской границы, и на север до Шамоли, в которых было «2640 дворов с общим числом жителей 20313 человек» (Карта России. Оглавление [6]).

Описание каждого селения начинается с его географической привязки к местности, при этом дается расстояние в ли[1] до ближайших или наи­более крупных селений. Указывается количество семей-дворов, число проживавших корейских переселенцев, описываются предметы местного промысла, производства, что выращивалось на прилегающих землях, на­сколько они плодородны, что вылавливалось в близлежащих водоемах.

Начальные строки текста карты описывают Лутуньдао (кор. Ноктун-до, росс. Красное Село), первое пограничное поселение на территории России: «На 70 ли с юга на север и на 30 ли с востока на запад [раскину­лась] обширная, невспаханная равнина с [пригодными для] сельскохо­зяйственной [обработки] плодородными землями. На расстоянии 30 ли к югу [расположено селение] Сишуйло, 15 ли на запад — Цзаошаньбао, 100 ли на северо-запад [располагается] Цинсинфу, 70 ли на север — Жуй-сяньцзэ. На западе огибает [река] Доуцзян, на востоке [земли] выходят к океану» (Карта России. Лутуньдао [6]). Вышеприведенная цитата, от­носящаяся к описанию российского пограничного населенного пункта, побудила д-ра Ли Ван Му обратиться к вопросу об исторической при­надлежности земель Корее, о чем он подробно повествует в своих ком­ментариях [9, с. 62—65].

Корея издавна страдала от недостатка плодородных земель, пригод­ных для возделывания сельскохозяйственных культур. Сразу за рекой, на российской территории, находились обширные, плодородные угодья. Об этом постоянно напоминают авторы, описывая Приморье. Там прожива­ют корейцы, которые, по словам составителей, не платят налогов ни ко­рейскому правителю, ни русскому царю, но при этом «соблюдают нравы и обычаи родной страны…, не забыли милости правившей династии, не­сколько сот лет вскармливавшей» их (Карта России. Лутуньдао [6]).

Новый рисунок (1)

Что было важно для членов миссии, и это постоянно отмечалось в тек­сте, — приверженность корейских переселенцев традиционной культуре, преданность своему правителю. Категоричность данного утверждения (иного, впрочем, и нельзя было ожидать от официальных представителей правящего корейского дома) можно подвергнуть сомнению свидетель­ствами других авторов. Так, американский исследователь А. Малоземов пишет о том, что переселившиеся «…корейцы с готовностью перенимали обычаи и язык русских» [12, р. 11].

Условия жизни и быта корейских поселенцев на российской террито­рии были описаны известной путешественницей, талантливой писатель­ницей Изабеллой Л. Бишоп (Henrietta Bird, 1831—1904), которая с 1894 по 1897 г. совершила четыре путешествия по Корее. Посетив близлежащие территории Маньчжурии, Сибири, Дальнего Востока, она живописно от­разила свои впечатления в книге «Korea and Her Neighbors», опублико­ванной сразу после китайско-японской, в канун русско-японской войн, что имеет несомненную ценность по изучению новой истории Кореи и сопредельных государств [11].

Приведем описание корейских деревень и их жителей в российском Приморье, данное путешественницей: «Большинство жилищ имели по четыре, пять, а то и шесть комнат, стены и потолки покрыты бумагой, причудливо украшенные двери и окна с вправленной полупросвечивающей бумагой, покрытые циновками полы, мебель, которую не всегда увидишь даже в богатых домах Кореи. Шкафчики с выдвижными ящика­ми, бюро, короба под рис из резного дерева с причудливыми латунными украшениями, невысокие столики, стулья, диванные подушки, латунные самовары, буфеты с набором медной посуды, латунные чашки, фарфор, посуда для чая, медные подсвечники, латунные керосиновые лампы и изобилие прочей утвари служили свидетельством благополучия. Карти­ны царя и царицы, Христа, греческих святых, оправленные в рамки лики христианских святых заменили мазню картин семейных демонов во мно­гих жилищах. За их дверями — амбары полные зерна, лошадки, кобылы с жеребятами, черные свиньи улучшенной породы, тягловый скот и скот на откорм, предназначенные для Владивостокского рынка, все это вместе с повозками и сельскохозяйственным инвентарем свидетельствовало о со­лидном материальном достатке. Невозможно путешественнику встретить большее гостеприимство и столь чистое и приспособленное жилье, чем встретилаяв этих корейских домах» [11, р. 235].

А вот еще одно наблюдение из книги И.Бишоп: «В Корее я привыкла думать о корейцах, как об отбросах человечества, считала их положение безнадежным, но в Приморье увидела то, что значительно изменило мое представление. Следует иметь в виду, что эти люди, превратившиеся в про­цветающий класс фермеров, приобретшие прекрасные созидательные на­выки и хорошее поведение от российских полицейских, служащих, россий­ских поселенцев, военных офицеров, не были исключительно прилежными и бережливыми. Это были преимущественно голодные люди, бежавшие от бедствий, а их процветание и манеры поведения дают мне надежду на то, что их соотечественники в Корее, будь у них честное управление и защита нажитого, могли бы постепенно стать людьми» [11, р. 236].

Несмотря на имеющиеся в тексте карты записи, которые повеству­ют о притеснениях, якобы чинимых со стороны российских властей относительно корейцев, ее содержание свидетельствует о том, что ко­рейцы обычно селились недалеко от российских охранных постов, по­граничных застав, защищавших корейские деревни от частых набегов с китайской территории банд хунхузов. Примеры разбоя, чинимого как китайскими хунхузами, «…которые пересекали границу, чтобы грабить корейские деревни», так и полуголодным, обкрадываемым своими же офицерами маньчжурским воинством, «…создавшим такой террор, что крестьяне вынуждены были бежать из своих жилищ по огромной терри­тории», приводит в своей книге Изабелла Бишоп [11, 237—238]. Прак­тически на всех листах карты обозначены российские охранные посты пограничной стражи                заставы, которые соседствовали   либо     располагались в поселениях, где, как указано в тексте, «проживает наш на­род», т.е. корейцы.

Русские войска защищали корейские деревни и от проживавших на территории российского Приморья коренных жителей, о чем свидетель­ствует карта. Так, в описании корейской деревушки Доубихэ         есть запись: «Прежде проживавшие [здесь] Ху[2] намеревались навредить недав­но переселившемуся нашему народу. [Тогда русские] изгнали Ху, утвердив [в этих местах] наш народ[3]. Для охраны вновь учредили пост, расположив 1000 военных поселенцев» (Карта России. Доубихэ [6]).

Аналогичная запись имеется и при описании местности Сучен ШШ, где также проживали корейцы: «Первоначально здесь было 400—500 дво­ров Ху. Русские, полагая, что [местные] намерены погубить наш народ, изгнали всех жителей Ху. А для того чтобы защитить наш народ, возвели лагерь, [разместив в нем] охранные войска» (Карта России. Сучен [6])[4].

Подробно и живописно изображен в тексте и на карте Владивосток, который в 1880 г. получил статус города, равный по рангу Кронштад­ту. Описание городского рельефа, ориентация местности выполнены аллегорически в соответствии с даосской практикой освоения про­странства Фэншуй. Привлечены характеристики Инь и Ян (мужско­го и женского начала), пяти элементов (огонь, металл, земля, дерево, вода), другие традиционные для восточной космогонии признаки, определяющие гармонию и дисгармонию окружения в жизни челове­ка. Ориентация в пространстве по сторонам света осуществлена на ос­нове традиционных представлений, когда для обозначения севера упо­минается Черное воинство «Сюаньу» 31Й, мифологические божества, изображавшиеся в виде змеи и черепахи, а для указания на западный сектор неба привлекается аллегория белого тигра. Автор текста при­ходит к заключению, что в результате взаимодействия отрицательного начала мироздания Инь с положительным началом Ян в данном месте сформировался «большой город, крупнейший порт стран Восточного океана» (Карта России. Хайшеньвэй [6]).

Обращает на себя внимание удивление, которое испытывают авторы текста по поводу увиденных в российском Приморье средств коммуника­ции, организации и масштабов военных гарнизонов, совершенства про­мышленных предприятий, развитости портового хозяйства.

«Карта России» Агукёджидо, составленная в 80-е гг. XIX в., является, по словам южнокорейских исследователей, важным источником сведе­ний по истории российско-корейских отношений [7, с. 38]. Она свиде­тельствует об эволюции внешней политики Кореи, наметившейся в конце XIX столетия. К этому времени явно проявились интересы разных госу­дарств на Корейском полуострове. В этих условиях Корея стремилась за­щитить себя, выработать стратегию поведения в новых, не легких для нее условиях. В поисках альтернативы усиливавшейся агрессии со стороны европейских держав и Японии, пытаясь устранить китайское вмешатель­ство во внутренние дела, корейский двор проявил заинтересованность в развитии отношений с Россией.

Официальные дипломатические контакты между государствами на­чались после подписания в июле 1884 г. российско-корейского мирного договора, через несколько месяцев в пределы России королем Коджоном была направлена миссия[5]. Документ является свидетельством того, как Корея, стремясь избавиться от многовековой опеки со стороны Китая, начинала укреплять свои взаимоотношения с Россией. Появление карты вскоре после подписания договора является подтверждением того факта, что это была первая попытка Кореи составить представление о соседнем государстве — России.

В тексте карты имеются описания жизни и быта корейских посе­ленцев, бежавших в начале 60-х гг. XIX столетия от нищеты, голода и притеснений со стороны чиновничества в поисках лучшей доли в пределы России. Королевский двор стал более терпимо относиться к факту присутствия корейцев за границей, что еще недавно было строго запрещено, а нарушители подвергались суровому наказанию. Побудительным мотивом изменения отношения к эмигрантам были собственные интересы: использовать их для сбора информации раз­ведывательного характера о соседних государствах, а также попытать­ся взимать налоги в казну.

Помимо собственно географических на карте представлены сведе­ния о растениях, животных и других естественнонаучных достопри­мечательностях Приморья, о событиях из истории взаимоотношений России, Кореи и Китая. Карта могла быть использована современни­ками для уточнения параметров пограничной линии, изучения состо­яния российско-китайских приграничных отношений, анализа погра­ничного вопроса[6]. На ней отображены военные объекты, приведены количественные характеристики охранных войск, оборонительные сооружения пограничных территорий. По свидетельству сотрудников библиотеки Чансогак Академии корееведения, хранителей раритетно­го документа, она является одной из немногих, если не единственной цветной картой, отображающей военные реалии иностранных госу­дарств [9, с. 59], — сопредельных Китая и России.

Промышленные предприятия, система транспортного сообщения, связь, развитое портовое хозяйство в городах российского Приморья представлены на страницах карты. В тексте имеются сведения о полити­ческой, экономической жизни северной страны, недавно появившейся на дальневосточных рубежах и формирующей стратегию взаимоотношений с соседними государствами. Сам документ, считает корейский исследова­тель, — это «доклад о продвижении Великой России на Восток», представ­ленный вниманию правителя Кореи [9, с.



[1] Ли — мера длины, одна корейская ли (миля) равняется 0,393 км, китайская — около 0,516 км.

[2] ЙИ Ху — общее название северных тунгусо-маньчжурских народов, проживав­ших на территории современного Приморья и Приамурья. Корейский исследо­ватель считает, что в тексте упоминаются маньчжуры [8, с. 31].

[3] Между тем корейский перевод текста гласит:«[Тогда русские] изгнали Ху, утвер­див [в этих местах] свой народ» [8, с. 49]. Корейский вариант перевода текста карты дает трактовку ШК, как «свой народ», т.е. расселили здесь русских, что, по нашему мнению, неверно, поскольку корейцы — авторы текста — не могли писать о русских, как о «своем народе».

[4] А вот как переводит этот отрывок корейский исследователь: «Русские, полагая, что [местные] намерены погубить их (!?) народ, изгнали всех жителей Ху. А для того, чтобы защитить свой (!?) народ, возвели лагерь, [разместив в нем] охран­ные войска». [8, с. 49]. Здесь также присутствует неправильная, на наш взгляд, трактовка термина ШК, в корейском переводе текста карты как «их народ», «свой народ», т.е. русские.

[5] Архивные документы свидетельствуют о том, что побудительным мотивом от­правления Коджоном миссии было также стремление ускорить ратификацию подписанного российско-корейского договора и дополнить его пунктами о сухо­путной приграничной торговле [2, с. 86].

[6] Информационное содержание текста позволяет отметить некоторое превосход­ство и первенство текстового изложения над картой, непосредственно-чувствен­ного восприятия и описания пространства и событий времени над его абстрак­тно-картографическим изображением.

Источник: https://cyberleninka.ru/article/n/koreyskaya-karta-rossiyskogo-primorya-aguk-yodzhido-unikalnyy-istochnik-xix-v-o-rannem-periode-istorii-russko-koreyskih-otnosheniy

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »