Ян Вон Сик. Лена

lib50Ян Вон Сик – поэт, прозаик, переводчик. Родился в 1932 году в провинции Южный Пхенан Северной Кореи. Окончил операторский факультет ВГИКа(Москва, 1959 г.) Долгое время работал оператором и режиссером документальных фильмов на студии “Казахфильм”. Печатался в литературных журналах, газетах, сборниках. Член Союза писателей, член Союза кинематографистов. Работает зам. главного редактора газеты “Коре Ильбо”. Живет в Алматы.

ЛЕНА

Повесть

1952 год на исходе… На заснеженных улицах Москвы, в общественном траспорте, в багажниках проезжавших машин, у пешеходов все чаще можно было видеть пахучие зеленые елки. В празднично убранных магазинах и на лотках шла бойкая торговля яркими новогодними игрушками и подарками, везде стало многолюдней, чем обычно. И без того шумная, суетная Москва была оживлена ощущением грядущего новогоднего праздника. Студенческие общежития тоже переменились, оживленней сделались разговоры в вестибюлях, осветились улыбкой молодые лица и даже топот ног по коридору, казалось, был не такой, как обычно, а радостный и трепетный, в ожидании Нового года.

Многие студенты разъехались в подмосковные городки и деревни, чтобы встретить праздник с родными и близкими, а те, кому ехать было далеко и накладно, а порой и некуда, сколачивали свои компании. Своя компания – это приятели, сокурсники, знакомые с других факультетов или вузов. В опустевшей общаге в это время грубая комендантша особенно бдит за правилами “Внутреннего распорядка”.

Донсик совсем недавно приехал учиться в Москву из Северной Кореи и первый раз в жизни встречал Новый год по-европейски, вернее, по-русскому обычаю. Он еще не владел русским языком, за исключением нескольких отрывочных фраз, – все, что его окружало, было непонятным и от того на душе он ощущал тоску.

Лена предложила ему поехать на праздник к ее родителям в Тамбовскую область, что было не так далеко от Москвы. С помощью жестов, она с трудом объяснила Донсику свое приглашение, Тот лишь смущенно улыбался и качал головой, старался найти подходящие слова, чтобы объяснить, почему не может принять приглашение и поехать с ней, хотя очень, очень хочет. Наконец, он трудом вымолвил “нельзя”. Лена недоуменно и огорченно смотрела на парня. Донсик страдал от своей беспомощности объяснить этой красивой русской девушке, что на самом деле ему решительно нельзя ехать с Леной в тамбовскую деревню. Порядок и условия его пребывания в Советском Союзе предписывали как иностранному гражданину не выезжать за пределы Москвы без разрешения ОВИРа и корейского посольства. Донсик боялся, что в случае, если он нарушит установленный порядок, его тут же отправят обратно домой. Все это он не мог сказать Лене. А девушке представлялось до смешного просто: почему бы не взять с собой этого симпатичного парня и не познакомить его с русской природой? Кроме того, ей доставляло удовольствие покровительствовать над Донсиком, еще совсем недавно хлебнувшим военного лиха. Она чувствовала, что нравится ему, да и сам Донсик был симпатичным стройным парнем, хотя и слишком худым, почти изможденным, как ей казалось, что в свою очередь вызывало в ней сочувствие и почти материнскую опеку. К тому же Лена была абсолютно уверена, что ее родители будут рады их приезду и знакомству с иностранным гражданином далекой, почти мифической Кореи.

Лена была единственной дочерью, среднюю школу окончила с золотой медалью, учеба давалась легко, и поступление в МГУ не было для нее чрезмерным напряжением. Конечно, отказ Донсика составить ей компанию в новогодние праздники огорчил ее, она решила, что Донсик слишком стеснителен и хочет встретить Новый год со своими товарищами-корейцами. Но ей было необходимо ехать в деревню, – ведь это была первая ее поездка к родителям после поступления в самый престижный вуз страны.

До Нового года оставалось три дня, когда Донсик вновь встретился с Леной. Рано утром девушка постучалась в дверь общежитской комнаты, где жил Донсик. Было еще очень рано, и на робкий стук никто из жильцов не отозвался. Благо, на ключ дверь была не заперта, и Лена сама вошла и разбудила Донсика, который оторопело смотрел на нее, соображая, не снится ли ему это. Наконец сообразил, что реальность видимого явления несомненна, попытался подняться с постели, прикрываясь одеялом,, но Лена жестами старалась объяснить Донсику, что она немедленно уходит, уезжает к родителям и забежала на минуту, чтобы проститься.

Донсик, прижимая к груди одеяло, смущенно только повторял “хорошо”, “хорошо”, “далеко”,палли (быстрее) “плиди”, “холос’о”, “холосо”?.. Лену потешала растерянность и смущение Донсика, и она, как маленького ребенка, погладила его “по смуглому плечу, добавила, чтобы он не скучал, что скоро вернется… Когда она уже выходила из комнаты, Донсик вдогонку выпалил: “Наслои пути”, – на что Лена улыбнулась и приветливо поиграла пальчиками.

Донсик воспринимал знакомство с Леной как счастливую случайность, выпавшую ему по Божьей воле… А после ее визита в общагу, когда она села на краешек его постели и какими неповторимыми глазами смотрела на него и какой нежностью светились ее синие глаза, он готов был признаться, что счастлив до глубины души.

С Леной Донсик познакомился в библиотеке общаги, хотя они учились в разных вузах – она в МГУ, а Донсик во ВГИКе, но жили в одном комплексе общежитий, принадлежавших МГУ. В то время после зачисления на операторский факультет Всесоюзного института кинематографии, Донсик каждый вечер до закрытия библиотеки, делая маленькие набеги в буфет, чтобы выпить стакан сладкого чая с бутербродом, упорно штудировал корейско-русские словари, чтобы побыстрее освоить хотя бы минимальный запас слов для разговорного общения. Каждый день он с одержимостью честолюбивого юноши переписывал чужие конспекты, поскольку почти не понимал, что говорил преподаватель на лекциях, улавливая и осознавая лишь смысл отдельных слов. Фразы и текст лекций были ему не доступны, были общим звуковым фоном неизвестной языковой среды. Как говорили в киношных кругах – один “ryp-гур”… Кроме того, необходимо было прочесть и усвоить рекомендованные фрагменты учебной литературы по тем многочисленным предметам, что обязательны по программе обучения на факультете, а здесь многое было специфично, непонятно из-за множества терминов и словесных формул. Все это требовало не просто времени, а огромного напряжения интеллектуальных усилий. Поэтому исключались всякие прогулки, знакомство с городом, с магазинами, наполненными интересными, соблазнительными товарами… Даже со своими земляками, которых в общаге было немного, Донсик общался урывками, по случаю, где-нибудь в коридорах общаги, в душевой, или на кухне, куда изредка собирались корейцы, чтобы приготовить что-нибудь привычное, родное, корейское

блюдо…

Общага, старая общага МГУ была на Стромынке, около парка “Сокольники” и предназначалась для студентов из других городов СССР и иностранных граждан-студентов по квотам договоров о культурном обмене и помощи в научных областях. В основном это были представители

соцстран из европейских сателлитов СССР.

В библиотеке всегда, даже в воскресенье, можно было посидеть, найти необходимую литературу, словари, справочный материал на многих языках мира, поэтому это место пользовалось большим успехом у инограждан. В тот день в библиотеке было немноголюдно. Донсик пыхтел, переписывая конспект сокурсника по “марксистско-ленинской эстетике”, то и дело спотыкаясь на каждом слове, с трудом разбирая почерк. Через два стола сзади Донсика сидела, склонившись над книгой, русская девушка, но он стеснялся обратиться к ней, боясь, что не сможет объяснить ей причину своего затруднения.

Просидев еще минут пять, Донсик, преодолев робость, все же подошел к девушке: – Здласите! Скасите, пасялиста, чито эта?… – И осторожно, словно боясь дотронуться до строки конспекта, показал место, где не мог разобрать слова текста. Девушка подняла голову, взглянув на Донсика. перевела взгляд на указанное место в конспекте, спросила:

– Вам нужен смысл этого слова?..

– Да, нету, как цитати – закивал Донсик.

– Тождественность.

– А, а… тозе-синаст – старался повторить за ней произношение Донсик. Девушка едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, таким смешным показалось ей произнесенное Донсиком. Но она сдержалась и еще раз, разделяя слоги произнесла:

– Тож-дест-вен-ность,… тож-дест-вен-ность… То есть – одинаковость, совпадение по смыслу… Понимаете?..

Донсик улыбался, пытался старательно повторить слово “тождественность”, но ни смысл слова, ни его произношение никак не давались ему… Некоторые звуки русского языка отсутствовали в корейском, такие, как “жэ”, “эл” и другие… По крайней мере, многие звуки никак не давались с первого-раза без забавных искажений.

И как ни пыталась девушка, раздельно, усердно артикулируя произношение каждой буквы слова “тождественность”, показать Донсйку, как это должно звучать, проку было мало… Донсик покрылся испариной от старания, но выходило все не так, как надо…

Наконец, девушка оставила попытки с ходу обучить произношению этого молодого корейца и переменила тему:

– Как Вас зовут? – спросила девушка, осторожно притронувшись к руке Донсика.

– Донг, Донг… – произнес Донсик вглядываясь в глаза девушки…

Теперь она уже попала в зону неловкости по части произношения.

– Дон?.. Дон?.. Джон?.. – вглядывалась девушка в глаза Донсика. Тот мотал головой в знак отрицания и повторял: – Донг-сик… Донг-сик…

– В общем, Джон…

– Донг-сик, – мотал головой парень, но вскоре сдался:

– Харасо, харасо… Дон. Джон…

– А меня – Лена, – и она указательным пальцем ткнула себя в грудь…

– Ре-на. Рена…- говорил Донсик.

– Да нет же! – улыбалась девушка. – Лена! Лена! Лена?!

Донсик еще старательнее произносил ее имя, но язык не подчинялся нужной артикуляции как ни старался, а все выходило вместо “Лена” – “Рена”…

Случайное знакомство, видимо, удовлетворило обе стороны шутливым препирательством и непосредственностью молодости…

Донсик решил, что проводит Лену на пятый этаж общаги, а именно его занимали девушки, а потом уже спустится к себе на третий этаж, где квартировали иностранцы. Но получилось иначе. Лена решительно заявила, что она проводит Донсика до его комнаты и будет впредь знать, где его найти, а в дальнейшем будет по мере возможности, помогать Донсику осваивать русский язык и литературу, ибо это ее специальность, а время она найдет… Донсик, хотя и не многое понял в ее тщательно и раздельно произнесенной речи, однако уяснил, что у него появился прекрасный покровитель в чужой стране.

И на следующий день, и в дальнейшем Лена приходила к нему, помогала переписывать конспекты красивым, четким почерком и затем уходила с ним вместе в институт – он во ВГИК, она в МГУ. Пока они шли длинными коридорами общаги, Лена учила его правильному произношению русских слов и словосочетаний. Донсик значительно продвинулся в освоении русского языка, многое понимал в лекциях на слух, хотя до свободного общения было еще далеко.

1953 год стал знаменательным для Донсика и его соотечественников: в июне закончилась никому ненужная Корейская война, братоубийственная, не принесшая ни одной из сторон победы, расколовшая страну и народ на два противоборствующих лагеря. Три года лилась кровь. Власти Северной Кореи при помощи советских советников и лично Сталина развязали эту войну, названную Отечественной. Задолго до начала военных действий советники СССР и руководство Народной армии Северной Кореи разработали стратегию молниеносного захвата южной части Корейского полуострова.

Война началась, как и было предусмотрено программой блиц-крига, в воскресенье в пять часов утра массированными действиями всех родов войск при поддержке советской авиации и танков. Расчет был на то, что в воскресные дни офицерский состав и солдаты получали увольнения для отдыха, за исключением дежурных служб Американского военного корпуса и немногочисленных южнокорейских национальных сил самообороны. Сломив сравнительно слабые дежурные части на демаркационной линии, Народная армия Северной Кореи быстро продвигалась вглубь Юга. Уже на третий день после внезапного нападения, северо-корейцы вошли в столицу Сеул. Решающую роль в успехе военных действий отводили опытным дивизиям, заранее выведенным из Китая, где они участвовали на стороне генерала Чанкайши. Северокорейская пропаганда усиленно распространяла слухи, что ударную мощь Народной Кореи составляли всего три дивизии. Однако уже в первые дни войны на передовые линии были выставлены семь полных дивизий, хорошо обученных и оснащенных вооружением.

Подготовка их велась в полном секрете под руководством советских военных специалистов. Сотни городов и тысячисел превратились в руины, в этой гражданской войне погибло около двух миллионов корейцев, сотни тысяч стали калеками, сотни тысяч детей осиротели.

Перед самым началом войны Донсик заканчивал среднюю школу и сдавал госэкзамены в своем родном городе. Оставалось выдержать лишь два экзамена и получить аттестат о полном среднем образовании. Он мечтал стать физиком и мысленно уже собирался в дорогу, чтобы поступить в Пхеньянский политехнический институт. Донсик был общественником – вожаком местного союза демократической молодежи в школе, писал юношеские восторженные стихи. И не удивительно, что в первые же дни военных действий он одним из первых подал заявление с просьбой направить его на фронт.

Донсик безоговорочно верил правительственной пропаганде, что это “заокеанские враги”, “американские империалисты” и их южнокорейские прислужники и марионетки вероломно напали на его Родину – Народную демократическую Корею из подлой зависти к ее успехам в социалистическом строительстве. Сердце Донсика кипело праведным гневом, и он готов был отдать жизнь, не раздумывая, за свободу и процветание Родины.

К счастью, его направили не в пехотные части, где потери были просто огромны, а в технический отряд, а затем в артиллерийский .полк. Учли, видимо, его склонность к точным наукам. Эта случайность определила его судьбу – остаться живым…

Передовые части северокорейцев стремительно продвигались на. юг полуострова, несмотря на значительные потери в живой силе и технике. Девиз был – победа во что бы то ни стало! Пусть больше половины погибнет, зато оставшиеся живыми будут жить в царстве справедливости и свободы!

Готовить резервы и восполнять значительные потери приходилось на ходу: обучать новобранцев новому делу кое-как, в основном обращению с оружием, упуская тактику и стратегию ведения боя, умение сохранить жизнь под обстрелом или под авиационным налетом. Поэтому на одном месте долго не задерживались и занятия по военному делу были короткими. Вчерашние школьники, по существу, дети из сел и деревень, умевшие пользоваться разве что граблями да тяпками, не могли глубоко усвоить с ходу военную науку. Военные кровавые будни быстро выкашивали эту молодую поросль нации.

Донсику поручили сразу две должности: радиста и вычислителя стрельбы. И то и другое было внове и давалось с трудом. По команде ротного командира нужно было вычислить на основании трех факторов – расстояния, угла направления и скорости снаряда траекторию и, быстро вычислив, выкрикнуть наводчику цифровые данные, а после выстрела быстро, в считанные секунды, дать поправку и снова ждать результата…

Ему довольно скоро присвоили сержантское звание за успехи в этих двух военных профессиях и назначили помощником командира роты. Как правило, артиллеристы редко принимают участие в рукопашных боях. Самые сильные и опасные удары принимают передовые части пехоты, а артиллерия остается во втором-третьем эшелоне. Может быть, поэтому Донсику и его товарищам удалось остаться живыми. Хотя и у них были потери: почти ежедневно от артобстрелов противника и авианалетов погибали товарищи, однокашники и односельчане. Из тех, кто был набран в пехотные части, почти никто не вернулся. Да и Донсику хватило военного лиха. Впервые он попал в переплет в Сеуле, где его полк 9-й дивизии на несколько дней расположился на оставленной южнокорейской базе на окраине города. В полдень, когда солдаты и офицеры обедали, а другие находились в казармах, послышался глухой далекий звук самолета. И почти сразу на корпуса казарм одна за другой посыпались бомбы, сброшенные прицельно грозным бомбардировщиком В-29. Две бомбы попали в корпус, где находился Донсик. Страшный грохот разрыва потряс все пространство. Пламя и клубы пыли заполнили все комнаты и рвались через окна наружу. Его отбросило к двери. Он не помнил, как оказался во дворе, как бежал в толпе таких же объятых ужасом солдат и офицеров. Толькокогда перестали падать бомбы и стал слышен треск горящего дерева в разрушенных казармах, Донсик пришел в себя и побежал вместе со всеми вытаскивать из обломков раненых и убитых. В этот день погибли многие из его полка. Конечно, Донсик понимал, что в любой миг шальная пуля или осколок могли подписать- ему смертный приговор, но Бог миловал… Однажды бомба попала в окоп, где сидел со своим наводчиком Донсик. Их завалило землей так, что пришлось откапывать. Его легко контузило, а наводчик был мертв. Но один случай Донсик со страхом вспоминал еще долго и после окончания войны, да и до конца жизни не смог бы забыть. Его артиллерийский полк расположился на юго-восточной стороне реки Нактон.

Почти всю Корею контролировала Северокорейская Народная армия. Но два южнокорейских города – Пусан и Тегу не могли взять, несмотря на предпринимаемые, атаки, Американское командование и южнокорейские войска, оставив большую часть территории, укрепили свои позиции в этой части страны и были полны решимости остановитьнаступление северокорейцев. До Пусана оставалось несколько десятков километров. Самые, сильные ударные частисеверокорейцев предприняли отчаянную попытку продвинуться вперед, но безуспешно. Командующий Седьмой американской армией генерал Макартур быстро сориентировался и броском десантников с флангов отрезалнаступавшие части противника. Таким образом Инчон и Сеул оказались на стороне южнокорейских войск, открывалась возможность держать в окружении самые боеспособные части северокорейцев и продвигаться на север, лишив и х возможности доставки боеприпасов и продовольствия, поскольку превосходство в воздухе было на сторонеамериканской авиации.

В этом “мешке” Донсик потерял своего лучшего друга – Чолсу… Они возвращались в свою часть, передав командованию дивизии секретный пакет. Уже сгущались сумерки, и яркие звезды усыпали небосвод. От рисовых чеков поднимался легкий туман и веяло сыростью. Идти приходилось по кромке рисовых чеков, то и дело перепрыгивая через трупы убитых. Когда они уже вышли на дорогу, внезапно раздался выстрел откуда-то сзади, глухой и короткий. Чолсу вскрикнул и тяжело рухнул, Донсик. как и учили его. тотчас прижался к земле, ожидая стрельбы. Но все было тихо. Только хриплые стоны Чолсу слышались сзади. Донсик подполз к другу, Он лежал ничком, подвернув правую руку и хрипло повторял:

– Донсик, Донсик, я, наверное, умираю, так мне плохо… Если сможешь, прикрой меня землей, чтобы не валяться, как эти… эти… убитые. Родителям ничего не говори, пожалуйста… – Донсик перевернул его на спину… Из груди Чолсу толчками лилась густая, липкая кровь, вся гимнастерка была пропитана ею. Слезы лились сами из глаз Донсика, он волоком дотащил тело друга до небольшой ложбины. Чолсу уже не дышал. Тщетно тормошил его Донсик. Судьба сказала свое зловещее слово. Чолсу был единственным сыном своих родителей. Талантливым пианистом-самоучкой. Они мечтали вместе после войны написать хорошую песню.

Наутро Чолсу похоронили на небольшом придорожном холме. Без оружейного салюта. Потом 40 дней и ночей дивизия с тяжелыми боями пробивалась из окружения на север, Донсику повезло и на этот раз – его часть, потеряв четыре пятых личного состава и все тяжелое вооружение, все же вырвалась из огненного кольца.

Донсик воочию увидел войну, гибель сотен и тысяч своих сверстников, молодых, так и не познавших радостей жизни, увидел разрушение городов, деревень, слезы и горе и не мог понять: зачем это нужно? Он не сомневался, что поступает честно и по совести, служит святому делу защиты Родины, выполняет высокий долг перед социалистическим Отечеством, убивая своих соплеменников, таких же корейцев как и он, только “нехороших”, посягнувших на социалистическое государство. Лишь много позже к нему пришло понимание всего происходящего.

Все, что окружало его сейчас в столице СССР Москве, было интересно, все было внове, необычно: люди, быт, нравы, пища, шумная жизнь громадного европейского города. Ему так хотелось поскорее освоить язык этой страны, познать обычаи и нравы ее граждан, ее жизнь, пока еще непонятную и таинственную, непохожую на ту. что была ему известна прежде.

Донсик добирался в Москву через Маньчжурию на поезде две недели. Отобранных для учебы в СССР молодых солдат и офицеров построили на плацу. Представители правительственной комиссии проходили вдоль строя и по списку называли фамилии и названия специальностей, которые надлежало освоить в советских вузах. Донсику досталась необычная специальность -кинооператорский факультет престижного, единственного в СССР – Всесоюзного государственного института кинематографии. Естественно, Донсик и понятия не имел, что это за специальность, знал только, что связана с кино.

От небольшой пограничной станции Отпор, что на границе с Китаем, начался их путь в новую жизнь. С самого начала пути Донсик твердо решил, что не будет упускать малейшей возможности изучать русский язык всеми способами, в том числе и по надписям на станциях. На первой же остановке ему приспичило сходить в туалет. Еще перед остановкой Донсик отыскал и старательно выучил в разговорнике фразу: “Где находится уборная?” Этот вопрос он постоянно мысленно повторял и тотчас выпалил первому попавшемуся на перроне мужику в железнодорожной куртке. Мужик чуть было не рассмеялся от ломаного произношения, но через секунду сообразил, что от него хотят, и махнул рукой в сторону приземистой кирпичной избушки в конце перрона. Донсик так обрадовался, что его поняли с первой же попытки, что решил – не составит труда освоить русский язык за месяц-полтора, и помчался во весь дух, куда показал ему мужик,

Но, когда Донсик добежал до цели – остановился озадаченный: общественная уборная имела две двери. Над одной из них суриком нарисована жирная буква “М”, а над другой “Ж”, похожие на иероглифы неизвестного языка. Решение пришло быстро “М” – значит “мадам”, а “Ж” – “жентльмен” – из опыта изучения английского языка в школе выходило вроде бы так… Только Донсик сунул голову в дверь, где справляют нужду “жентльмены”, как чуть не лишился чувств. Сидящая там женщина закричала диким голосом. Как выскочил из уборной, как мчался вдоль всего поезда, Донсик не помнил, пока не очутился в своем вагоне на верхней полке. Пришел в себя через несколько минут, когда поезд набирал уже ход и станция осталась позади Несколько успокоившись, он поделился своими приключениями с товарищами. Вот тут-то было веселье! Приятели просто катались от смеха.

С этого дня Донсик решил вести дневник, записывая примечательные особенности дорожных будней, записывая названия станций, сооружений, чтобы к приезду в Москву уже иметь некоторый словарный запас. На следующей станции Донсик переписал в дневник слово “КИПЯТОК”, написанное крупными буквами на стене длинного пакгауза. На другой станции это слово было написано на небольшом строении вроде багажного хранилища. Донсик аккуратно записал и его. На третьей станции это слово также крупными буквами было написано на станционном здании… Черт возьми! Эти русские называют подряд трижды свои станции “Кипяток”! Только с помощью карты, которую он попросил у старшего по вагону, Донсик выяснил, что станции назывались иначе, а кипяток – горячая вода.

Когда сообщили, что поезд приближается к Москве, всех охватило волнение. Приятели Донсика, более его наслышанные о столице мира, сердце всей России – Москве, с почтением рассказывали много хорошего.

Посланцы демократической Кореи были одеты в армейские френчи, гражданские костюмы самого простого покроя из черного или синего сатина, что-то вроде шаровар и белые рубашки с короткими рукавами. Все это было далеко не первой свежести, помялось от долгой дороги и лежания на жестких нарах. Правда, перед тем, как отправить молодых воинов на учебу в СССР им дали по костюму – это были рабочие военные формы, присланные из ГДР. Китель, напоминающий знаменитый сталинский, с глухим воротом, карманами и галифе с широкими отворотами и глубокими карманами. Материал добротный, серо-зеленого цвета. Костюмы на худых и малорослых корейских пареньках выглядели не ахти как, но все были довольны – раньше не приходилось носить одежду добротного качества. Но формы на всех не хватило, и некоторые были одеты в сатиновые шаровары и белые рубашки, как уже говорилось, они пытались навести “стрелки” на своих мятых шароварах, усердно разглаживая их кто утюгом, взятым у проводника,кто просто руками, чуть сбрызнув материал водой.., Только ничего путного из этого не получилось. Материал не поддавался утюжке и через пару минут топорщился буграми на коленях.

У большинства ребят в мыслях значительную долю занимали мечты о встречах с русскими девушками. Поэтому все без исключения много внимания уделяли своим прическам, хотя обрасти за дорогу не успели, и прически, как у русских парней, не получалось.

Донсик тоже решил привести себя в порядок и взглянул в купейное зеркало. На него смотрели пытливые глаза молодого человека, почти мальчишки, загорелого до черноты, худого, хотя он и несколько отъелся на казенных дорожных харчах. Донсик остался не очень доволен собой, но смирился, рассудив, что другие ребята не лучше выглядят.

За три года фронтовой жизни Донсик, пожалуй, ни разу не ел до сытости. На фронте кормили, как придется. В основном харч состоял из маленькой чашечки риса пополам с вареной кукурузой и такой же чашки супа – нечто вроде похлебки из кусочков редьки в подсоленной воде. Кому повезет, тот мог выловить маленький кусочек картофеля вместо мяса. А молодой растущий организм мог бы (была бы возможность!) съесть в один присест и целого барашка. Только не было ни баранов, ни даже щуплых цыплят. Поэтому чувство голода не покидало ни на минуту все эти три военных года. Не успеешь Позавтракать, как ждешь не дождешься обеда, а потом ужин. И так изо дня в день…

В поезде от пуза кормили русским борщом с мясом и картофелем. Хлеб давали сколько хочешь – только ешь! На второе каждый день были каши: рисовые, гречневые, пшенные и в таком изобилии, что съесть все было просто трудно. Борщ напоминал родные овощные супы, только обилие овощей, мяса и картофеля было непривычно щедрым, Желудки не привыкли к такому изобилию, и каши приходилось съедать в несколько приемов.

Наконец, настали минуты встречи с Москвой. Для Донсика и его соотечественников Москва была символом надежной силы и братской помощи всем демократическим и народно освободительным движениям на земле. Это был идеал социальной справедливости, свободы труда и мысли. Сколько притягательной силы было в знакомых по рассказам соотечественников словах: Кремль, Красная площадь, Москва-река, Ленинские горы… Здесь был центр коммунистического мира, вожди мирового пролетариата – Ленин, Сталин. Для рядовых корейцев в это время попасть в Москву было чудом, почти невозможной сказкой! Все равно, что достать звезду с неба. Донсику до сих пор не верилось, что это происходит наяву и с ним. Сердце замирало от тревожного счастья.

Поезд медленно прокатился мимо бесконечных станционных строений, многоэтажных домов, маячивших за ними, и остановился на Ярославском вокзале. Посланцев героического корейского народа встречали комсомольские и пионерские организации Москвы, представители посольства Корейской Народно-Демократической Республики. В руках многих встречавших были флажки КНДР, цветы. Корейские посланцы были при боевых орденах и медалях. Пожалуй, не было ни одного корейца без боевых наград – ведь это были вчерашние боевые офицеры, сержанты, солдаты. На груди Донсика блестели, начищенные по этому случаю, два ордена Боевой Славы и медаль за взятие Сеула. Как только он ступил на перрон, к нему тотчас подошла рослая, симпатичная девочка-школьница лет 14 и протянула букет цветов, доверчиво и смущенно улыбаясь, Донсик принял букет и не знал, что дальше делать. Пересилив смущение и неловкость, вымолвил: – Спасиба, спасиба… – и погладил ее по голове. Растроганный теплотой встречи, он хотел выразить ей свою благодарность, сказать что-нибудь хорошее, но только улыбался, не в состоянии вымолвить ни слова…

Первые два дня пребывания в Москве прошли в организационных хлопотах: кого куда поселить, как организовать питание и первоначальное обучение языку, как обеспечить проезд и оплату услуг, обеспечение канцелярскими принадлежностями и учебной литературой. В это время к группе корейцев был приставлен руководитель-переводчик. Но на третий день, когда в основном утрясли организационные вопросы, новоявленных студентов оставили наедине с новой, неизвестной жизнью, Незнание языка было главной, но не единственной трудностью для корейцев.

В буфете незнание языка преодолевалось сравнительно легко. Достаточно было показать пальцем на блюдо или продукт в витрине, как буфетчица, поднаторевшая в общении мимикой и пальцами, подавала то, что просили, брала протянутые деньги и давала сдачу. В столовой было сложнее. Нужно было выбрать в напечатанном листке меню необходимые блюда и на раздаче назвать то, что выбрал для обеда или ужина. Как правило, Донсик занимал очередь на раздачу и начинал переписывать из меню нужные блюда. Дело двигалось медленно, поскольку приходилось не писать, а перерисовывать слова и за это время очередь проходила. Он старательно мысленно произносил названия блюд: “Борщ с мясом”, “Котлеты жареные с картошкой”, “Чай с сахаром” и тому подобное… Но неуверенность в том, что он способен членораздельно и достаточно понятно произнести слова, заставляли его еще раз вставать в хвост очереди, чтобы еще раз хорошенько выучить записанное. Только много позже Донсик сообразил, что можно произносить не все записанное, а говорить коротко: “Борщ, котлеты, чай…” – и тебя поймут. С другим его товарищем было и похуже… Он не понимал значения слов и переписал все первые, вторые блюда и третьи – и все это ему, конечно, выдали… Но вот сьесть все это было выше его сил.

Через пять-шесть дней корейцев вызвали в посольство КНДР и выдали по шестьсот рублей на покупку зимней одеждыи обуви. Донсик положил деньги во внутренний карман френча и посчитал это надежным. Но не суждено было Донсику радоваться обновам… В общагу он возвращался в час “пик”, в переполненном трамвае. Его сдавили со всехсторон и вынесли в середину вагона, где он вцепился обеими руками в

верхние поручни. Уже подъезжая к метро “ВДНХ”, Донсик почувствовал, что кто-то словно оглаживает его грудь и обернулся. Невысокий парнишка в серой кепчонке отпрянул от него и, расталкивая пассажиров локтями, ринулся к выходу. Трамвай дернулся и остановился на остановке. Парень в толпе пассажиров вышел и дал деру… Донсик воспользовался некоторой свободой, ощупал френч и обнаружил прорезанную дыру на уровне внутреннего кармана. Денег, которые приятно ощущались до этого плотной стопкой, не было… Но позвать на помощь пассажиров, закричав: – “Вор! Вор! Держите его!” – он не мог – не знал этих слов, Даже предположить Донсик не мог, что в красной столице мира его так легко обездолят. Представление об идеальной столице справедливости дало трещину. В Корее этого нахального экспроприирования денег просто не существовало. По крайней мере, Донсик с этим не сталкивался.Может быть, потому, что и денег-то у него никогда не было.

В канун Нового года общага опустела Остались только те, кому просто не по карману была поездка к родным: корейцам, китайцам. Все европейские студенты из соцстран уехали на рождество. Настроение у Донсика было подавленное не только из-за отсутствия денег, но без своего ангела-хранителя – Лены он чувствовал себя круглым сиротой, хотя общение с соотечественниками скрасило одиночество. Договорились, что встретят Новый год вчетвером – небольшой новогодний мальчишник у кого-нибудь в комнате. Донсик целый день выполнял роль снабженца, поскольку способностей по приготовлению пищи никогда за собой не знал. В беготне по магазинам он незаметил, как пролетело время – остался без обеда и ужина, был голоден, как волк, но остался доволен собою. В сумках теснились пять бутылок “Столичной”, шампанское, сельдь тихоокеанская, ветчина, овощи и фрукты, словом, почти царская снедь, о которой и не мечталось в голодное военное время.

За стол сели уже в одиннадцатом часу. К их компании присоединился русский парень из Ташкента, которому тоже не “светило счастье” встретить Новый год с родными, Жил он в одной комнате с Донсиком и чувствовал себя хозяином. На этих правах он налил всем по стакану водки, а именно таковы были нормы для выпивок в то время, долго что-то говорил, поглядывая на сотоварищей по застолью, очевидно поздравляя с наступающим Новым годом и желал всем здоровья, благополучия, успехов во всех делах и счастья. Сотрапезники мало что поняли из его новогоднего тоста и ждали команды выпить и закусить. Наконец, парень поднял стакан и пригласил всех последовать его примеру – выпить до дна. Донсик впервые встретился с этим распространенным обычаем, неизвестным в Корее, да и вообще в странах Востока. Он отпил глоток обжигающей, прозрачной, как слеза, водки и хотел поставить стакан на стол, чтобызакусить. Только “тостер” решительно запротестовал и назидательно жестами объяснил, что первый тост нужно пить до дна. Как ни трудно было это сделать, Донсик подчинился и, захлебываясь и обжигаясь крепким напитком,опорожнил стакан, удостоившись одобрения русского парня. Не успел он как следует закусить, как голова его закружилась, все поплыло и задвоилось перед глазами… Но теплая волна разлилась внутри, и все стало вокруг приятным.

Потом пили еще и еще, русский парень, как заправский тамада, произносил тосты, что-то рассказывал, смеялся, но корейские товарищи, не понимая и сотой доли его тирад, кивали головами и вежливо улыбались, изредка перебрасываясь репликами по-корейски. Прямодушный Донсик был решительно пьян и осоловело поглядывал на застолье, своих товарищей, которые оказались хитрее и не пили стаканами, а старались делать вид, что следуют русскому обычаю “пить до дна”, почему и были значительно трезвее Донсика. Завершения новогодней вечеринки Донсик не помнил.

Первый день Нового года Донсик встретил в постели, совсем разбитый, пил холодную воду и опять забывался в похмелье. А русский парень Вася все старался дать ему прослушать магнитофонную запись криков Донсика, когда он ночью мучился от перепоя. После этого Донсик дал зарок не пить водку в компании русских. Но впереди была студенческая жизнь длиною в шесть лет.

Через три дня приехала Лена. Вечером она впорхнула в комнату Донсика, оживленная, веселая и раскрасневшаяся от мороза, Все жильцы были в сборе.

– Привет! С прошедшим Новым годом! Как встретили, ребята? – обратилась Лена ко всем…

Все оживились и дружно ответили:

– Хорошо!

– А ты, Дончик? Как твои дела?

– Харасо. Как у ти?..

– У меня – во! И она подняла большой палец вверх.

– Садитесь за стол. Давайте, давайте, я вас угощу по случаю Нового года. И поставила на стол объемистую сумку, из которой принялась выкладывать на стол всякую домашнюю снедь: пирожки, вареную курицу, сало, конфеты, пирожные, большой кусок домашнего окорока и много чего еще…

– Присаживайтесь к столу и начинайте без меня, а я вам пока поставлю чайник. Давай Дончик, управляйся!

Лена сбросила на стул свое драповое пальто и осталась в белом, нарядном платье с оборками по вороту. Комната стала светлее с ее приходом. Донсику Лена напоминала девушку с обложки журнала “Советский Союз”, которая красовалась на одной из стен классной комнаты еще в Корее. Кто повесил эту обложку с очаровательной, пышущей здоровьем красавицей, Донсик так и не узнал. Но все ребята в классе любовались ею. Лена чем-то на- поминала ту красавицу, только была для Донсика еще красивее. Пронзительные, горящие внутренним огнем глаза, под стремительным разлетом черных бровей, нежный цвет лица с легким румянцем на щеках и прелестными ямочками, когда она вдруг улыбалась, шелковистые темно-русые волосы, разбросанные по плечам – все приводило Донсика в легкую дрожь восторга и обожания.

Когда стол был накрыт и все расселись по местам, Вася предложил выпить вина за счастливое будущее Лены. Донсик даже вздрогнул, памятуя, какие мучения он вынес всего три дня назад, встречая Новый год “по русскому обычаю”… Он, путая русские слова с корейскими, решительно запротестовал, и Лена поддержала его, заявив, что это дружеский ужин и можно вполне обойтись без спиртного. Как ни огорчился Вася, но его доводы не убедили Лену, и он, махнув рукой, принялся за пирог.

Этот вечер был настоящим праздником. Поболтав и выслушав рассказы Лены о ее новогодних встречах с подругами по школе, Донсик проводил Лену до ее комнаты и робко попытался задержать ee чтобы еще немного побыть с нею. Но Лена строго, словно малолетнему, сказала:

– Все, все! Дончик… Спокойной ночи! – и, улыбнувшись, прикрыла за собою дверь.

В ту ночь Донсик долго не мог уснуть, ворочался и до утра провел в какой-то полудреме, где реальные события перемежались с фантасмагорическими видениями его путешествия с Леной по красивейшим местам Кореи, виденным им в фильмах и журналах!..

На передовой линии фронта, где его дивизия вела затяжные оборонительные бой, Донсика и несколько десятков таких же молодых сержантов и офицеров направили в тыл – в Пхеньян. Почти полторы недели шли пешком к столице свободной Кореи – Пхеньяну. На постой и ночлег их распределяли по деревенским домам, обязывая этих бедняков делить последнюю пищу с постояльцами. Никому не было известно, что злополучная “освободительная война” на исходе, что ни одной из сторон она не принесла каких-либо выгод, а унесла около двух миллионов, жизней, оставила миллионы калек и сирот…

В тот день, когда добрались до Пхеньяна и сдали оружие, погоны, короче демобилизовались, пришло сообщение, что война кончилась. Трудно было вообразить облегчение и радость, которую испытали все корейцы. Все вышли на улицы, пели от радости, плясали, кричали: “Мансе! Мансе! Мансе! (Ура!)”. По радио, в газетах с утра до вечера твердили о великой победе над американским империализмом и его прислужниками – сеульскими марионетками благодаря гениальной стратегии и тактике Великого полководца и Вождя корейского народа, дорогого Ким Ир Сена. Мудрое руководство военными действиями Великого кормчего обеспечило блестящую победу Социалистической Родине. Митинги и шествия проводились то тут, то там… славились великая мудрость Вождя Ким Ир Сена.

В Пхеньяне отобранные для направления на учебу прошли еще раз проверку на лояльность к существующему режиму: социальное происхождение, общественная работа, поведение в школе и на фронте, одним словом, дотошно перетряхнули всю недолгую жизнь в поисках неблагонадежности. Донсик, как и другие парни, прошел собеседование, медицинскую комиссию, сдал несложные экзамены по истории КПСС, истории Кореи и СССР, по математике и русскому языку (по этому предмету экзаменаторы заставляли произнести несколько слов по-русски после того, как их произносили сами). Все это Донсик проскочил успешно, и на следующий день им объявили, что они поедут на учебу в СССР в разные города Союза, в разные вузы, чтобы получить необходимые специальности. Вот тогда-то и произошла памятная для Донсика процедура на плацу, когда объявили, кто куда направляется. Многие откровенно радовались, что поедут за границу, но Донсик не особенно ликовал. Сказывалась усталость после трехлетнего лихолетья и напряжение, к тому же он чувствовал себя неуверенно – как там в чужой среде, сумеет ли он оправдать доверие Родины? Хотел бы побыть хоть немного дома с родными и близкими. Раз партия доверила и приказала: “Надо!” – Донсик обязан был ответить, не задумываясь: “Есть!..” И последовать, куда послали. В городе Ыджу была школа подготовки студентов, направленных для учебы за границей. Раньше там готовили специалистов различных разведслужб, отсюда и расположение этой спецшколы на границе с Маньчжурией, на северо-западе КНДР. На полпути от Пхеньяна к Ыджу находилась родная деревня Донсика, родной дом. Если пребывание на учебе в Союзе растянется как минимум на 5-6 лет, то непременно нужно заглянуть к родителям, чтобы хотя бы попрощаться перед дорогой. Так Донсик и решил, что по дороге в спецшколу обязательно заедет в родную деревню…

За три фронтовых года Донсик не написал родителям ни одного письма, отчасти из-за напряженности военной жизни, но по преимуществу следуя наивному детскому тщеславию удивить и потрясти родителей и близких неожиданным появлением в доме. Поэтому родные давно потеряли надежду увидеть его живым… Когда Донсик с приятелем, который тоже добирался в спецшколу для подготовки к учебе за границей, заявился во двор родного дома, никто из домочадцев не обратил особого внимания на двух парней в военной форме. Мать стирала во дворе и при появлении юношей устало вытерла о передник мокрые руки и подумала, что Бог послал еще постояльцев на ночлег. Даже вглядываясь в загорелые, худые лица молодых солдат, она не узнала Донсика. Донсик бросился к матери, чтобы обнять ее, но она даже отстранилась, сделав шаг назад. У корейцев не принято бросаться в объятия к незнакомым людям, сдержанность в проявлении эмоций была одним из древних правил приличия…

– Мама! Это я, Донсик! Как ты, здорова ли, мама?

– Ой! Сынок! Ты ли это?.. Господи! Живой! Сынок! – причитала она, обнимая Донсика дрожащими руками…

Слезы радости текли по ее изможденному, постаревшему лицу… Мать все гладила его по спине, плечам, словно ощупывая, все еще не веря счастливой судьбе, вернувшей сына живым и невредимым.

– Господи, живой, живой, сынок… – повторяла она беспрестанно. Наконец, мать пришла в себя, и, оглядываясь по сторонам, запричитала: ” Где отец?., Отец!.. Позовите отца! Донсик вернулся!.. Какое счастье, какое счастье – ты, сынок, живой! Дожили мы до этого святого дня!..” – причитала она… Беспредельная радость матери растрогала Донсика до слез. Он чувствовал себя безмерно виноватым в эту минуту, что не написал и двух строк, о себе. Так и стояли, обнявшись и плача, мать и сын на виду у растерявшегося приятеля и двух оробевших сестричек. Тем временем кликнули отца. Он торопливой походкой, радостный и растерянный от внезапного появления сына, подошел к Донсику и крепко пожал ему руку, и лишь потом обнял его, и нежно похлопал по худой спине, – Вот ты какой стал… Вот ты какой стал… – все повторял он, вглядываясь в сыновьи глаза.

Весть о возвращении Донсика из армии мгновенно облетела деревню… Вскоре вся деревня толпилась во дворе. Все почтительно и радушно приветствовали фронтовика – героя, расспрашивали не видел ли он на фронте их сыновей. Родители зарезали годовалую телку и большую свинью, словно на свадьбу, устроили грандиозное пиршество. Два дня вся деревня столовалась у Донов, расспрашивали Донсика о военной жизни, о вероятности возобновления военных действий, о том, что же выиграли, северяне в результате этой кровопролитной войны… Но об этом спрашивали осторожно, не напрямик.

Всего две ночи он провел в родном доме… Утром третьего дня наступило время прощания… И не на пять-шесть лет, как рассчитывал Донсик, а на многие десятилетия. Больше всех было жалко мать… Она, словно предчувствуя долгую разлуку с любимым первенцем-сыном, все заглядывала ему в глаза, – как там ему придется на чужбине, может быть, можно отказаться от поездки?.. А ночью, когда в доме успокаивались и засыпали, она приходила к его постели, чтобы еще раз побыть рядом. В ее усталых глазах Донсик читал один вопрос: “Когда же, сынок, я снова увижу тебя?..”.

Донсик понимал ее и без слов, но ничего не мог поделать… Приказ есть приказ… Еще учась в школе, Донсик страстно мечтал оказаться в Советском Союзе, но сейчас, наедине с матерью, эта мечта уже не казалась ему столь притягательной, и невольно он желал, чтобы невероятное стечение обстоятельств отодвинуло предстоящий отъезд. Ведь в семье, где одиннадцать детей мал-мала меньше, для старшего, полного сил сына, столько необходимых дел, работы в доме и на поле. Но ничего не произошло, что бы изменило его судьбу, и к полудню он с приятелем, нагруженные съестными припасами в дорогу, отправились дальше – в Ыджу…

Донсик уже привык, что по воскресным дням он обязательно встречался с Леной. В будние дни они тоже виделись иперекидывались парой фраз, но только утром и вечером, поскольку учились в разных вузах, ехали в разные концы города, да и домашние занятия в институтских библиотеках делали эти встречи краткосрочными, почти мимолетными. Зато в воскресные дни был праздник общения. Обычно Лена приходила в субботу вечером к нему в комнату и интересовалась, как идет учеба. Потом самыми простыми словами старалась рассказать о своем рабочем дне, о своих знакомых. Она искренне радовалась, когда Донсику удавалось правильно построить предложение и задать встречный вопрос. Видимо ей нравился его восточный акцент, поскольку она обращала внимание только на смысловые ошибки или речевые несуразицы, которых было предостаточно. Тут уж Лена не давала спуску, по многу раз заставляя Донсика исправлять ошибку, пока он четко, без запинки не произносил фразу правильно. Но бывало, и ее терпение давало сбой. Однажды она в отчаянии даже заплакала; когда после десятикратного повторения Донсику не давалась какая-то фраза. Приятели-корейцы в субботние вечера обычно уходили на танцы, которые устраивались в актовом зале общаги, или в кино, оставляя Донсика наедине с Леной. Это были сказочные часы, когда прогуливаясь по коридору или в комнате, они вели неторопливые беседы-уроки русского языка.

За три месяца пребывания в Москве благодаря Лене Донсик значительно продвинулся как в освоении разговорного русского, так и в чтении текстов – вообще освоился с русским образом жизни. Но ни разу Лена не давала ему повода расслабиться, ни разу не предложила пойти на танцы или в кино, в парк или на каток, Ностальгия по родному дому понемногу отпустила Донсика, все реже он в своих снах посещал родные места. И все же как-то в субботу Лена, прощаясь с Донсиком, сказала:

– Завтра пойдем на каток? А?..

Это было так неожиданно и непривычно, что Донсик онемел, не понимая смысла предложения. Лена по-своему растолковала его молчание и принялась объяснять, жестикулируя:

– Лед, понимаешь?..

– Льет – знаю… – закивал Донсик.

– Так вот, гладкое поле льда – это и есть каток. На коньках катаются, – поясняла Лена,

– Ынг, ынг, харасо, пхойду каток, – заверил Донсик. (Ынг – по-корейски утверждение, согласие).

Каток был недалеко от общежития, минутах в пяти-шести ходьбы. В зимнее время в парке “Сокольники” традиционно заливали каток, и сюда съезжались из окрестных районов множество любителей катания на коньках. Здесь можно было взять коньки на прокат, перекусить в буфете.

К счастью, Донсик еще в Корее немножко катался, правда, на самодельных коньках. В родной деревне обычно когда морозы довольно прочно сковывали осеннюю воду на рисовых чеках, пацанва расчищала от снега ледяную поверхность и получался вполне приличный каток. В местной кузнице родители заказывали для домашних надобностей утварь: ножи, серпы, черпаки, а заодно, если позволяла возможность, то и коньки для детей. Это были очень простые коньки из прямой полоски железа с поперечными планками, в которых пробивались дырочки Для шнурков-веревочек. Вот этими веревочками конь-ки привязывались к ногам, обутым в соломенные лапти.

Однажды на катке появились две городские девчонки в спортивных костюмах с коньками на прекрасных кожаных ботинках. Донсик, как завороженный, смотрел на настоящие коньки, блестящие… Это были дочери одного из местных помещиков, богатого человека. Одной было лет 13-14, как и Донсику, а ее сестра – чуть постарше. Катались они ловко, скользили по льду, делая замысловатые пируэты и развороты. Как завидовал им Донсик! Казалось, что их фигурки были точеными. Все деревенские мальчишки влюбились в них по уши… Среди мальчишек постарше Донсика нашлись шустряки, которые точас вступили с ними в разговор, и девочки, ничуть не смущаясь, запросто разговаривали с ними, смеялись и, очевидно, были довольны вниманием к себе. Но Донсик только издали смотрел на них, не смея приблизиться, не то что заговорить с ними… С тех пор он почти не катался на коньках – противно было одевать старые, самодельные…

И вот сейчас, он впервые одел на ноги настоящие коньки на ботинках,.. Непривычное ощущение сбывшейся детской мечты. При каждом шаге ноги подкашивались, норовили уйти куда-то в сторону, однако Донсик усилием воли преодолел непривычную слабость и, держась за Лену, вышел не лед катка. Три-четыре метра они скользили по льду, но вдруг ноги Донсика словно рванулись сами по себе вперед, и он хлопнулся об лед, завалив за собой и Лену… И оба громко расхохотались от явной неловкости и внутреннего напряжения, сковывавшего обоих приятной близостью друг к другу. Донсик, как мог, быстро вскочил на ноги и стал поднимать со льда Лену. Его словно прошило током, когда он ощутил через тонкий шерстяной свитер Лены ее мягкую грудь. Горячая волна прокатилась через сердце Донсика, ему казалось, что время идет необычайно медленно.

Потом они катались и падали десятки раз, каждый раз заливаясь беспечным, звонким, молодым, беспричинным смехом, и Донсик помогал Лене подняться, но такого яркого, пронзительного ощущения радостной, горячей теплоты Донсику не довелось больше ощутить. То первое чувство близости желанного девичьего тела обожгло сознание Донсика и все остальное казалось уже не столь пронзительным.

Часа через два катания Донсик уже прилично освоил коньки и мог бы без опеки Лены кататься самостоятельно. До этого Донсик никогда не ощущал таких счастливых минут. Что это?.. Он не мог понять, что с ним происходит. Почему в его душе смятение? Мысль о Лене сводила егос ума. Не увидев ее два-три дня, он не находил себе места… Но как ни пытался думать только об учебе, ничего у него не получалось… Но пойти к ней в комнату, узнать, в чем дело, почему она, как прежде, не приходит к нему, Донсик тоже не решался, боясь выглядеть навязчивым.

Все эти дни он старался пораньше вернуться после занятий в свою комнату и с нетерпением ждал появления Лены.

Китайский иероглиф “любовь” состоит из двух начертаний: первый обозначает “получать”, а второй “душа”, “сердце”. Значит, рассуждал Донсик, любовь – это получать душу и сердце, а раз получать, значит, нужно своему избраннику или избраннице отдать душу и сердце… Значит, любовь – это взаимное дарение – дать и получить душу и сердце, Знает ли она, догадывается ли, как он скучает без нее? Да и скучает ли она также без него?.. Человек.- единственное существо разумного мира – обречен на потребность отдавать и получать теплые, ласковые слова, искренние, добрые улыбки, сочувствие, сострадание. Как в китайском иероглифе “любовь” все это богатство чувств только отдавать и не получать взаимно – тяжко. Гармония – это счастье любви.

Донсик ощущал, что он только получает счастье общения с Леной, ничего не давая взамен. И все это – из-за незнания языка, незнакомого ему уклада русской жизни. Он чувствовал себя ущербным, неполноценным. Перебирая в памяти свой небогатый жизненный опыт, Донсик возвращался в прошлое, где были любвеподобные, инстинктивные, по-детски наивные порывы еще раньше. В школе, в родной деревне, в седьмом классе он вообразил, что влюблен в учительницу-японку, миниатюрную молодую женщину, почти девушку, преподававшую географию. Она об этом и знать не знала и не догадывалась, что была объектом страстного тайного обожания Донсика, который писал тайком наивные любовные стихи в робкой надежде когда-нибудь прочесть их своей возлюбленной.

Когда Донсик жил в Ыджу, в школе подготовки абитуриентов, отправлявшихся на учебу за границу, случилась еще одна любовная история. Вместе со своими сверстниками Донсик квартировал в частном доме небольшой деревушки. Дом из двух маленьких комнатушек – собственно даже одной комнаты, разгороженной надвое ширмой, меньшую из которых занимали Донсик с товарищем, В большей располагались хозяева – две женщины, мать и дочь лет двадцати двух. По корейским обычаям замужнюю женщину легко отличишь по укладке волос: замужние или вдовы носят косы, уложенные кольцом на голове, а девушки спускают их на спину. Хозяйская дочь, судя по прическе, была молодая вдова или в разлуке с мужем, взятым на войну. Это была миловидная, скромная и работящая женщина, которая все время хлопотала по хозяйству и в огороде. Все ребята-квартиранты выказывали ей внимание, заигрывали, пытаясь, как говориться, “подъехать” к ней, но она не отвечала на ухаживания и даже не разговаривала, а лишь смущенно улыбалась и старалась поскорее уйти куда-нибудь.

Спали все на циновках на полу, ни у кого не было даже матрацев, а подушками служили походные вещмешки. Донсику досталось место у самого входа, на границе с половиной хозяев. Перед тем как ложиться спать, хозяева прикрывали дверь перегородки. Так жили несколько дней. Однажды, когда уже все угомонились и заснули, Донсику очень захотелось пить. Он приоткрыл дверь перегородки и негромко попросил воды, поскольку услышал, как перед этим хозяйская дочь принесла ведро воды, громыхнув дужкой ведра. Девушка молча подала чашку, склонив голову, бросила быстрый взгляд на его губы. Кажется, никогда раньше вода не была такой вкусной. Опустошив чашку, Донсик протянул ее хозяйской дочке, кивнув в знак благодарности. Молодая женщина вновь метнула взгляд на Донсика, застенчиво улыбнувшись. Этот быстрый взгляд и улыбка словно прошили Донсика. Все в нем затрепетало от прикосновения к таинствам общения мужчины и женщины. Конечно, это не было любовью с первого взгляда, но что-то вдруг проснулось в нем. Девушка была старше Донсика, не лишена обаяния молодости, неуловимой прелестью веяло от нее. Донсик заметил, что в этот раз хозяйская дочь постелила себе постель рядом с постелью Донсика – так, что их разделяла только тонкая перегородка ширмы. Приятели уже похрапывали, спала и хозяйка в дальнем углу, и лишь призрачный свет полной луны освещал комнату через небольшие окна. Закрывая дверь перегородки, Донсик умышленно оставил ее приоткрытой, хозяйская дочь тоже не стала прикрывать до конца. Наступила тишина, нарушаемая лишь звоном цикад. Как ни пытался уснуть Донсик, сон не приходил. Ему показалось, что девушка тоже не спит. Было слышно ее глубокое взволнованное дыхание. Желание овладело всем существом Донсика. Он протянул невольно руку к двери и еще больше приоткрыл ее. Никакой реакции с той стороны не последовало. Только тишина стала еще напряженней. Донсик как можно дальше протянул руку в створку двери и коснулся горячего плеча девушки. И замер, ожидая отпора. Но ощутил, как она вздрогнула, схватила его руку и прижала к своей груди – ласково и настойчиво. Донсик не раздумывая, пригнувшись, проскользнул на половину хозяев и улегся, рядом с девушкой. У него не было даже самого маленького опыта любовных игр, и все, что он сейчас делал, было во власти инстинкта, а не разума. Он хотел освободить свою руку и изменить позу, так как лег неудачно на край соломенного матраца, и тот неприятно давил на голое тело. Хозяйская дочь все крепче прижимала его руку к своей груди, и Донсик ощущал, как сильно колотится об его ладонь ее сердце, хотя его собственное, кажется, тоже готово выпрыгнуть из груди. Донсик неимоверно страдал, оцепенев и не зная, что же делать дальше…

На другой день Донсик не мог поднять глаз не только на хозяйскую дочь, которая избегала его, но и на своих товарищей. Жгучий стыд преследовал его, неодолимый, липкий, от которого нет возможности избавиться. Казалось, все, даже куры, копавшиеся в куче мусора знали о его неудаче, с укором и презрением глядели на Донсика.

Но у фиаско была и положительная сторона. С этого дня к столу постояльцев стали подавать то вареные початки молодой кукурузы, что было лакомством по тем временам, то салат из огородных овощей и кашу, сдобренную луком. Да и хозяйская дочь, хотя и старалась избегать встречи с Донсиком, но когда невзначай встречалась, кивала ему в знак приветствия и, низко опустив голову, спешила по своим делам. Как ни терзался стыдом Донсик, все проходит. Вскоре их перевели в другую деревню и любовное происшествие стало забываться за другими насущными делами.

С Леной все было иначе. Даже подумать о какой-то близости иной, кроме обычного общения, Донсик не смел. Каждый раз, когда Донсик смотрел на себя в зеркало, он все более утверждался в мысли, что не стоит даже ее мизинца, но, в то же время, ничего не мог с собой поделать – так его тянуло к Лене. Потребность просто смотреть на Лену, слушать ее голос, негромкий звонкий смех была еще больше. Что бы ни думал Донсик в отношении себя, Лена была неизменно ровной и внимательной к нему. Однажды в субботний вечер Юра, сосед по комнате, объявил, что намерен отпраздновать свой день рождения и настоятельно советует ребятам пригласить своих девушек, поскольку и сам будет со своей приятельницей.

Донсик было загрустил из-за того, что стеснялся пригласить Лену, но Юра разрешил эту проблему, вызвавшись сделать это от его имени. Приятельница Юры помогла накрыть стол, появился и магнитофон с танцевальными записями. Вскоре четверо парней и их подруги сидели за столом, и ребята наперебой старались произносить заздравные тосты и шутки. Среди девушек Лена, конечно же, была лучше всех. Донсик отметил даже какое-то ревностное отношение к ней со стороны ребят. Она не манерничала, не отказывалась от выпивки, но пригубив спиртное, ставила свою рюмку на стол. И как ни укоряли ее, как ни уговаривали выпить до дна, Лена, не обижая парней и девиц, оставалась верна своему обычаю не увлекаться питьем. Тогда все перешли на уговоры Донсика, чтобы пил до дна. Ох, уж эта русская навязчивость по части выпивки! Особенно девушки усердствовали в уговорах , конечно , кроме Лены. Самая бойкая девица с веселым вызовом наглядно показала, как нужно ему поступить, и одним махом опрокинула в свой рот почти полный стаканчик водки.

– Ты что? Не мужчина, Донсик?! Давай, как я, – по-русски! – увещевала она, смеясь… Донсик помнил еще печальные последствия встречи Нового года, поэтому сопротивлялся до последней возможности, пока Лена не предложила компромисс: Донсик выпьет вина, и на этом его роль будет завершена. Донсик с благодарностью посмотрел на Лену.

Только Лена понимала его.

Потом начались танцы. Донсик панически боялся, что ему тоже придется танцевать. Ведь он не знал ни одного современного европейского танца и потому остался сидеть за столом, когда все присутствующие принялись выхаживать быстрый фокстрот “Риорита”…’ Лена и здесь упредила его неловкость:

– Давай, я научу тебя танцевать. Это совсем просто! Только нужно слушать музыку, чтобы не терять такт…

Донсик не знал даже, как держать свою партнёршу и встал перед Леной, опустив руки и краснея от неловкости Лена положила его руку на свою талию, а другую на свое плечо и принялась терпеливо объяснять Донсику, как передвигать ноги в такт музыке. Донсик сравнительно легко усвоил танцевальные “па” и танго и фокстрота, благо обладал неплохим музыкальным слухом. Сколько раз при этом он наступал невзначай на ноги Лены – не счесть! Но каждый раз на конфузливое “извинить пожалста” Донсика Лена весело смеялась и ободряла его: “Это пустяки, Донсик! Главное, ты слышишь музыку! Молодец! Молодец!”

Спустя короткое время он научился прилично танцевать и вальс и рок-н-ролл, и тустеп, но до сих пор любимым его танцем осталось “танго”. Кто-то объявил дамский танец. Как понял Донсик, все ребята рассчитывали, что Лена непременно выберет в партнеры кого-нибудь из них. Но Лена подошла к нему, чем, вероятно, огорчила остальных парней. И хотя Донсик впервые танцевал вальс, тем не менее предпочтение Лены настолько его воодушевило, что он интуитивно, доверяясь едва заметным посылам Лены довольно прилично станцевал этот танец, чем заслужил искреннее восхищение Лены:

– Да ты, оказывается, все умеешь! Притворяешься только незнайкой!

Конечно, и на этот раз Донсик нечаянно наступил на ноги Лены, но она только ободряла его:

– Ничего, нормально, Донсик, прекрасно!

Когда стали расходиться, Донсику стало вдруг жалко Лену и себя, конечно… Лена могла бы пользоваться большим успехом у красавцев-парней, не ему чета… Но она терпеливо нянчится с невзрачным наивным корейцем, который и говорить-то толком не умеет… “Но почему?” – вопрошал Донсик и не находил ответа…

Молва, что Донсик увлекся русской девушкой быстро распространилась во всех пределах корейского землячества и по институту. Хотя в институте это никого не шокировало, ведь это был привилегированный институт, единственный в Союзе и даже в мире, где учились у мастеров представители почти всех стран, с которыми у Союза были идеологические точки соприкосновения.

Здесь дружили, влюблялись и жили вместе люди разных национальностей, и дружба Донсика с Леной не была темой пересудов. Другое дело в корейском землячестве. По советским законам иностранцам на территории Союза запрещалось иметь какие-либо политические организации, заниматься агитацией, вести какую-либо пропаганду. Разрешались землячества – нечто вроде национальных клубов при посольствах, культурных центрах, или просто в общежитиях, где можно было просто поболтать, выпить с приятелями по чашечке кофе, почитать на родном языке газеты и журналы с родины… Но корейское землячество, кстати, каки китайское, было скорее партийной ячейкой студентов-корейцев, где пристально следили за каждым шагом любого корейца. Система доносительства и слежки за соседом, приятелем, товарищем по работе или учебе было уже тогда чрезвычайно развита и доведена до совершенства. Поэтому Донсик ни минуты не сомневался, что его дружеские отношения с Леной давным-давно в сфере внимания соответствующих “компетентных” товарищей в корейском посольстве. Землячество возглавлял один из высокопоставленных советников посольства, скорее всего сотрудник контрразведки. Прошло несколько дней после вечеринки, как председатель землячества отозвал Донсика поговорить “тет-а-тет”, когда Донсик, как и положено, пришел в посольство отметиться, отчитаться и получить деньги на расходы. “Говорят, товарищ Донсик пользуется большим успехом у русских девушек?.. Не будет ли это увлечение мешать Вашей учебе?” – вежливо осведомился председатель землячества…

Это было предупреждение, которое имело продолжение. На одном из собраний землячества в посольстве, после разбора одного из отстающих (были и такие), глава землячества рассказал такую байку, явно намекая на дружбу Донсика с Леной и адресуя ему рецепт и оргвыводы этой воспитательной акции, изредка бросая взгляды в сторону Донсика. “Один корейский студент подружился с русской девушкой и очень желал завоевать ее симпатию. Чтобы этого добиться, студент красочно описывал девушке, какая прекрасная страна Корея, где изобилие всего: красот природы и пищи, одежды, а народ вежливый и культурный. Когда обычная дружба молодых людей перешла в любовь, девушка решилась вручить свою судьбу избраннику. Но наш студент испугался, потому, что было слишком много проблем, чтобы иностранку увезти на родину, в Корею. Чтобы отбить охоту у девушки ехать в Корею, наш студент стал убеждать ее в обратном, что Корея маленькая, бедная страна, отсталая и бескультурная. Кроме того, еда там сильно отличается от привычной европейской кухни. Например, там нет хлеба, молока, даже не всегда бывают мясо и картошка. Что ты там будешь есть? Тем более, что мои родители живут в глухой деревне. Там едят в основном пшенную кашу с соей. Наш студент, чтобы убедить невесту в правоте своих слов, достал как-то пасту сои и сварил с нею кашу, подсыпал песочку, чтобы на зубах скрипел и предложил девушке: “Если это съешь и не будешь огорчена, я выполню свое обещание и возьму тебя в Корею”. Но, видимо, девушка действительно сильно влюбилась в нашего студента и. хоть и со слезами на глазах, но все съела. Вот теперь как он выполнит свое обещание?.. – вопрошал рассказчик. – Таким образом, студент опозорил нацию, нашу страну, дискредитировал себя в глазах другого великого народа! Чтобы избежать такой ситуации, самый верный способ не связываться во время учебы с иностранками! – заключил председатель землячества. Учиться и только учиться, как можно лучше и больше! Это наш долг перед Родиной и партией. Партия и народ свободной Кореи послали вас сюда учиться, а не для того, чтобы заниматься любовью, тем более с иностранками!” – завершил свою байку главный земляк.

Однажды в комнату Донсика влетел его приятель Ендюн, возбужденный сверх меры, взъерошенный, как воробей.

– Слушай! Я только что поцеловал одну девушку!

– Да, ну! Как это ты поцеловал?..

– Как, как! Как парень девушку целует!

– Как в кино целуются, что ли?

– Ну, да! Как же еще?..

Донсик даже помыслить не мог о том, чтобы поцеловать Лену, а руки ее держал только на танцах и когда катались на катке.

Прошла холодная русская зима. Приближался женский праздник – День 8 марта. В Корее его тоже отмечали, но Донсику не приходилось поздравлять какую-нибудь девушку с этим праздником. Правда, однажды он поздравил с праздником свою мать, но она к поздравлению отнеслась с иронией и отшутилась, что скоро каждый день будем праздновать: то день рождения, то день мужчин, то сестер, то племянников, работать будет некогда… И в этом был свой резон: в 1946 году правительственным Указом объявили равноправие женщин и мужчин, но в чем заключается это новое равноправие мать так и не поняла, ибо на деле все оставалось как заведено вековыми традициями, которые никто и не думал менять.

В общаге к Дню 8-го марта готовились с пристрастием, особенно иностранные студенты, ибо для них это было нечто новое. В комнате Донсика каждый вечер оживленно обсуждали, как отметить праздник, закупали припасы: фрукты, вино и водку, коробки шоколадных конфет.

Среди студентов в ходу было такое определение: “Что такое стипендия? Это когда ждешь целый месяц, а кончается за один день”. И это было справедливо. Мало кому удавалось, не одалживаясь у своих более обеспеченных сокурсников. Конечно, не все иностранные студенты были так бедны, как корейские. Европейские были в лучшем положении, у них стипендии превышали в полтора-два раза, они могли позволить себе на каникулы съездить домой и вернуться с достаточным запасом денег. Многие из них нередко фарцевали, обменивая западную валюту, пластинки с записями модных ансамблей, шмотки, духи, марки. Для корейцев такой статьи доходов на мелком бизнесе просто быть не могло. Рассчитывать приходилось только на себя, на свою смекалку в экономии на самом необходимом и нередко в ущерб здоровью.

Донсику после того, как его ограбили в трамвае, пришлось очень туго, потому, что и занять, практически, было не у кого, благо сокурсники в складчину ссудили ему необходимую сумму, которую он только-только наполовину сумел погасить. Лена, словно догадываясь о денежных затруднениях Донсика, позволяла ему тратиться только на кино и мороженое, но солидные траты в Большой театр, на концерты или в цирк всегда брала на себя, поясняя ему, что это культурное мероприятие она организует сама, и поэтому обязана сама нести расходы. На этот раз Донсик твердо решил расщедриться и купил красивую шерстяную китайскую кофточку и набор духов “Красная Москва” в красивой коробке с изображением Красной площади и Кремля. На это ушла треть стипендии, но он остался доволен, только тревога, понравится ли это Лене, не покидала его. Необходимо было теперь подписать поздравительную открытку. Вот с этим делом было труднее, чем выбрать в магазине подарок. Донсик долго ломал голову и, наконец, решил, что поздравление лучше всего будет в корейском стиле: образно и символично. Получился такой текст: “Дорогая Лена! Поздравляю с женским днем Восьмое марта! Желаю много, много счастья и здоровье быка!” В Корее такое пожелание вызвало бы только благодарность, ибо бык – символ здоровья, крепости и мощи. Здоровье быка – эталон жизненных сил. Правда, и в русском языке бытует этот эталон, ведь говорят же про человека: здоров, как бык! Поэтому для Донсика не было ничего предосудительного в таком образном пожелании здоровья любимому человеку. Он остался доволен собой: получилось и коротко и символично.

В это время в минуту заглянул приятель курсом старше, который, считался знающим человеком и не раз наставлял Донсика по части русских обычаев и нравов,

– Посмотри-ка, нет ли ошибок в моем поздравлении? – обратился к нему Донсик. Приятель внимательно прочел, шевеля губами, и заверил, что ошибок нет,

– Только почему ты пишешь здоровье быка?.. Ведь ты поздравляешь и обращаешься к девушке?.. По-моему, это неправильно. .Нужно писать “корова” – ведь она женского рода, как и положено в русском языке”.

Донсика этот простой довод убедил, и.он тут же на новой открытке написал по-новому: “Дорогая Лена! Поздравляю тебя с женским днем 8-го марта! Будь здорова, как корова!”

Накануне праздника вечером Донсик постучался в комнату, где с тремя подругами жила Лена. Смущаясь и весь внутренне сьежившись, Донсик преподнес подарки Лене со словами: – “От всего сердца тебе к празднику!”

Подружки Лены зааплодировали, тотчас принялись рассматривать подарок: нюхать духи, примерять на себя кофточку, смущая вконец растерявшегося Донсика:

– А нам когда будет подарок?.. Я тоже такой хочу! По всему было видно, что подарок Лене понравился.

– Зачем дарить такие дорогие подарки?.. Можно было бы ограничиться и поздравительной открыткой. Не день рождения же у меня.

Она взяла открытку и пробежала глазами и вдруг прыснула со смеху, схватившись за живот, все не могла справиться с приступом смеха. Одна из подруг вырвала из рук Лены открытку, догадавшись, что в ней-то кроется причина безудержного веселья. Когда она прочла поздравление, то широко открыла рот и, чуть не захлебываясь, расхохоталась громче всех, А Лена хохотала с новым приступом, так, что слезы выступили на глазах. Донсик понял, что что-то он сморозил.

– Будь здорова,-как корова! Нет, такого нарочно не придумаешь!

Девчата еще громче принялись хохотать, хватая друг друга, опрокидываясь на кровать. Вконец обескураженный Донсик хотел уже ретироваться подобру-поздорову, как Лена подскочила к нему, обняла и поцеловала его в щеку.

– Какой ты умница! – говорила Лена. Такого ни один юморист не придумает! Ай да Дончик!

В этот день он был бесконечно счастлив. Вечером в актовом зале общаги был традиционный экспресс-концерт силами студентов, танцы, буфеты работали на час дольше обычного. Все девушки по случаю праздника были нарядными -одна лучше другой, но Лена выглядела лучше всех. Кругом парни были под стать девушкам нарядны и представительны, в костюмах, при модных галстуках, блестящих полуботинках, выглядели франтами и женихами, У Донсика был один скромный темно-синий дешевый костюмчик, единственный на будни и праздники. Но настроение было превосходным, и танцевал он уже прилично, не стесняясь и не робея перед фокстротами и вальсами, не говоря уже о любимом танго. Лена танцевала только с Донсиком или со своими подругами, Один из претендентов на танец с Леной был до нахальства настойчив, уговаривая ее потанцевать с ним. Это был иностранец, румын или болгарин, весьма симпатичный, самоуверенный, отлично одетый. Говорил бойко, не затрудняясь, хотя и с сильным акцентом, но много лучше Донсика. постоянно отпуская шутки и улыбаясь, показывал ровный ряд великолепных зубов, что Донсику почему-то особенно не нравилось.

Когда вечер подходил к завершению и многие уже ушмыгнули в свои комнаты, чтобы быть в узком кругу друзей. Лена с Донсйком, не сговариваясь, тоже отправились наверх восвояси, этот приставала и нахал увязался за ними. Он о чем-то спрашивал Лену, и вскоре завязался горячий разговор-диспут, смысл которого Донсик даже не пытался уловить. Ревность вдруг завладела всем его существом так, что он не соображал и ощущал только, как горячий, липкий, противный туман изнутри растекался по телу. Сначала он отстал oт спорящих, потом поднялся по параллельной лестнице почти бегом на свой этаж и юркнул в свою комнату, повалился на свою кровать и, уставившись в пыльный плафон потолочного светильника, принялся рассуждать о своем незавидном, печальном положении. Он терзался ревностью, но вскоре в дверь постучали и почти тотчас в комнату впорхнула Лена так решительно, что Донсик сконфузился словно его застукали за чем-то постыдным. Лена, покрасневшая от негодования, быстро подошла к Донсику и, глядя прямо в глаза, спросила:

– Ну, что с тобой, Донсик?.. Куда ты делся?.. Потихоньку, тихой сапой ушмыгнул и разлеживаешься… А я ищу, ищу тебя по коридорам…

Донсик только жалко улыбнулся. Он был неспособен как-либо оправдаться, словно начисто забыл все русские слова. Он понял, как был неправ, помыслив об измене Лены, и только через долгих три минуты, показавшиеся вечностью, промолвил, глядя себе под ноги:

– Я нехорошо, нехорошо делал… Прости, пожалуйста…

– Ну ладно, забудем, – сказала Лена. – Если хочешь, пойдем посидим в нашей комнате с девочками, отметим праздник. У нас шикарный торт и кофе арабский…

Донсик проводил ее до комнаты, но войти отказался, сославшись, что должен с товарищами непременно встретиться. Уже прощаясь, он неловко оправдался:

– Я подумал, что это твой парень, и не хотел мешать…

– Глупости! Ты хоть раз видел меня с ним?.. Он спросил, я ответила, объяснила ему. Он начал спорить, я доказывать, в чем он не прав. Что тут такого? А ты улизнул, и привет… Это неприлично, бросать даму с незнакомым мужчиной… И она примирительно улыбнулась, от чего Донсику стало вдруг необычайно легко.

– Хорошо. Больше не буду так, – еле вымолвил он.

– Да, – обернулась Лена, уже приоткрыв дверь комнаты, – в ближайшие несколько дней я не смогу приходить к тебе – у нас экзамены. И не вздумай ревновать!

В ту ночь Донсик долго не мог уснуть, хотя его приятели довольно рано вернулись с праздничных вечеринок. Он все думал: какая хорошая девушка Лена, умная, все понимающая, как прекрасны ее глаза, руки, как она непринужденно держится в любой компании…

Ему далеко до нее… Может быть даже, как до звезд, которыми можно любоваться в темную ночь, но потрогать их, прижать к себе невозможно… Как прав великий Гете, утверждавший, что пока на небе звезды, пока на земле цветы, а в наших сердцах любовь, мы, люди, можем быть счастливы. Вот и в его, Донсика, сердце родилась любовь, покаеще беспомощная, хрупкая, беззащитная перед всеми бедами сложного огромного мира, но которая растет и крепнет с каж- дым днем, с каждой минутой, каждым мгновением, и он, Донсик, обязан сберечь ее, оградить от случайных и роковых бед, чтобы она расцвела и стала опорой в жизни и ему самому и Лене… Да, и Лене, хотя он еще и не уверен, что его любовь ей нужна и бесконечно дорога, как ему. Какое счастье, что в его жизнь вошла эта прекрасная девушка Лена! Любовь – великая благодать для человека, самая большая творческая сила! Человек рождается в любви и умирает, любя. Если ты никого не любишь, если тебя никто не любит, значит, для счастья нет жизненной силы. Так рассуждал Донсик в тот вечер и ночь, и лишь перед утром заснул.

Снилось ему, что он летит над землей в яркий солнечный день, а под ним проплывают знакомые с детства места:родная речка; где он ловил гольянов, сосна, скособоченная ветром, а вот и родной дом… Только почему-то сиротливо-пустой… Нет во дворе ни матери, ни сестер, что всегда крутятся возле нее… Нет и отца, ремонтирующего крестьянский инструмент… Пусто… Словно все вдруг исчезли внезапно… Но и в других дворах нет никого, и на двух коротких улицах, поросших травой-муравой, – ни души… А Донсик летит и летит, словно облако, гонимое попутным ветром, и не в силах воспротивиться этому неудержимому движению, остановиться хотя бы на миг, чтобы вдохнуть пьянящего воздуха родной деревни, чтобы хоть коснуться рукой щербатого дверного косяка родного дома… Увы! Он ничего не может сделать! Ни вздохнуть, ни остановиться даже на мгновение… И куда его несет?..

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »